Голоса России. Лев Толстой. Зачем?

 «В последнее время я сплю среди бела дня».
                Иосиф Бродский.
               
                Предисловие.
     Очень полезно — а порой и просто необходимо — для получения ответов на злободневные, самые важные и одновременно самые спорные вопросы обращаться к неоспоримым авторитетам прошлого. Гениальность - не важно, под каким знаком её оценивают разные люди - тем и отличается от просто таланта, что не утрачивает своего значения и своей жгучей актуальности с течением времени. Есть вечные вопросы — и есть вечные ответы на них, истина которых не меркнет и не тускнеет ни от смены эпох, ни от перемены обстоятельств.

   Говорят, мода — это хорошо забытое старое. Так сделаем же наших классиков по-настоящему модными — особенно тех, кого в разные времена с полным основанием называли «нашим всем». Они не нуждаются в модных оправах и в современных переупаковках: они и без того острее, глубже и честнее подавляющего большинства нынешних «властителей дум».


   А властителей дум сегодня, надо признать, катастрофически мало. Мало тех, к чьему голосу прислушивались бы с подлинным, незаёмным уважением миллионы людей — не по приказу, не по привычке, не потому что так велит телевизор, а потому что этот голос говорит правду и совесть это чувствует. Классики говорили именно такую правду. Они никуда не ушли. Просто мы разучились их слушать — и давно пора вспомнить это умение.
  То ли во сне, то ли наяву ко мне стали приходить души давно ушедших этих  людей, оставшихся существовать в их произведениях. Связь с ними ощущаю не столько визуально, сколько духовно — и это, пожалуй, неудивительно. Если долгие годы я, как и миллионы моих современников, впитывал их труды и идеи, то этот гремучий коктейль, абсорбировавшись где-то в глубине ума и души, не мог не изменить то и другое — незаметно, исподволь, но необратимо.

   Особенно явственно это стало обнаруживать себя в оценке событий — событий того масштаба и того накала, которые сами по себе взвзывают к памяти великих: ведь именно осмысление подобных переломных моментов истории и сделало этих людей теми, кем они стали в глазах потомков.
   Вот почему голоса их не молчат. Вот почему они приходят.
   

          Нам за тобой последовать слабо, но и стоять на месте не под силу.
                Иосиф Бродский


               О ПОЛЬЗЕ ЧТЕНИЯ КЛАССИКОВ НА СОН ГРЯДУЩИЙ.

  В конце дня, вечером, уже пред сном, когда я, утомлённый ежедневною суетой и теми волнениями и огорчениями, какие с избытком нам, простым смертным маленьким человечкам, преподносит теперь каждый день, по старой своей привычки читаю какою-нибудь книгу. А поскольку все книги в своей библиотеке, которую я собирал почти всю свою жизнь, успел уже прочитать, то сейчас уже перечитываю их заново. Некоторые по третьему разу. Благо, они того стОят. Я старался останавливать свой выбор при покупке книг не на лёгком чтиве, а на классике, то что выдержало пробу временем. И хотя написаны были эти произведения уже в давно минувшие времена, они и сейчас не утратили своего значения и важности. В тот раз я погрузился в сборник статей графа Льва Николаевича Толстого. Так и уснул с книгою в руках- не потому что оказалась скучною. Отнюдь! Просто зачитался до поздней ночи. Уснул и, соответственно, увидел сон: Лев Николаевич пригласил меня по телефону лично к себе в Ясную Поляну, чтобы мне для печати передать статью. Я было удивился, почему же я? Я ведь не редактор, газет и и журналов я не издаю. На что он мне мягко возразил: но ведь в интернете вы публикуетесь. Этого уже достаточно.
   Своё путешествие к классику в Ясную Поляну я, признаться, не запомнил, а, может быть, его и вовсе не видел. Только, когда я проснулся, возле кровати рядом со сборником лежали какие-то листы, исписанные размашистым почерком, разобрать который мне составило немалых трудов. Я понял: это была та самая статья Льва Николаевича, которую он мне хотел передать для печати. Каким образом она материализовалась, будучи изначально фантомом сна, я, право же, не знаю. Я показал эту статью сотрудникам музея в Ясной Поляне. Они с удивлением подтвердили, что внешне этот почерк похож на почерк Льва Толстого и содержание по стилю тоже соответствует.
    Так что, вот печатаю эту статью, как того и хотел граф.


                ЗАЧЕМ?


  Нынче всякий русский человек, если он не совсем потерял способность думать и чувствовать, должен остановиться перед тем, что происходит в его отечестве, и спросить себя с полной серьёзностью: что это такое? И куда это ведёт?

  Я не говорю о политике — политика есть дело тех, кто кормится ею и кто давно уже разучился видеть за политическими расчётами живого человека с его горем, с его голодом, с его смертью. Я говорю о том простом и очевидном, что видит всякий крестьянин, всякий рабочий, всякая мать, провожающая сына туда, откуда не возвращаются.

  Правительство, называющее себя государством, объявило войну. Слово «война» давно уже перестало пугать образованных людей — они привыкли к нему из газет, из романов, из парадов с их мундирами и музыкой. Но война есть убийство. Самое обыкновенное, самое грубое убийство одних людей другими людьми — людьми, которые лично друг другу ничего дурного не сделали, которые до вчерашнего дня торговали, разговаривали, роднились друг с другом. И вот их посылают убивать — и они убивают. И это называется защитой государственных интересов, братской помощью, восстановлением исторической справедливости — называется всяко, только не тем, чем оно является на самом деле.
   Я говорю это не умозрительно и не из кабинетного уединения. Я сам был на войне — молодым офицером на Кавказе, потом на бастионах Севастополя, под бомбами, в виду смерти, рядом с людьми, которые умирали у меня на глазах. Я знаю, что такое мужество — не книжное, не парадное, а то настоящее, тихое и страшное мужество, с которым простой русский солдат, мужик-труженик, вчера ещё пахавший землю или стоявший у станке, переносит то, что переносить почти невозможно. Я видел этих людей и преклонялся перед ними — перед их стойкостью, перед их терпением, перед их готовностью умереть, не ропща.

   Я видел и другое. То, о чём не пишут в реляциях и о чём не говорят с трибун. Я видел перевязочные пункты, куда их приносили. Я видел крепких, широкоплечих мужиков — людей, привычных к тяжёлому труду, к морозу и зною, людей, которые в обычной жизни не пожаловались бы на боль и не попросили бы о помощи, — как они лежали на земле с раздроблёнными костями, с вырванными животами, с оторванными руками и ногами, — и плакали. Не стонали только — плакали, как дети. Большие, бородатые, огрубевшие от жизни люди плакали, звали мать, — именно мать, а не кого-нибудь другого, — и в глазах у них было то выражение растерянного детского изумления, которое я не могу забыть по сей день: что это? за что это со мной? почему это вдруг?

   Вот что поражало меня более всего — это «вдруг». Даже те, кто воевал уже давно, кто повидал достаточно чужих смертей и ранений, кто, казалось бы, должен был приготовиться к тому, что это может случиться и с ним, — даже они, получив свою пулю или свой осколок, переживали это как нечто совершенно неожиданное, как нечто, чего никак нельзя было предвидеть и что произошло по какой-то ошибке, по какому-то недоразумению. Как будто каждый из них в глубине души был твёрдо убеждён, что именно с ним этого не случится, — и вот случилось, и это было так странно, так несправедливо и так больно, что не оставалось ничего другого, кроме как плакать и звать мать.
   Я видел человека, у которого не было ноги — её оторвало ядром, — и он смотрел на это место с таким выражением, точно не понимал, куда она делась и когда это произошло. Я видел молодого солдата, которому осколком разворотило грудь; он не кричал — он только дышал с таким звуком, который невозможно описать и невозможно забыть, и смотрел в небо широко открытыми глазами — не с ужасом, а с каким-то тихим недоумением, точно небо должно было ему что-то объяснить. Я видел людей, у которых не было лиц — только кровь и кость там, где было лицо, — и они были ещё живы и ещё что-то пытались сказать.
   Вот она, война — не та, что на парадах, не та, что в реляциях о блестящих победах, не та, что в патриотических речах. Вот её настоящее лицо, которое власти прячут так же старательно, как прятали всегда, — потому что если бы каждый человек, прежде чем отправить сына на войну, мог увидеть это своими глазами, то не нашлось бы на свете той силы, которая заставила бы его этого сына отдать.
    Именно потому, что я видел это вблизи и знаю цену каждой такой жизни, — я не могу молчать о том, за что эти люди гибнут. Всегда, во всякой войне, какие бы знамёна над нею ни развевались, именно простой мужик тянет на себе все тяготы, именно он первым идёт под пули, именно он кладёт голову на полях сражений. И гибнет он не за себя. Не за свою мать и отца. Не за свою жену и своих детей. Он гибнет ради выгоды тех, кто его послал, — тех, кто сам не идёт умирать, кто останется жить при любом исходе и кто уже заранее знает, что останется. А убивает он людей, которые ему лично не сделали ничего дурного, — людей, у которых тоже есть матери, жёны, дети, которые тоже ни ему, ни кому из его семьи ничего худого не причиняли и не собирались причинять. Это есть правда о всякой войне — и о нынешней в особенности.
  Эту войну власть пытается оправдать и освятить. Вам твердят денно и нощно из всех каналов телевидения, из множества ютуб- и телеграм-каналов, что ваше государство в опасности и долг всякого гражданина его защищать своей грудью.     Государство — что такое государство? Это есть организованное насилие, которое держится тремя вещами: ложью, страхом и привычкой. Ложь состоит в том, что власть убеждает людей, будто без неё, без этого насилия, жизнь будет хуже. Страх состоит в том, что несогласных сажают в тюрьму, отправляют на фронт, разоряют. Привычка же — самое страшное из трёх — состоит в том, что люди перестают замечать ни ложь, ни страх и начинают считать происходящее естественным порядком вещей, как засуху или мороз.
   Нынешнее русское правительство с особенным искусством пользуется всеми тремя средствами. Телевидение ежечасно повторяет миллионам людей, что враги окружили отечество, что война необходима, что несогласие с властью есть предательство. И люди слушают — и верят. Или притворяются, что верят, потому что не верить страшно и невыгодно. Так ложь входит в жизнь людей и становится воздухом, которым они дышат, не замечая, что это не воздух, а яд.
  А между тем — что происходит? Молодые люди, двадцати и тридцати лет, уходят на войну и гибнут. Матери плачут. Деревни пустеют. Города живут в странном оцепенении, разрываясь между страхом и привычкой к тому, что всё образуется само собой. Страна теряет своих сыновей, своих тружеников — строителей, слесарей, водителей, пахарей— тех, кто мог бы строить, что-то сделать полезное всему обществу, выращивать хлеб, создавать, а  не разрушать. И всё это происходит во имя чего-то великого, что само правительство не в силах ясно назвать, перебирая слова: «денацификация», «историческое единство», «особый путь».
   Но есть нечто, о чём я хочу сказать особо. Есть вещь, которая ранит меня не меньше, чем сама война. Это — дети.
  У меня есть много детей. И когда я думаю о них — о том, в каком мире они растёт, какими словами наполняются их сознание в школе, что они видят на улице, что слышат от взрослых, — мне становится страшно не за Россию вообще, не за отвлечённое будущее, а за них, за этих конкретных маленьких человечков, за их незрелые души.

  Ибо что происходит с детьми в стране, охваченной войной? Им говорят, что убивать можно — если убиваешь врага. Что ненавидеть можно — если ненавидишь правильно. Что молчать нужно — если говорить опасно. И дети усваивают это — не потому что они злы, а потому что они доверчивы и потому что взрослые, которые должны были бы защитить их от лжи, сами давно перестали отличать ложь от правды.

  Я смотрю на свою дочь и думаю: она войдёт в жизнь с этим грузом. Ей придётся либо нести его всю жизнь, согнувшись, либо однажды сбросить его — с болью, с усилием, с разрывом с тем, чему её учили. И я хочу, чтобы она сбросила. Но для этого кто-то должен сказать ей правду сейчас. Сказать ясно и без страха. Вот зачем я пишу это.
  Но мне возразят — возразят чиновники, возразят говорящие головы в различных экранах, возразят и учителя, что детей надо воспитывать в патриотизме.             
Хорошо. Допустим. Давайте поговорим и о патриотизме -  именно это слово чаще всего употребляется сегодня для того, чтобы заставить людей молчать, страдать и убивать.
   Что такое патриотизм? Если спросить у тех, кто громче всего взывает к нему с экранов и с трибун, они скажут: любовь к отечеству. Но позвольте спросить: что они разумеют под этим словом? Любовь к людям, населяющим эту землю? К языку, к песням, к берёзам и рекам? К дедам и бабкам, к детям и соседям? Если это — то я понимаю такую любовь и уважаю её.
  Но когда я слышу, как это слово употребляется в действительности, я вижу нечто совершенно иное. Патриотизм в устах нынешних правителей и их глашатаев означает одно: безоговорочное подчинение государству. Патриот — тот, кто не задаёт вопросов. Патриот — тот, кто идёт туда, куда велят. Патриот — тот, кто ненавидит тех, кого ему велено ненавидеть, и убивает тех, кого ему велено убивать. Всё прочее объявляется изменой.
   Я говорю прямо: такой патриотизм есть величайшее нравственное зло. Это не любовь — это рабство, названное любовью. Это не доблесть — это жестокость, названная доблестью. И история человечества не знает преступления, которое не было бы совершено под знаменем патриотизма, — от самого мелкого притеснения до самого страшного истребления народов.
   Я писал об этом прежде и повторю сейчас: правительства знают это и сознательно пользуются патриотизмом для своих целей. Стоит правительству захотеть войны — и оно разжигает в народе патриотизм. Стоит ему захотеть подавить недовольство — и оно объявляет недовольных врагами отечества. Механизм прост, стар и безотказен — потому что апеллирует не к разуму, а к тому смутному, некритическому чувству единства, которое есть в каждом человеке и которое, будучи направлено умелою рукой, становится орудием самого бесчеловечного насилия.
    Подлинная любовь к родине — если и есть в этом понятии что-то настоящее — не нуждается в ненависти к другим народам. Она не требует, чтобы человек убивал человека, чтобы человек ненавидел другого человека только потому, что он родился и вырос в другой стране, говорит на другом языке и ест не такие блюда, какие обычно готовят в этой стране и ему дороги совсем другие святыни. Подлинная любовь не заставляет замолчать тех, кто говорит правду. Она растёт не из страха и гордыни, а из той тихой, непоказной привязанности к конкретным людям, конкретным местам, конкретной речи и памяти, — привязанности, которая не имеет ничего общего с тем оглушительным государственным патриотизмом, что гремит сегодня из каждого репродуктора.
   Я не желаю своему народу поражения и унижения. Но я желаю ему освобождения от того патриотизма, который ведёт его к гибели.
  И здесь, казалось бы первым помощником нашему народу должна быть его христианская Церковь, ибо учение Христа основано на любви к ближнему, служении ему и всепрощении.
    И так разговор плавно перешёл на  тему о Церкви. О той Церкви, которая называет себя Русской Православной и которая в эти страшные годы явила себя миру во всём своём подлинном виде — не как хранительница учения Христа, а как покорная служанка власти и войны.
    Я много думал об этом. Я думал об этом ещё в молодости, когда впервые столкнулся с тем разрывом, который существует между тем, чему учит Евангелие, и тем, что делает и говорит официальная Церковь. Тогда этот разрыв казался мне болезнью, которую можно исцелить. Теперь я вижу, что это не болезнь — это природа. Церковь, сросшаяся с государством, не может говорить правду, потому что правда Христа и правда государства несовместимы так же, как несовместимы свет и тьма.
     Посмотрите на того, кто стоит во главе этой Церкви. Патриарх, носящий имя Кирилла, — человек в дорогих одеждах, с дорогими часами на запястье, живущий во дворцах, окружённый почётом и охраной, — этот человек вышел перед народом в начале войны и сказал, что война на Украине есть метафизическая борьба с силами зла, что русский солдат, идущий убивать, исполняет священный долг и что гибель на этой войне смывает все грехи. Он сказал это с амвона. Торжественно. С каждением и колокольным звоном.
   Я не могу читать эти слова без содрогания. Не от возмущения только — от ужаса. Потому что это не просто ложь. Это богохульство. Это использование имени Христа для освящения убийства — то самое, против чего Христос восставал всей своей жизнью и своей смертью.
   Что сказал Христос об убийстве? Он сказал: “не убий" Не «не убий в мирное время». Не «не убий соплеменника». Не убий — и всё. Что сказал Христос о войне? Он сказал: "взявший меч от меча и погибнет." Что сказал Он о врагах? "Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас." Что сказал Он о мире? "Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими." Не победители. Не герои. Миротворцы.
   Как же патриарх, который знает Евангелие наизусть и который служит Христу — по собственным словам своим — вот уже полвека, как он примирил всё это с тем, что говорит с амвона? Очень просто: он не примирял. Он давно уже разделил в своём уме Евангелие и жизнь на два отдельных отсека, которые никогда не соприкасаются. В одном отсеке — красивые слова о любви, о смирении, о вечной жизни, произносимые в нужное время нужным голосом. В другом — реальная жизнь с её дворцами, автомобилями, близостью к власти и ненавистью к тем, кто осмеливается думать иначе. Это и есть то, что называется лицемерием. Христос нашёл для этого другое слово — Он назвал таких людей гробами повапленными: снаружи белые и красивые, внутри полные мертвечины.
   Но дело не только в патриархе. Тысячи епископов, архиереев, священников по всей России служат молебны о победе русского оружия. Они кропят святой водой танки. Они благословляют солдат. Они называют погибших на войне мучениками. Мучениками за что? За приказ министра обороны? Мученик в христианском смысле — это тот, кто принял смерть за отказ отречься от Христа. Солдат, убитый на войне, которую он, может быть, и не хотел, — это жертва, это горе, это трагедия. Но называть его мучеником, чтобы следующие шли на смерть охотнее, — это цинизм, прикрытый священными словами.
   Я хочу сказать о деньгах — потому что без этого картина будет неполной. Русская православная церковь есть богатейшая организация. Она владеет монастырями, землями, гостиницами, заводами. Патриарх живёт в домах, стоимость которых измеряется суммами, каких не видит за всю жизнь тот самый простой мужик, которому священник говорит о смирении и нестяжании. Это богатство получено от государства — прямо и косвенно. И потому Церковь не может, не смеет говорить против государства: она связана с ним не верой, не убеждением, а деньгами и привилегиями.
   Христос изгнал торгующих из храма. Одно это. Не долгою речью — одним поступком. Что бы Он сделал, войдя в нынешний храм, где торгуют благословением войны?
   Я знаю, что среди православных священников есть честные люди. Я знаю, что некоторые из них отказались поминать патриарха на службах — и поплатились за это приходами. Это люди, которым стыдно, — и стыд их свидетельствует о том, что совесть в них не совсем умерла. Но молчащая совесть — это не совесть, а её труп. Христос не молчал. Он говорил то, что думал, — перед первосвященниками, перед Пилатом, перед народом. И был распят. Те, кто молчит из страха потерять приход, выбирают приход вместо Христа. Пусть они хотя бы понимают это.
   В России принято считать себя христианской страной. Церковь благословляет войска. Священники служат молебны о победе. Патриарх говорит с амвона о священной войне. И люди, называющие себя христианами, идут убивать других людей, тоже называющих себя христианами, и обе стороны молятся одному Христу о том, чтобы Он помог им убить побольше врагов.
   Я спрашиваю: что общего между этим и тем, чему учил Христос?
Слышу возражение, которое повторяют мне всякий раз: но ведь надо же защищать отечество! Ведь если не воевать, враг придёт и убьёт нас самих!
  Я не отрицаю, что это страшно. Я понимаю страх. Но я спрошу: Христос знал об этом страхе? Знал. Ему самому угрожали смертью. Его убили. И что же Он сказал? Он сказал: "не бойтесь убивающих тело". Он сказал: "взявший меч от меча и погибнет". Он не сказал: защищайтесь оружием, если очень страшно.
 Это требование кажется людям невозможным. И правда — оно невозможно для человека, который думает прежде всего о своей жизни и о жизни своего государства. Но Христос именно это и говорил: не жизнь тела есть главное, а жизнь духа. Тот, кто убил ради спасения своего тела, не спасся — он погубил нечто более важное, чем тело.
  Я знаю, что так думают немногие. Я знаю, что большинство людей, прочитав это, скажут: это красиво, но невозможно, это утопия, это безумие. Пусть говорят. Так говорили и при Христе. Его распяли — а учение осталось и изменило мир. Потому что правда сильнее, чем кажется, и терпеливее, чем мы думаем.
   Что же делать? Вот вопрос, который задают мне, когда я говорю всё это. И всякий раз я отвечаю одно и то же: не участвовать во лжи. Не соглашаться с тем, с чем не согласен. Не произносить слова, которые противны совести. Это кажется мало. Но именно с этого начинается всякое освобождение — с одного человека, который сказал себе: нет, это неправда, и я не буду говорить, что это правда.
   Христос не свергал Рима. Он не организовывал партий и не составлял политических программ. Он говорил каждому: ты сам можешь жить иначе — без насилия, без лжи, без ненависти к ближнему. И от этих слов, обращённых к каждому отдельному человеку, стал необратимо меняться весь мир. Не сразу. Не без мучений. Но изменился.
   Россия больна. Больна властью, которая не уважает жизни людей. Больна страхом, который мешает людям думать. Больна войной, которая убивает и тех, кого убивают, и тех, кто убивает. Больна патриотизмом, который есть не любовь, а раболепие, оглушающее совесть и развязывающее руки насилию. Больна Церковью, которая давно уже не голос Христа, а голос государства — и потому тем опаснее, чем убедительнее притворяется голосом Бога.
  Но болезнь эта не в правительстве и не в патриархе — они только симптомы. Болезнь — в самих людях, в их готовности подчиняться, молчать, притворяться. И лечение одно: перестать притворяться. Каждому — перестать притворяться.
   Это трудно. Я знаю, что это трудно. За это можно поплатиться свободой, достатком, покоем. Но я знаю и другое: человек, который живёт против совести из страха, платит за это дороже — он платит самим собой.
   Я смотрю на свои детей. Они смотрят на меня. И я думаю: вот для чего нужно говорить правду — не для того, чтобы изменить правительство, не для того, чтобы остановить войну своими словами. А для того, чтобы они — когда вырастут и когда мир спросит их: "Вы знали? Вам говорили?" — могли ответить: "Да, знали. Да, говорили". И я не притворялись, что не знали.

Вот и всё, что я могу дать ей. Вот и всё, что может дать отец дочери в такое время. Правду. И пример того, что правду можно говорить вслух — даже когда страшно.

---

*В этом и только в этом — надежда.*

                Лев Толстой.  Ясная Поляна