Где соринка, а где бревно в глазу...

Малая бухта Анапы, это  место для тех, кто устал от «понаехов» с полотенцами, оккупирующих каждый сантиметр Центрального пляжа. Здесь нет шезлонгов за тучу рубликов и выше, нет аниматоров в костюмах крокодилов и жирафов и запаха шаурмы, смешанного с потом и дешёвым солнцезащитным кремом. Здесь просто галька, бетонная площадка, просто море и просто люди. Или всё же  не очень простые?
Как оказалось однажды...

Виктор лежал на лежаке, раскинув руки в стороны, и напоминал морскую звезду, которую забыли повесить на стену в туалете тёщи. Он впервые за эту весну и начало лета позволил себе роскошь никуда не спешить. Закончилась долгая, как лекция по философии, зима. Отшумела весна с её аллергией и авитаминозом. И вот он, долгожданный июнь, ласковое море, и главное, никто не дёргает!

— Эххх, хорошо-то как!, — пробормотал Виктор, переворачиваясь на живот и подставляя солнцу спину, которая требовала этого уже месяцев пять...

Пляж был полупустой. Ранний час, вода ещё бодрящая, хотя для курорта слово «бодрящая» означает «температура, как парное молоко, но ветерок с моря дует». В бухте, помимо Виктора, обитали на этот момент: старушка, которая каждые пять минут окуналась по шею и вылезала обратно с таким видом, будто спасала тонущего; две вязальщицы в панамах размером с зонтики для коктейлей; и здоровенный мужик, который спал на животе, издавая звуки, похожие на перемалывание гравия...
Да еще группка жизнерадостных женщин-подружек, хохочущих всё время, пока не уйдут домой...

Виктор как раз почти  задремал, когда услышал знакомый голос. Такой голос забыть невозможно,  он напоминает звук ведра с гвоздями, которое катят по металлическому листу. Словоохотливый, чуть сиплый, с южнорусскими «гэканьями» и абсолютной уверенностью в том, что любой прохожий мечтает услышать его историю жизни.
Это был Филя!

— Витя! Сто лет, сто зим! А я гляжу,  ты или не ты? Спина знакомая. Твоя спина! — голос раздался прямо над ухом.

Виктор приоткрыл один глаз, затем второй. Над ним стояла гора. Нет,  гора не в геологическом смысле. Филя,  мужик простой, без житейских хитростей, но с пищевыми привычками обжоры из средневекового замка. За зиму, видимо, он не просто спал, как медведь в берлоге, а интенсивно наедал бока. За прошедшие полгода он приобрёл небольшой  дополнительный подбородок,  третий по счёту и живот, который требовал отдельного паспорта...

— Филя! Здорово! — Виктор приподнялся на локтях, щурясь от солнца. — Ты откуда? Я думал, ты в прошлом году в Рязань подался!

— Из Рязани я, из Рязани недавно! — гордо кивнул Филя. — Но зиму мы были  в другом регионе. Очень дальнем! Там такая спячка... — он запнулся, подбирая слово, — такой зимний режим был! Месяц назад только проснулся!

— В прямом смысле? — уточнил Виктор осторожно.

— В прямом! — не заметил иронии Филя. — А это вот, — он театрально отступил в сторону, открывая вид на объект, — сын мой. Денис...

Виктор встал, отряхивая гальку с живота. Перед ним стояло что-то, которое он никак не мог назвать «сыном Фили», потому что в голове тут же возник образ Филлипа Киркорова, если бы того надули насосом, но забыли его потом  выключить. Денису на вид было лет двадцать пять, хотя могло быть и восемнадцать, и тридцать пять,  его телосложение скрадывало любые временные промежутки...

— Очень приятно, — сказал Виктор, протягивая руку. — А я и не знал, что у тебя сын, Филя!

— Да я и сам до недавнего не сильно знал, — хохотнул Филя, хлопнув себя по животу. — Шутка! Конечно, знал. Просто он всё по вахтам, по командировкам. А тут решили вместе отдохнуть. Море, солнце, всё такое!

Денис молчал. Он вообще производил впечатление человека, который научился молчать, потому что любое произнесённое слово потребляет калории, а калории ему явно были нужны для чего-то другого. Его лицо было круглым и безмятежным, как полная луна, внезапно решившая обрасти щетиной. Они обменялись тем самым пресловутым «коротким перекидыванием информацией»: «как дела», «нормально», «как сам», «тоже нормально». За этим последовало синхронное «ну, бывай», но Филя тут же перебил сам себя:

— Всё, мы купаться! Пока, Витя! Ещё поговорим...

И Филя с сыном, словно два бегемота, решивших вспомнить молодость, потопали к воде. Их спуск по металлическим ступенькам к морю напоминал работу старого, неухоженного гидравлического пресса: каждое движение сопровождалось кряхтением, скрипом (у Дениса скрипели колени, хотя пластиковые поручни были абсолютно бесшумны) и громкими всплесками при погружении.

Виктор проводил их взглядом, покачал головой и уже хотел снова лечь, как рядом материализовался ещё один знакомый. Тот, которого все называли «Коля с самокатом», потому что и имя у него было, и  самокат был электрический, и Коля проводил с ним больше времени, чем с женой...

— Ну, привет, старый, — Коля припарковал свой самокат прямо чуть ли не на  Виктора, чудом не заехав тому в пах. — Что новенького?

— Ооо, Коля! Да вот, Филя объявился. С сыном, — Виктор кивнул в сторону моря, где две головы,  большая и очень большая,  мерно подпрыгивали на волнах.

— А-а-а, этот... говорливый? — Коля почесал затылок. — Помню. Он в прошлом году пытался мне доказать, что все  вакцины,  это чипирование от Билла Гейтса через спутники, которые летают на высоте курятника!

— Ну, он мужик простой, — в который раз повторил Виктор защитную формулу. — Словоохотливый только...

— Словоохотливый,  это мягко сказано. Он,  как «говорящий желудок», — Коля плюхнулся рядом, выудил из рюкзака банку холодного кофе и сделал глоток. — Слушай, а ты слышал новость про туристический налог? Говорят, с каждого въезжающего будут брать по сто рублей в день. Я уже придумал бизнес: возить людей в Анапу на тарзанке через наши границы. Чтобы технически они не въезжали, а пролетали. Сертификат оформим,  «Транзитный полёт без посадки на грешную землю!».

Виктор рассмеялся. Коля был ценен именно этим,  способностью из любой, даже самой унылой новости, сделать цирк с самокатами...

— А я вчера в Джемете был, — продолжил Коля, вдохновлённый присутствием внимательного  слушателя. — Там мужик продаёт «носки-невидимки». Так вот, они реально невидимые! Потому что он продаёт пустые пакеты. Я говорю: «Мужик, а где же тут носки?». А он мне: «Ты их не видишь что ли? Значит, точно  работают!». Я и  купил два пакета. Жене подарю!

— Ты идиотик просто, — ласково сказал Виктор.

— Я знаю. Поэтому я и счастлив. Ахах,  ты смотри, — Коля кивнул в сторону самоката, который внезапно замигал красным, — у меня там, кажется,  контроллер полетел. Пойду поковыряюсь...

Коля отошёл к самокату, присел на корточки и начал издавать те характерные звуки, которые издают все мужчины, когда ковыряются в неисправной технике: протяжное «хммм», короткое «ну ети», и победное «а, вот ты где, зараза!». Виктор тем временем снова лёг, прикрыл глаза и начал мысленно составлять список того, что он не сделал за эту зиму. Возглавлял список пункт «научиться играть на баяне или аккордеоне», хотя и того и другого у него не было никогда...

Вода в бухте блестела,  как жидкое серебро. Виктор уже почти опять  погрузился в сладкую полудрёму, когда заметил краем глаза, что Филя с сыном вылезли из воды. Они вылезли так же внезапно, как и залезли. Только что в море плескались две головы,  и вот уже стоят в двух метрах, обтираются полотенцами размером с простыни, и Денис смотрит куда-то в сторону горизонта с выражением лица, которое бывает у коровы, увидевшей поезд. Ни паники, ни интереса,  просто факт существования чего-то....

Виктор собрался было снова поговорить с Колей, который всё ещё ковырялся в самокате и тихо материл производителей «этой китайской херни», но Филя уже направлялся к нему. Шёл он с таким видом, будто нёс на плечах судьбу мира. Или по крайней мере судьбу всей малой бухты Анапы. Его лицо было серьёзно, как у патологоанатома, который нашёл что-то интересное.

— Виктор, — Филя остановился в полуметре, сложил руки на груди и слегка наклонил голову. — Можно тебя на минуту?

— Ну давай, — Виктор сел, поджав ноги. — Что случилось?

— Ты не пьёшь никакие таблетки? — голос Фили стал вкрадчивым, почти ласковым. Этот тон явно был отработан на ком-то более внушаемом. Слово «таблетки» он произнёс с придыханием, будто речь шла о запрещённых веществах.

Виктор поморгал несколько раз, соображая... Вопрос был настолько неожиданным, что он на секунду завис, как старый компьютер, пытающийся загрузить старую «винду».

— В каком смысле? — переспросил он осторожно. — Таблетки от чего? От головы? У меня нет головной боли!

Филя многозначительно поднял указательный палец к небу. Видимо, этот жест должен был означать «сейчас я открою тебе глаза на истинное положение вещей!».

— Я просто  спрашиваю, — продолжал он шёпотом, но таким, который слышали все в радиусе десяти метров, — пьёшь ли ты таблетки от тремора?

Виктор перевёл взгляд с лица Фили на Колю, который, услышав слово «тремор», замер с отвёрткой в руке и теперь с интересом наблюдал за этой сценой. Потом Виктор перевёл взгляд на Дениса. Сын Фили стоял чуть поодаль, держа полотенце на вытянутых руках, и оно полоскалось на ветру,  как белый флаг капитуляции перед здравым смыслом.

— Да нет, — ответил Виктор медленно, подбирая слова, — зачем мне пить таблетки от тремора, если у меня нет никакого  тремора?

Филя тяжело вздохнул. Этот вздох выражал бездну терпения и глубочайшее сожаление о том, что мир вокруг так слеп и не желает лечиться.

— Витя, Витя, — он покачал головой, отчего третий подбородок заколыхался,  как студень на праздничном столе. — Ты не понимаешь!
Их надо пить до!
Не когда уже всё трясётся, а когда только начинается! Профилактикаааа!

— Какая профилактика? — начал злиться Виктор. — У меня ничего и не начиналось!

Филя приблизился ещё на шаг. От него пахло морем, солнцем и чем-то травяным,  видимо, он тоже влился в моду на сборы ромашки и чистотела. Его глаза горели огнём неофита, который только что прочитал умную статью в «Одноклассниках» и теперь чувствует себя доктором наук по знахарству...

— Иначе потом будут такие проблемы, — он развёл руками, показывая масштаб гипотетических проблем, и театрально добавил, — мама не горюй! И будет поздно их принимать. Я тебе,  как человек, который... который...

Он запнулся, видимо, подбирая убедительный титул.

— ...который это хорошо знает, — закончил он туманно, но очень весомо.

Виктор встал. Нога затекла, но это было неважно. Важно было другое: он вдруг почувствовал себя персонажем абсурдного театра, где все говорят на разных языках, но упорно продолжают диалог.

— Филя, — он посмотрел прямо в глаза старому знакомому. — А при чём тут какой-то тремор? Ты можешь объяснить конкретно? Что? Где? Когда?

Филя снова поднял палец. На этот раз он даже не потрудился опустить его,  так и замер в позе древнеримского оратора, вещающего истину.

— Я видел это. Своими глазами. Сегодня. Когда ты стоял у ограды пляжа! А мы подходили к тебе!

— У какой ограды? — Виктор оглянулся назад. Действительно, метрах в десяти была невысокая  ограда с белыми досками и  железными столбами. Он стоял там минут сорок назад...

— Ты стоял, — Филя начал говорить быстрее, его голос зазвучал,  как пулемётная очередь, — и держался за штакетины. И твои пальцы! Твои пальчики,  они так  тряслись! Мелко так, но часто! Классический тремор! Пальцевый. Начальная стадия...

Виктор медленно выдохнул. Он всё ещё не понимал, шутит Филя или нет. Но лицо того было кирпично-серьёзным...

— Филя, — сказал Виктор голосом учителя, объясняющего таблицу умножения особо неодарённому ученику. — Ты не заметил, что у меня в ушах наушники-очки были?

Филя замер. Его палец опустился на сантиметр.

— Какие наушники? — переспросил он.

— Обыкновенные. Беспроводные. Чёрные такие, с  вкладышами. Я слушал музыку! Знаешь, что такое музыка? — Виктору стало весело. — И когда я слушаю музыку, я иногда отбиваю ритм пальцами. Даже не иногда, а почти всегда, да еще и дрыгаю мелко ножкой!Это называется «бывшая привычка музыканта». Я же тебе рассказывал, что в молодости на гитаре играл. В ансамбле. Мы всех  переигрывали на районных концертах...

Филя нахмурился. Его брови сошлись на переносице, создав композицию, напоминающую знак бесконечности.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Я видел, что это тремор. Я в этом разбираюсь!

— Ты разбираешься в треморе? — Виктор уже откровенно улыбался. — А откуда? Ты же электриком работал? На стройке!

— Я много в чём разбираюсь, — обиженно ответил Филя. Он сложил руки на груди, и его живот угрожающе навис над поясом плавок. — Я за зиму много... того... книжек перечитал. И статей. И ролики смотрел. Про здоровье. Про тело. Про энергию...

— Аааа, нуууу,  тогда другое дело, — встрял Коля, который уже бросил самокат и теперь стоял рядом, облокотившись на свой электрический конь. — Если ролики смотрел, то точно совсем уже  профессор. Я тоже после ролика про сборку шкафа ИКЕА считаю себя краснодеревщиком. Хотя в итоге шкаф оказался похож на Пизанскую башню, а все анкерные болты, торчат теперь у соседей из  стены...

— Ты не мешай, — отмахнулся Филя. — Я серьёзно. Витя, я тебе по-дружески. Таблетки есть хорошие. Я могу сказать название. Или посоветовать настойку. Можешь сам сделать! Зверобой, пустырник, корень валерианы,  всё это нервную систему успокаивает. А нервная система, это и есть причина тремора!

— Филя, — терпеливо повторил Виктор, — у меня нет тремора. Смотри!

Он вытянул руки вперёд, ладонями вниз. Пальцы застыли, как каменные статую острова Пасхи...
Ни одного колебания. Руки были настолько неподвижны, что если бы не лёгкое дыхание, Виктора можно было принять за восковую фигуру в музее. Он держал их минуту. Две. Филя молчал, вглядываясь в пальцы с таким напряжением, будто искал там тайный смысл всего бытия.

— Видишь? — спросил Виктор. — Не трясутся!

Филя не сдавался. Он наклонил голову набок и сузил глаза.

— Это сейчас нет, — согласился он нехотя. — Но утром было! Может, адреналин выбросился? Или ты волнуешься, потому что я тебе правду говорю. Это тоже явный  симптом,  отрицание болезни. Первая стадия!

Виктор опустил руки...

— Ты невыносим, — сказал он беззлобно. — Я ремонтирую механические часы. Я тебе говорил об этом. Наручные. Которые с пружинками, винтиками и шпунтиками. Там допуски,  доли миллиметра! Если бы у меня был тремор, я бы все эти пружинки разметал по комнате при  первом же движении. И часы бы превратились в конструктор «Сделай сам, но лучше не надо!». Но я справляюсь. Потому что руки пока ещё,  как сканеры. Понял?

Филя, похоже, не понял. Или понял, но решил не сдаваться. Его лицо приняло выражение, которое бывает у продавцов на рынке, когда они говорят «Вы чё, это ж сорт "Экстра"!» даже в отношении гнилых помидоров...

— Вить, ну не упрямься, — он сделал шаг вперёд и доверительно положил руку на плечо Виктора. — Я же добра желаю. Таблетки, они не страшные. Я сам пью. Для профилактики. От давления. И от тремора тоже, хотя его  у меня нет, но мало ли. А тебе прямо показано!

— Тебе показано, — буркнул Коля, который уже открыл бутылку с газировкой и теперь потягивал её через трубочку, не переставая возиться с самокатом, — Вить, дай ему сдачу! Скажи, что у него копилка для мелочи на животе,  это тоже жуткий симптом!

— Коля, заткнись, — попросил Виктор.

— Молчу-молчу, — Коля поднял свободную руку в жесте капитуляции, но трубочку не выпустил, продолжая шумно втягивать лимонад.

— Я серьёзно, — Филя не убирал руку с плеча. — Ты подумай! Тремор,  это уже первый звоночек. Дальше,  больше! Сначала пальцы, потом голова, потом тебя с инсультом заберут. А я такого хорошего человека не хочу терять...

Виктор сбросил руку Фили с плеча. Не грубо, но твёрдо.

— Филя, блиин, — он почесал переносицу. — Спасибо, конечно, за заботу. Но я сам как-нибудь разберусь со своим здоровьем. Без твоих роликов и зверобойных настоек. И вообще, у меня сейчас есть дела поважнее, чем обсуждать мой несуществующий тремор...

Он сделал шаг в сторону велосипеда, который стоял прислонённый к ограде. Оранжево-красный, с подсохшей грязью на колёсах и седлом, протёртым от длительных поездок...

Филя понял, что теряет слушателя. Его голос зазвучал быстрее, почти панически:

— Ты подумай! Я тебе потом ещё скажу! Или ссылку пришлю! Там хороший канал, дядька всё понятно объясняет! Главное,  начать вовремя! А то потом...

— Всё, Филь, — Виктор уже отрывал велосипед от перил. — Увидимся!

И тут в разговор вмешался третий участник. Денис, до этого молчавший, как партизан на допросе, вдруг подал голос.

— Пап, — сказал он низким, чуть скрипучим голосом, который больше подошёл бы диктору на радио «Шансон», — а можно я ещё искупаюсь? Жарко что-то...

Филя обернулся к сыну, его лицо на секунду потеряло ораторский пафос и приобрело обычное отцовское выражение,  смесь усталости и снисходительности.

— Иди, Денис, иди. Только не долго. И не отплывай далеко...

— Ага, — кивнул Денис и неторопливо потопал к спуску.

Виктор проводил его взглядом. И тут он впервые по-настоящему пригляделся к сыну своего словоохотливого знакомого. До этого он видел его мельком,  огромная фигура на горизонте сознания. Но теперь, когда Денис двигался к воде, медленно и размеренно, как броненосец на мелководье, Виктор понял, что его утренняя доза визуального абсурда была неполной...

Он приоткрыл рот. И надолго забыл его прихлопнуть...

Фигура Дениса была... нет, слово «интересная» тут совсем не подходило. Слово «уникальная» тоже. Скорее,  «античная в своём несовершенстве». Словно природа решила собрать человека из того, что осталось после создания всех остальных...

Широкие плечи?
Нет. У Дениса были узкие плечи. Очень узкие. Настолько узкие, что казалось, будто их спроектировали для подростка, но потом передумали и поставили на корпус от холодильника. Плечи плавно переходили в руки,  толстые, но с тонкими кистями, что выглядело так, будто к колбасам приделали вилки...

Грудь. Ооо, эта грудь!
Виктору стало даже неловко. У Дениса были выраженные грудные железы. Термин, который обычно применяют к женщинам. Причём не к хрупким девушкам, а к дородным, знатным купчихам, которые на картинах Кустодиева пьют чай из блюдечка.

«Сиськи, как у дородной женщины, — пронеслось в голове у Виктора, — с беременностью седьмого месяца». Но он тут же одёрнул себя: нехорошо, некультурно! Однако взгляд уже было не оторвать...

Бока?
Бока у Дениса были гладкие и ровные, но только до пояса. А потом, примерно на уровне того места, где у нормальных людей начинаются тазовые кости, у Дениса был перехват. Нет, не так. Сначала шли гладкие бока, потом,  нечто, напоминающее автомобильную шину, надетую на пояс. Жировой валик, который опоясывал его всюду, как спасательный круг для человека, который никогда не утонет, потому что его вытеснит на  поверхность сам Архимед. И только после этой шины начиналась талия. Если мысленно разделить тело Дениса на равные расстояния от макушки до пяток, талия находилась где-то в нижней трети, уже после того, как должно было бы закончиться всё остальное!

Задница?
Её было почти не видно!
Она скромно пряталась, сжалась, будто стеснялась своего хозяина. По сравнению с величественным животом и грудью, задница Дениса казалась партизаном, который отсиживается в схроне и боится высунуться. Ноги  толстые в бёдрах, и с толстыми  щиколотками, словно у фламинго, который объелся тестом.

Шеи не было вовсе!
Затылок переходил в спину плавно, как спуск с горы, который не предупреждают знаком «Крутой поворот». Голова сидела на туловище так, будто её просто поставили сверху и забыли прикрутить.

И всё это великолепие сейчас  двигалось к воде с достоинством древнеегипетского жреца! Денис взялся за металлический поручень, начал спускаться по ступенькам. Каждая ступенька под ним слегка поскрипывала, хотя поручни были приварены к каменной лестнице ещё, наверное,  в советское время и выдерживали ураганы и толпы.

Виктор стоял с открытым ртом. Он не замечал, что Коля уже давно прекратил пить лимонад и смотрит на него с усмешкой. Он не замечал, что Филя гордо смотрит на сына, видимо, считая его эталоном мужской красоты и здоровья. Он просто смотрел и переваривал увиденное...

Пять минут Виктор простоял с открытым ртом...
Потом всё же закрыл. И первой мыслью, которая посетила его воспалённое сознание, была:

«Филя, дорогушаааааа...»

Мысль эта была бунтарской! Мысль была очень сатирической. Мысль требовала немедленного озвучивания. Но Виктор с трудом сдержался. Только что этот человек, с третьим подбородком и животом, требующим отдельного паспорта, с грудью, которая могла дать фору любой кормящей матери, с боками, которые переливались через плавки,  как дрожжевое тесто через край кастрюли,  только что этот человек учил его сейчас , Виктора, здоровью?

Только что Филя, у которого при ходьбе тряслись щёки (и это было заметно даже безо всяких роликов), рассказал про тремор пальцев? Только что он давал советы про зверобой и пустырник, в то время как его родной сын был живым памятником висцеральному жиру и, возможно, гормональному сбою!

«Филя, дорогуша, — мысленно продолжил Виктор, — а какого ты хрена здоровьем своим и, тем более, сына не занимаешься? Я тебе мог бы сам и не такую речь на медицинскую тему задвинуть. О висцеральном жире, который окружает твои внутренние органы и уже, наверное, душит их по ночам. О женских гормонах, которые явно преобладают у обоих вас, мужиков, судя по распределению жировой ткани. Только поймёте ли вы это? Вот тут уже таблетками поздно лечить. Здесь надо уже караул кричать. И не "тремор", а "караул!"».

Он представил, как зачитывает эту тираду Филе. Как тот выпучивает глаза, как его третий подбородок начинает вибрировать от возмущения. Как Денис, услышав слово «гормоны», наконец поворачивает голову (без шеи, просто поворачивает весь корпус) и смотрит на Виктора с недоумением...

«Не надо, — одёрнул себя Виктор. — Не связывайся. Человек приехал отдыхать!
Сын приехал тоже отдыхать. Зачем портить людям отпуск?»

Но внутренний голос, тот самый, который иногда шепчет правильные, но опасные вещи, добавил тихо: «А он тебе не испортил отпуск своим "тремором"? Он же тебя практически больным обозвал! Прилюдно!
При Коле, который всё это слышал...

Виктор посмотрел на Колю. Тот  смотрел в телефон, и на его лице была ухмылка...

— Я поехал, — сказал Виктор громко, чтобы и Филя, и Коля, и даже Денис, который уже зашёл в воду по пояс, услышали.

— Витя, ты подумай над моими словами! — крикнул Филя с берега, стоя по пояс в... на берегу, потому что он решил не заходить в воду после того, как искупался первый раз. — Ссылку скину!

— Да пошёл ты, — негромко, но уже  от души сказал Виктор, садясь на велосипед.

— Что? — переспросил Филя.

— Говорю, спасибо! — крикнул Виктор и нажал на педаль.

Он выкатил на бетонную дорожку, которая вела к выезду из бухты. Ветер обдувал лицо, и это немного успокаивало. Он ехал и думал о том, как устроен мир. Какой-то человек с телом воздушного шарика, наполненного не гелием, а свиным салом, учит другого человека, у которого нет почти ни одного лишнего килограмма, пить таблетки от тремора. И при этом совершенно искренне верит, что он  спаситель. Что он  светоч знаний. Что он  тот самый гуру, которого не хватало этому слепому миру!

В голове всплыла старая русская пословица. Про соринку и бревно. Виктор даже засмеялся вслух...

— Видит соринку в чужом глазу, — пробормотал он, выезжая на главную аллею, — а в своём и бревна не замечает!
Только у него, у Фили, там не бревно. Там, блин, целая лесопилка! И склад готовой продукции. И сын-экскаватор в придачу!

Он представил, что было бы, если бы он ответил Филе той же монетой. Выдал бы ему лекцию на десять минут. Про ожирение. Про индекс массы тела. Про то, что живот,  это не "живот" в смысле "часть тела", а "живот" в смысле "животный ужас". Про то, что если у мужика грудь больше, чем у его жены, то это не "бицуха", а "гинекомастия"...

— Но я же не такой, — вздохнул Виктор. — Я же немного культурный. Я не лезу в чужой организм с советами. В отличие от некоторых...

Он остановился в аллейке поправить поясную сумку... Рядом на скамейке сидела пожилая пара. Бабушка кормила дедушку мороженым. Дедушка счастливо улыбался беззубым ртом.
«Вот оно, счастье, — подумал Виктор. — Никакого тремора, никаких таблеток! Просто мороженое и любовь!».

Виктор покатил дальше...

Дома его ждал холодный душ, чай с мятой (без всяких зверобоев) и молчание...

Виктор снова усмехнулся, вспомнив лицо Фили, когда тот говорил про тремор. Уверенное. Немного обиженное на то, что ему не верят. И совершенно искреннее!

«Бедный Филя, — подумал Виктор. — Он же на самом деле хотел,  как лучше. Просто у него диагноз не "тремор", а "доброта, помноженная на глупость". И это неизлечимо!».

Он въехал во двор своего дома, припарковал велосипед у подъезда, поднялся на третий этаж. Ключ повернулся в замке. Квартира встретила его прохладой и запахом вкуснятинки на кухне...

— Ну здравствуй, дом, — сказал мысленно  Виктор, скидывая сандалии. — Я вернулся. И, кажется, понял одну важную вещь!

Он прошёл на кухню, включил чайник. Достал кружку.

— Важную вещь: не надо быть никогда  Филей! Не надо лезть к людям с советами, которые они не просили. Особенно,  если ты сам выглядишь,  как памятник несбалансированному питанию!

Он насыпал заварку, залил кипятком. Сел на стул, положил руки на стол. Пальцы были абсолютно спокойны...

— А может, — задумался Виктор, прихлёбывая чай, — может, он действительно что-то видел? Может, у меня всё-таки есть лёгкое подрагивание, а я просто не замечаю? Нет. Бред! Я бы заметил. Я хоть и  бывший, но ещё немного часовщик...

Он поставил кружку и уставился на свои пальцы. Минуту. Две. Три.

Пальцы не шевелились.

— Вот и всё, Филя, — сказал Виктор пустой кухне. — Никакого тремора! А вот у твоего сына, кстати, шаткая походка! И это не от лишнего веса. Это от слабого вестибулярного аппарата. Или от плоскостопия. Или от того, что ты его с детства на сале и пирожках растил...

— Шедевр, конечно! — признал Виктор. — Клинический случай. Надо будет завтра снова пойти на пляж. Посмотреть, что ещё скажет наш просветитель. Может, он к тому времени прочитает новую статью. Про геморрой, например. И начнёт всем предлагать свечи. Тоже бесплатно, по дружбе?

Он допил чай, вымыл кружку и отправился в душ. Вода смыла соль, песок и остатки разговора. Но осадок остался. Неприятный такой. Потому что, как ни крути, неприятно, когда тебя считают трясущимся инвалидом, которому срочно нужна медицинская помощь. Очень неприятно...

— Завтра, — пообещал себе Виктор, заворачиваясь в полотенце, — завтра я скажу ему всё, что думаю про его "оздоровительные методики". И про сына скажу. И про их бока. И про женские гормоны. И пусть только попробует ещё раз про тремор...

Он остановился. Замер у зеркала в прихожей. Посмотрел на своё отражение. Спокойное, загорелое лицо. Никаких третьих подбородков. Руки спокойны. Живот,  да, есть небольшой, но это просто, он  "живёт и радуется", а не "требует санитарной вырубки".

— Не скажу, — тихо произнёс он. — Не буду уподобляться таким! Пусть живут,  как знают. А если Филя завтра снова подойдёт... Я просто уйду в море. В море он за мной не уплывёт. Потому что даже его третий подбородок,  слишком тяжёлый для заплывов.

Виктор выключил свет и лёг спать. Ему снился странный сон. Будто он,  Денис, сын Фили, стоит на пляже, а вокруг бегают маленькие Филята и кричат: «Папа, у него тремор! У него тремор!» А Филя-старший сидит на самокате Коли и разъезжает по пляжу, раздавая всем таблетки зверобоя...

Проснулся Виктор в холодном поту.

— Это был не сон, — сказал он, садясь на кровати. — Это был кошмар наяву. Просто продолженный в сновидении!

Он посмотрел в окно. Солнце уже встало. Море, невидимое за домами, шумело где-то вдалеке.

— Ну что ж, — сказал Виктор, потягиваясь, — день новый!
И кого я сегодня встречу на пляже? Филю с новыми познаниями в эндокринологии? Кого-нибудь ещё из "просто мужиков", которые после зимней спячки стали гуру народной медицины?

Он усмехнулся и опять полез в душ. Впереди был новый день. И новая порция абсурда. Сдаётся, в малой бухте Анапы эта порция будет о-го-го какой!