Соло на бэк-вокале. Глава 1

 




                Моей маме, Пашковой Галине Ивановне посвящается.





«Кажется, теплу и свету вовсе нет места в мире слов. Возможно, именно поэтому, когда пытаешься сказать о них, твои слова встречают такое недоверие, и телефон постоянно разъединяется. Написать роман о счастье тоже невозможно в принципе. Для него нет слов, и даже если они найдутся, его не будут читать, потому что история, в которой все счастливы и понимают друг друга, скучна неимоверно; в итоге любовные сцены коротки и на бумаге, и в жизни» Л.К.



ФЕВРАЛЬ. БОТКИНСКИЕ КАНИКУЛЫ.


     На Питерской почве это звучит, как сарказм: «Боткинские! Каникулы!» Потому что Боткинская больница - инфекционная. Ровно такая же, как была во времена самого Боткина. Тогда она называлась "инфекционные бараки", и была, между прочим, единственной в просвещенной Европе, в которой тем временем вымирали городами и целыми провинциями от чумы, тифа, оспы, сифилиса, туберкулеза и прочей подобной фигни!
 Наш продвинутый Боткин был инициатором организации таких вот изоляторов в гектары площадей, засыпанных карболкой, с колючей проволокой, крематориями и бараками. Про проволоку, я, наверное, того, загнула. Теперь, конечно, не бараки, в середине периода застоя были построены шикарные корпуса, просто с тех пор прошло 30 лет. Корпуса обветшали, покрылись плесенью, грибком, но не потеряли своей монументальности. Как сказал один ее знакомый, «Боткинская больница - это стильно. История. Памятник. Все дела….
 Боткину в Питере есть памятник и получше. Целый квартал на Финляндском вокзале. Улица Боткинская 6. Там расположено несколько клиник. И задумчивый бронзовый Боткин смотрит на череду маленьких пациентов клиники детских болезней. Военной травматологии, куда часто хромают молодые мужчины в камуфляже, и куча учебных корпусов Военно-Медицинской Академии. Там постоянно ходят строем молодые мальчишки в военной форме разных родов войск. Такие еще солдатики и при этом - уже почти врачи. Недавно появились девочки, тоже в форме, а еще иногда бегают кроссы негры в российском шерстяном трико.
Но Боткинские бараки совершенно несправедливо обзывают местные жители. Здесь - кафедры, практика, студенты, опыт, столетние традиции. Это место, где реально умеют лечить. Приезжают туда - уже залеченные в пижонских клиниках, полумертвые и падающие без сил. Ее тоже привезли падающую, со страшным диагнозом – пара-тонзиллярный абсцесс. Не знаете? Она тоже не знала. Думала - умрет! А там таких оказалось полное отделение. Ну, в общем, эта история началась в Боткинской больнице (ЛЛ).


               
                *     *     *




Итак, эта история началась в Боткинских бараках. В промозглом феврале, когда в Питере, как обычно, вовсю свирепствуют эпидемии гриппа.
Наша героиня была не очень-то и героиней. Среднестатистической внешности, возраста, семейного положения, профессии и социального статуса. Брюнетка, метр шестьдесят пять, семьдесят два килограмма, сорока двух лет, не замужем, сын восемнадцать лет, учитель русского языка и литературы, десятый, одиннадцатый и шестой класс, в котором она по совместительству была еще и классной дамой.
С точки зрения школьной аудитории, персонаж совершенно отстойный. Едва ли ее ученики могли заподозрить женщину ее возраста в личной жизни, тем более в наличие страстей. Это был бы разрыв шаблона, жанровое хулиганство, моветон.
Но, во-первых, она и сама, всего за пару месяцев до наших событий, вряд ли заподозрила бы себя хоть в чем-то личном. Так припорошило пылью жизнь: бытовуха, текучка, однообразие, тетрадки, экзамены, ученики. И то, что в юности обещало стать жизнью, полной надежд, свершение, событий, счастья, любви, встреч, разлук, переживаний, стало совсем не тем. Разочарование... По крайней мере – несоответствие своим ожиданиям, и уж точно представлениям школьной аудитории.
Но если мерить жизнь представлениями школьной аудитории, человечество так и застряло бы в слащавом сентиментализме, в возрасте прекрасного несовершеннолетия, и никогда бы не дерзнуло взорвать мир пламенным романтизмом революции, не засмеялось громогласным хохотом Рабле, не заплакало бы бальзаковской слезой, и не глянуло на мир сквозь ироничный прищур Пелевина.
 Поэтому наша героиня не слишком озадачивалась мнением своей незрелой аудитории. Хотя дресс-код мучил ее и в свободное от работы время. Жила она в том же районе, где работала, и редкий поход в магазин обходился без дежурного: «Здрасьте!» - «Здравствуй, Иванов!»
 Со временем она привыкла. Все ее неформальные контакты счастливо располагались в других районах. Поэтому ей худо-бедно удавалось хранить, не смешивая два своих образа – общественный и личный, учителя и просто женщины.
Хотя, с женщиной – это она, пожалуй, погорячилась. Последние семь лет она это свое качество практически не использовала, уйдя в глухую оборону после развода и погрузившись в освоение профессии, которой до этого заниматься не собиралась.
За эти годы она успела написать планы уроков, обкатать их, приспособиться к коллективу, выдержать и отразить несколько атак разных фракций на предмет присоединения и как-то организовать свое автономное плавание. И вот в самый разгар учебного года она оказалась на больничной койке, с почти оскорбительным диагнозом. В очень плохом физическом состоянии. И в совершенно не-суб-ор-ди-ни-ро-ванной компании.
Она совсем не умела болеть, не позволяла себе, на корню душила любые признаки, кроме того, весь пед состав регулярно вакцинировали, и она считала себя защищенной в квадрате, и в принципе. И вот тебе! Она с трудом переоделась под пристальными взглядами соседок по палате, послушно подставила разные места под шприцы и капельницы, и с облегчением закрыла глаза.
С грустью вспомнила, что сын ей позавчера сказал, где-то вычитал, что болезнь – это способ организма встать на паузу, выключиться, остановиться. Интересно, а они от чего останавливаются, подумала она про соседок и провалилась в сон.




                *    *    *


               

Мать Ленина родила восемь детей, выжили шестеро. У Маркса было семеро, осталось трое. Екатерина Великая рожала пять раз, из шестерых детей - трое остались живы. Аристократки начала 19 века рожали по восемь - десять детей, точно так же, как крестьянки. Потому что до взрослого возраста доживало хорошо если половина. Это только в кино показывают, как бабы рожали в поле, потом, через полчаса - снова жали, косили, молотили. Сколько их умирало от сепсиса и антисанитарии. Сколько еще в родовой горячке, от кровопотери. Жена Андрея Болконского умерла родами, и это не стало сюжетом книжки, так эпизод.
Наш мир, живущий в режиме вакцинации, профилактики и перинатальной гигиены, уже не понимает ментальности людей предыдущих веков, когда единственным способом планирования семьи и решения демографических вопросов было рожать, рожать и рожать. Потому что болезни косили, косили и косили, не взирая на социальное положение, имущественный статус, возраст, пол и политические взгляды. Любая простуда грозила вылиться в воспаление легких, а когда из лекарств – только клистиры и уксусные примочки - воспаление легких оставалось доверить Богу и силам организма. Это положение существовало аж до середины двадцатого века. И изменилось только с изобретением пенициллина. Можете себе представить, поколение наших отцов было первым, которое не выкашивало обыкновенное ОРЗ и простуда. 
 Она проснулась с мыслью:
 «…и весь этот ее коллектив, все эти женщины, вся палата, по законам жизни, должна была умереть еще несколько дней назад… если бы не медицина и не пенициллин…»

На второй день у нее появились силы оглядеться. На третий, рассмотреть товарищей по несчастью, товарок. Потому что, понятно, крыло было женское. Девушка лет двадцати, старуха – восьмидесяти, молодая узбечка под тридцать, еще одна, по-видимому, ровесница героини, и она – замыкающая.
 Замыкающая она была, потому что ее пристроили на последнюю незанятую койку, самую неудобную, на ее взгляд, стоящую поперек всех остальных. Через пару дней оказалась, что койка и впрямь неудачная. Той ночью, что она сидела в приемном покое, женщину - предшественницу, ее занимавшую, увезли в реанимацию, и с тех пор ее больше никто не видел.   




                *     *     *




Принято считать, что женщина без любви - не женщина. Что если она не грустит печально и очевидно для всех, то она такой солдафон в юбке.
Еще женщина должна быть нежной, прелестно болтливой, легкомысленный, и чуть глуповатой. Ну, да, наверное, должна. Но наша героиня была сущим недоразумением в этом смысле.
Нежной и легкомысленный ей не положено было быть по долгу службы, и, хотя «говорить» было сутью ее профессии, но прелестную болтовню никто бы не только не одобрил, но и просто не допустил.
А уж очевидную грусть и печаль в наше время могут позволить себе разве что пенсионерки или еще совсем молоденькие девушки. Что до взрослых женщин, то нет - не могут.

" У Ярославны - дело плохо, ей некогда рыдать,
она в конторе с полседьмого, у ней брифинг ровно в пять"
Поэтому грустить, вздыхать, и плакать, а особенно думать о мужчинах и любить современной женщине позволительно строго в отведенные часы, в конкретных местах, недоступных детям, учитывая возможное наличие свидетелей, и соблюдая приличия, субординацию, режим и гигиену. Тьфу ты! Поэтому она и не пыталась.
 Но когда это случилось, оказалось, что мир, в котором она существовала - совершенно не приспособлен для любви! И любовь с ним практически несовместима.
               

               
 
                *     *     *

               


 - Как ты себя чувствуешь?
- Я?
- Да, ты, - старуха уточнила, что обращение – не случайность, и она так и собирается обращаться на ты. Впрочем, в морщинистой и красивой ручке у нее был стакан с водой, это было так кстати, что наша героиня невольно простила ей такую вызывающую фамильярность.
- Спасибо, не очень - она улыбнулась, и начала с усилием глотать воду, удивляясь, сколько мышц участвует в этом простом процессе, потому что все они (мышцы) были огромные, болели и препятствовали.
- Как зовут?
- Кого? Меня? Елена А-э-а… Лена. А вас?
- Глафира Андреевна, Вика вон зовет тетя Глаша, хотя я ей, конечно, в бабушки гожусь. Но «бабушку Глашу» я бы совсем не вынесла! – и старуха широко и легко улыбнулась.
Героиня улыбнулась в ответ, и скосила глаза на то место, где должна была находиться Вика. Аха, вот эта молоденькая девочка.
- Эту узбекскую красавицу зовут Айжан – Жанна, по-нашему, у нее дома трое детей, один совсем младенец, и по ночам она не дает нам спать, потому что чмокает своим молокоотсосом - отрекомендовала Глафира. Узбекская красавица тут же прижала руками грудь, примечательного размера, для такого субтильного тельца.
- А эта барышня – Марина. Марина Ивановна. Она у нас адвокат, или… в общем, юрист.
 «а…» - именно этот цепкий взгляд остался в памяти с первых минут пребывания в палате. Она, наконец, допила воду и откинулась на подушку. И вдруг ей показалось таким приятным обращение в одно имя, и на ты, она улыбнулась про себя Глафире, вздохнула, и снова провалилась в сон.




О ПИСЬМАХ "ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ"





На днях я получила письмо. Непрочитанное и старое. Оно пролежало на «до востребования» не знаю, сколько, лет пять.  Это был ответ. Ответ на письмо, которое тоже было отправлено на «до востребования», и, видимо, тоже было получено с большим опозданием… Мы с автором так давно живем, так заняты, горды и неторопливы, что опоздания на годы ничуть не удивляют.

Я пытаюсь понять, как к этому относиться. Это - счастье, что оно дошло? Или несчастье, что так опоздало? По большому счету не так и важно. Просто привычка всему выставлять оценки. Это - сладко - пятерка! Так, а это – горько - неуд! А утраты нет, потому что просто не может быть, и все!

 Раньше было не так. Как-то не так...

                «Хочется уподобиться деревам: замереть и зависнуть. Будто оказался со старым другом, и можно прожить, не размыкая губ, - улыбаться глазами, любить взмахом ресниц. Это острее всех чувствуют собаки, избегая лаять» (ЛК)


Вас когда-нибудь цитировали? Ну, ты слышишь свою пьесу в исполнении профессиональных актеров. Свою мысль - голосом Мэтра. Видишь свой камень в безупречной оправе Мастера. Это лестно, но это – не все.
 
Иногда это значит, что он говорит о тебе, с тобой, только с тобой, на твоем языке. Цитата перестает быть цитатой. Она становится шифром…

Он, конечно, не берет тебя за руки, не сжимает в страстных объятьях, там, и прочее. Но в каком-то смысле это ближе... как у Гребенщикова: "можно быть ближе, но не ближе, чем кожа" А это, как раз ближе, чем кожа! Чем даже секс!

После этого можно отпустить на все четыре стороны... Этому нельзя изменить! Ближе быть просто нельзя! Он может забыть цвет твоих глаз, может, вообще не знать, не знать адреса, отчества и размера ноги, зато он исходил все твои страницы, знает все образы, предысторию и подтекст. Он обнимает тебя своими словами, хранит в памяти, отводит комнатушку в сердце, прикасается к твоим словам бережными губами нежности.

Это может сделать только настоящий поэт, это требует правдивости, это нельзя подделать, я проверяла.

Я сама это когда-то придумала, нечаянно. И даже не подозревала, как это сокрушительно! Я не знала, что внимание может сделать человека таким уязвимым.

Теперь я сама попала. Страдаю... Да, чего уж там, болею. Сердце перешло в режим приема: ждет, молчит и беззвучно плачет. Беззвучно - боится пропустить сигнал... А его нет... Сигнала нет... Тому сигналу, который получен, слишком много лет... Слишком.

                «...Беда в том, что в благословенной немоте проходят лишь несколько дней года, и мир вокруг никак не желает жить в режиме осеннего леса. Он продолжает говорить, петь, кричать, смеяться и стонать на всех мыслимых языках и наречиях. Он не принимает взмахов ресниц и не берет в расчет внутренних диалогов. В этом мире молчат лишь опавшие листья и улетевшие птицы, и молчат мертвые; молчание равнозначно смерти…» (ЛК)


И вдруг это письмо… о любви…  опоздавшее на годы. Ответ на просьбу о любви, опоздавшую на годы.


В сердце - тахикардия, в руках - тремор, в ж..пе - березка, в мозгу - одни глупости,  в теле - одни гормоны. И апофеоз всего - чирей в глотке! Застрелите меня! Потому что от меня все равно никакой пользы!

 Мозг отказывается думать, тело жить, горло - говорить, глаза могут только читать, и только его записки. И это все, что они делают с жадностью - жадно читают его тексты, и глотают, глотают, глотают слова, его слова, мои слова, любимые слова, желанные слова, долгожданные слова. И даты.

 И даты отрезвляют. Годы. Годы! Дата последней записки пропустила уже два календаря! Это... это невыносимо!
 
Такие чудесные мелодии! Такие прекрасные! Но как давно написаны! Как давно! не вчера, даже не год назад! Что такое текст? Скриншот со вчера? Или слепок вечности? А вдруг …! А может все-таки…!

 Я... Я опоздала. Нужно было найти только для того, чтобы узнать, что все потеряно?.. С ума сойти!.. Нет, пожалуйста, нет!.. Неужели я опоздала? Он же ждал меня!

Вот урод, хоть бы голос подал, там, ссылочку бросил! нет! Вот ведь самовлюбленный индюк! У меня, может, интернета нет! Я может, дебил, и читать разучилась! я…!

Сам виноват! Я же просила, напиши! Нет, он, конечно, написал: "Найдите меня! И будет вам счастье!" Гад! Какой же гад!.. Пожалуйста, не уходи! Прости меня! Я не знаю, что говорю, и что буду делать без тебя!

Опоздания делают жизнь несносной. Опоздания делают жизнь. Они её делают" (ЛЛ)