Глава 40. Общественная позиция

В 1908 году Блок все больше отходит от символизма. В марте в Театральном клубе на Литейном он прочел свою первую публичную лекцию; из нее впоследствии выросла большая статья "О театре", напечатанная в "Золотом руне". Первая и большая ее часть обращена к современному театру и полна сокрушительной критики; вторая устремлена к будущему и вдохновлена верой в рождение нового народного театра. Блок утверждает: "Интеллигентная театральная публика наших дней, скучающая, равнодушная и пресыщенная толпа - обречена смерти. Наше время - переходное; на всех перекрестках подстерегает нас тоска. Каждому из нас нужно остаться одному, как шест в снежном поле, растратить душу, закручиниться и не знать, куда пойти, стать "нищим духом". И тогда откроется единственная дорога - "дорога к делу". "Может быть, - восклицает он, - вся наша борьба есть борьба за цельность жизни против двойственности эстетики"".

Презрительно отбрасывая "эстетическую" формулу "искусство для искусства", автор ставит утилитарный вопрос: нужен или не нужен театр! И отвечает на него вдохновенным славословием театра. "Театр, это - сама плоть искусства, та высокая область, в которой "слово становится плотью"... Именно в театре искусству надлежит столкнуться с самою жизнью, которая неизменно певуча, богата, разнообразна. Современному, обреченному обществу театр не нужен, но идет буря, уже мечутся в воздухе ласточки, наступает обновление искусства: рождается народный театр. Он будет театром больших страстей и потрясающих событий".

Как удивительно напоминают эти новые взгляды Блока сентенции Чернышевского, который в 60-х годах прошлого столетия яростно выступал против чистого искусства. И призывал лишь к такому искусству, которое будет вскрывать "язвы общества" и "призывать к революции". С ненавистью революционеры-демократы относился к писателям и поэтам, которые описывали лишь красоту жизни. Как презрительно относился Чернышевский к поэзии Фета, говоря, что такие стихи может писать и лошадь. 

"Не сегодня-завтра постучится в двери наших театров уже не эта пресыщенная толпа современной интеллигенции, а новая, живая, требовательная, дерзкая. Будем готовы встретить эту юность". На этой высокой, восторженной ноте заканчивает Блок статью. Блок разрушает эстетику во имя новой "прекрасной пользы".

А в конце 1908 года, 13 ноября Александр Блока выступает с докладом «Народ и интеллигенция» в Религиозно-философском обществе. Он стал определённым итогом его исканий на тему отношений интеллигенции и народа и вызвал бурную дискуссию. 

Поводом для выступления стала полемика вокруг доклада Германа Баронова «О демотеизме» (обожествления народа в «Исповеди» Максима Горького). Баронов, опираясь отождествлял мировоззрение Горького с мировоззрением социал-демократов, в частности Луначарского, и упрекал их в обожествлении народа, отождествлении религиозного процесса с хозяйственным.

Баронов писал: "Любит он (Горький, П.Р.) ту же Россию, которую любим и мы, но иной и непонятной любовью. Его герои, в которых живет его любовь, – чужие нам; это – молчаливые люди «себе на уме», с усмешкой, сулящей неизвестное. Горький по духу – не интеллигент; «мы» любим одно, но разной любовью; и от разлагающих ядов «нашей» любви у него есть противоядие – «здоровая кровь». Баронов говорил о том, что не следует обоготворять народа.

Блок не стал опровергать положения Баронова по существу, но сосредоточился на анализе отношений между интеллигенцией и народом. Он считал эти отношения не только ненормальными, но и содержащими «нечто жуткое». По мнению поэта, интеллигенция и народ — две реальности, взаимно не понимающие друг друга в самом основном. Это «полтораста миллионов с одной стороны и несколько сот тысяч — с другой»; люди, взаимно не понимающие друг друга в самом существенном.
Блок утверждал, что интеллигенция всё более пропитывается «волею к смерти», а народ искони носит в себе «волю к жизни». Поэт видел в отношениях интеллигенции и народа трагический тупик, безвыходность.

Впервые этот доклад был опубликован в журнале «Золотое руно» в 1909 году (№1) под заглавием «Россия и интеллигенция». А в 1919 году «Алконост» издал его вместе с другими статьями Блока отдельной книжкой.

Доклад Блока вызвал широкую дискуссию, было много с ним несогласных. Например, Георгий Чулков отмечал, что в работе присутствует пессимизм, который ему не понравился.

Георгий Чулков писал о своих разногласиях с Блоком: "Таких «взрывов» в наших отношениях было три. Первый – это письмо Блока о Соловьеве; второй – отречение Блока от «мистического анархизма»; третий – спор наш об интеллигенции и народе. Вот это последнее столкновение произошло в 1908 году по поводу доклада Блока «Интеллигенция и народ», прочитанного им сначала в Религиозно-философском обществе, а потом в «Литературном обществе»... Мне был неприятен в его докладе тот невыносимый удушающий пессимизм, которым веяло от всего этого мистического косноязычия. Я тогда же устно и печатно возражал Блоку..."

А в декабре 1908 года Блок вынужден был выступить на ту же тему повторно - с разъяснениями и дополнениями:
"На доклад мой, озаглавленный "Народ и интеллигенция", было сделано очень много возражений, устных и печатных. То, о чем я буду говорить сегодня, представляет развитие все той же темы...
Я думаю, что в сердцах людей последних поколений залегло неотступное чувство катастрофы, вызванное чрезмерным накоплением реальнейших фактов... Совершенно понятно, что люди стремятся всячески заглушить это чувство, стремятся как бы отбить свою память, о чем-то не думать, полагать, что все идет своим путем, игнорировать факты, так или иначе напоминающие о том, что уже было и что еще будет...
Словом, как будто, современные люди нашли около себя бомбу; всякий ведет себя так, как велит ему его темперамент; одни вскрывают обойму, пытаясь разрядить снаряд; другие только смотрят, выпучив от страха глаза, и думают, завертится она или не завертится, разорвется или не разорвется; третьи притворяются, что ровно ничего не произошло, что круглая штука, лежащая на столике, вовсе не бомба, а так себе - большой апельсин, а все совершающееся - только чья-то милая шутка; четвертые, наконец, спасаются бегством, все время стараясь устроиться так, чтобы их не упрекнули в нарушении приличий или не уличили в трусости.
Однако никто не шутил, никто не хотел ни напугать, ни позабавить. История, та самая история, которая, говорят, сводится попросту к политической экономии, взяла да и положила нам на стол настоящую бомбу...

Когда я заговорил о разрыве между Россией и интеллигенцией, более всего поразил меня удивительный оптимизм большинства возражений: до того удивительный, что приходит в голову, не скрывается ли за ним самый отчаянный пессимизм? Говорил я о смерти, мне отвечали, что болезнь излечима. Вспоминались слова умирающего Ивана Ильича у Толстого: "Дело не в блуждающей почке, а в жизни и смерти". Я говорил о расколе, мне говорили, что нет раскола, да и нечему раскалываться...
Страшно слышать: "Болезнь излечима, болезни нет, мы сами - все можем". Когда ступишь ногой на муравейник, муравьи начинают немедленно восстанавливать разрушенное; через несколько часов им кажется, что никто не разрушал их благополучия. Они - в своей вечной работе, в своем чувстве всепоправимости, в ощущении вечного прогресса, - как во сне... И вдруг нога лесного зверя, который десять лет ходил на водопой мимо муравейника, ступает в самую середину его...

Люди культуры, сторонники прогресса, отборные интеллигенты - с пеной у рта строят машины, двигают вперед науку, в тайной злобе, стараясь забыть и не слушать гул стихий земных и подземных, пробуждающийся то там, то здесь. И только иногда, просыпаясь, озираясь кругом себя, - они видят ту же землю, - проклятую, до времени спокойную, - и смотрят на нее как на какое-то театральное представление, как на нелепую, но увлекательную сказку.

Есть другие люди, для которых земля не сказка, но чудесная быль, которые знают стихию и сами вышли из нее, - "стихийные люди". Они спокойны, как она, до времени, и деятельность их, до времени, подобна легким, предупреждающим подземным толчкам. Они знают, что "всему свое время и время всякой вещи под небом; время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное; время убивать и время врачевать; время разрушать и время строить" (Экклезиаст).
Какой-то земной промысел им нужней и родней промышленности и культуры. Они тоже пребывают во сне. Но их сон непохож на наши сны, так же, как поля России непохожи на блистательную суетню Невского проспекта.

Мы видим во сне и мечтаем наяву, как улетим от земли на машине, как с помощью радия исследуем недра земного и своего тела, как достигнем северного полюса и последним синтетическим усилием ума подчиним вселенную единому верховному закону.

Они видят сны и создают легенды, не отделяющиеся от земли... Земля с ними, и они с землей, их не различить на ее лоне, и кажется порою, что и холм живой, и дерево живое, и церковь живая, как сам мужик - живой. Только все на этой равнине еще спит, а когда двинется, - все, как есть, пойдет: пойдут мужики, пойдут рощи по склонам, и церкви, воплощенные Богородицы, пойдут с холмов, и озера выступят из берегов, и реки обратятся вспять; и пойдет вся земля...
   
Так или иначе - мы переживаем страшный кризис. Мы еще не знаем в точности - каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа. Мы видим себя уже как бы на фоне зарева, на легком, кружевном аэроплане, высоко над землею; а под нами - громыхающая и огнедышащая гора, по которой за тучами пепла ползут, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы".
 
Разъяснения и дополнения были впервые опубликованы в сокращенном виде в "Нашей газете", 1909, 6 января; полностью - в альманахе "Италии". СПб., 1909.

Георгий Чулков выступил с принципиальными возражениями. В статье «Memento mori» (декабрь 1908) он писал, что Блок глубоко ошибался, приписывая всей интеллигенции такие черты, как «индивидуализм, эстетизм и отчаяние». Чулков настаивал, что эти темы, напротив, являются признаками декадентства, которое полярно по отношению к подлинной интеллигенции.

***
«Между мной и Лениным было большое несходство. Он подходил ко всем вопросам как практик и как человек, обладающий огромной ясностью тактического ума и поистине гениального политика, я же подходил ко всему, как артистическая натура, как назвал меня как-то Ильич». Но это было так и не так, как пишет Анатолий Васильевич. Ведь потому Луначарского очень ценил Владимир Ильич, что тот был, прежде всего, боец. А боец он был искусный  и очень. Статьи Воинова в газете «Вперёд» читала вся русская эмиграция, его статьи играли огромную роль в борьбе с меньшевиками  уже  в 1904-1906 годах. Лепешинский вспоминает: «Великолепные, точные, отчеканенные формулировки Владимира Ильича и блестящие фейерверки политической мысли Воинова положительно расстраивали ряды меньшевиков».

Сбылись предсказания Владимира Короленко, который ещё в начале 1920-х гг. неоднократно предупреждал Луначарского, к чему могут привести массовые внесудебные расстрелы, подавление оппозиции и ущемление гражданских прав и свобод.