Старик в окне

          ……Таков закон безжалостной игры.
                Не люди умирают, а миры.
                Людей мы помним, грешных и земных.
                А что мы знали, в сущности, о них?…….
                Е. Евтушенко

               
                Каждый день, вечером, в одно и то же время, в окне появлялся старик и смотрел вниз на улицу. Когда темнело, он медленно вставал и опираясь на клюшку растворялся в глубине комнаты. Загоралась настольная лампа. Окно чуть желтело, оставаясь тёмным среди ярких глаз многоэтажки.
              Старик один. Он давно один. Жена умерла. Сын пропал. Уехал в отпуск и пропал. Не нашли. Дочь жива, присматривает за ним.
              Люди, приникая во все поры его жизни, составляли его неделимую сущность. Ему нравилось быть с ними, спорить, соглашаться, поддакивать, отрицать. Он был умнее, эрудированнее многих из них. Удача сопутствовала ему и он гордился этим, пока не понял, что талант не его заслуга. Он достался ему случайно в результате произвольно сложившейся комбинации генов его родителей. Как цвет его глаз, рост и группа крови. Он был просто носитель и реализатор этого подарка судьбы. Какая уж тут гордость!
              Самолюбование погасло. Теперь внутренним эхом на заслуженные и незаслуженные дифирамбы стало равнодушие.
              — Неужели тебе не приятно, когда тебя хвалят? — спрашивала жена и друзья, — Ты как деревянный! Никаких эмоций! Даже спасибо не скажешь! Очнись! Ну! — требовали они зная, что ответа не будет.
              Его и не было! Он обладал внутренней свободой и никому не объяснял почему он делает так, а не эдак, почему не нравится то, а нравится это. Выбор был для него не сиюминутной прихотью. Это было разумное, обдуманное решение. Позиция. И он редко объяснял её. Молчаливая убеждённость притягивала людей. Завистники, шипя, прислушивались к нему.
              Талант любит одиночество. Мысли удобно расположившись в привычно сети нейронов спокойно конструируют варианты различных решений, сопоставляя их друг с другом. Расширяют, отбрасывают, заменяют новыми, ищут связи между ними. Идёт привычная работа мозга, маленькой модели мироздания. В тишине закладываются базовый пласт будущего окончательного решения проблемы. Он не совершенен и может длительно и незаметно существовать где-то в недрах полушарий мозга. И вдруг неожиданно мелькнувшая мысль в машине, в кафе, на дороге, схватывается, встраивается в эту аморфную основу и человек вдруг понимает что проблема решена.
                Много часов старик провёл со своими думами один. Это стало привычкой. Сейчас, на склоне лет, он благодарен этому: тишина и одиночество не стало тягостью.
                Но не дай Бог кому-нибудь нарушить тишину зыбкого мира размышлений. Мысли испуганно, в рассыпную разбегутся, а из недр опустошённого мозга поднимается звериная ярость. Она переполняет все отсеки мозга и вырывается наружу кипящим негодованием. Не подчиняясь воли человека она обрушивается на нарушителя. Бешеный взрыв проклятий, криков, махающих рук, хлопающих дверей, оглушает. Возбуждённый мозг долго ещё не может успокоиться, но пропавшие мысли уже не вернуть и нужно всё начинать заново.
                А за захлопнувшей дверью испуганный, нарушитель не понимает с чего это разгорелся скандал. Что он такого сделал! Спросил только! Ну и что! Орать на тебя за это? Вздохнув, посмотрит на закрытую дверь и подумает, — Рехнулся наверное! О Господи!
                Окружающие знали эту неприятную особенность его характера и не мешали ему думать. Только жена, забывая, вклинивалась в самые неподходящие моменты и конфликты с ней не угасали всю жизнь.
                Он не был монстром. Он был непредсказуем. Приходит с работы, хитро посматривает на всех, улыбается, трёт удовлетворённо руки и объявляет:
                — За стол! Все за стол!
                Повторно приглашать не нужно. Все знают, отец опять что-то придумал. Сидят, ждут. Входит с чем-то прикрытым полотенцем. Ставит на стол. Бурчит под нос какой-то марш. Снимает покрывало и все опешили. За окном крещенские морозы, а у них на столе возвышается громадный зелёный с жёлтыми генеральскими лампасами арбуз.
                И все ощущают запах распахнутой арбузной бахчи, зной восточного базара и сладкий вкус растворяющейся во рту мякоти. А этот чудак смотрит на всех стеснительно-вопрошающим взглядом в котором неприкрытое желание сделать всем приятно и боязнь что кому-то не понравится. Всё это написано на его лице и вызывает у детворы щенячий восторг. Дочка бросается на шею, обнимает и визжит от восторга. Сын сдержанно прижимается к отцу, обнимает, гладит, приговаривая, — Ну ты пап, даёшь! Жена с удовольствием смотрит на эту кутерьму сбоку, не выдерживает, обнимает, целует, приговаривая, — Ну папа наш, молодец-то какой!
                А что ещё нужно отцу! Счастливый вечер и любовь семьи.
                Сын пошёл не в отца. Яблоко упало далеко от яблони. Его абсолютно не занимала загадки природы, они не будили любопытство, не толкали на поиск, не вызывали желания подумать. Он пытался расшевелить исследовательский нюх у сына. Не получилось. Сын оставался равнодушен ко всем его страстным монологам. Только иногда его лицо корёжилось от усилия сдержать зевоту. Воспитать наследника не удалось. Меж ними сложились спокойно-доверительные отношения, где серьёзный, без скидок на возраст и положение разговор был законом.
                — Тебе нет никакого дела до сына! С другими вон ночи напролёт, а со своим словом не обмолвишься! — упрекала жена.
                Как всякий человек он ошибался. Но, в отличие от других, он разрешил себе ошибаться. Любая ошибка воспринималась им не как результат стечение не учтённых обстоятельств, а как производная его недомыслия. Поэтому любая погрешность признавалась им безоговорочно. Без увёрток, оправданий и перекладывания на других. Нельзя сказать, что это было легко. Но цену знал только он.
                Он хорошо помнил как перед самым уходом на пенсию, была выявлена серьёзная ошибка в завершающей стадии исследований. Под угрозой встали защиты диссертаций, дипломов и курсовых работ. На совещании сотрудников лаборатории он жёстко признал свою вину, наметил подходы к её исправлению. Решение долго не находилось. Он похудел, замкнулся, стал рассеянным, заговаривался и смотрел куда-то мимо людей. И наконец, когда в своих размышлениях он нарушив все законы логики, поставил телегу впереди лошади, выход нашёлся
                Все видели, как в обед он вышел из кабинета. В одной руке держал листок бумаги,  пальцем другой руки тыкал в неё и, не видя никого, говорил улыбаясь, — Вот! Я нашёл! Вот! Я нашёл.
                Кто-то сфотографировал его в этот момент. Снимок висел почти у каждого над столом.
              — Редкий снимок, — говорили сотрудники, показывая это фото, — Шеф улыбается.
              Что бы о нем не говорили, а сотрудники испытывали к нему чувство находящееся между уважением и любовью. Они хотели быть похожим на него! А это дорого стоит!
                Талантливый человек — подвижник своего таланта. Он постоянно находится под непреодолимой тягой реализовать своё качество. И не известно, где пристрастие сильнее — у алкоголика к спиртному или у таланта к процессу претворения его в жизнь.
                Алкоголь был не для него! Маленькая, подвижная, хорошо растворимая в жире и воде молекула этилового спирта без труда проникала через все барьеры в головной мозг и вызывала у него не только хаотичный взрыв эмоций, который он потом стеснялся, но и надолго блокировала его способность к абстрактному мышлению. А последним он жил, Мысли, строящие адекватные модели реального мира, были необходимы для его существования как кислород.
                Каждый его день имел каркас. Он удобно жил в нём и хорошо ориентировался. Конструкцию каркаса определяли элементы дающие максимальную творческую отдачу: — зарядка, душ, просмотр почты, резюме вышедших статей и писем коллег. Ежедневные совещания с сотрудниками, индивидуальные беседы с аспирантами, докторантами, подготовка к лекции, лекции, доклады, заседания, конференции, оппонирование диссертаций, рецензии и т.д. Это был прочный и максимально результативный каркас, где отдельные элементы, меняя значимость, постоянно перемещались, исчезали, появлялись, оставаясь неизменными в совокупности. Он редко менял свой каркас, с удовольствием в нём жил и не думал, что когда-нибудь он разрушится.
              Старость пришла и разрушила! Новый определялся уже другими потребностями — физиологическими функциями дряхлеющего организма. Конструкция каркаса стала проста, предсказуема и однообразна — ходить, спать, кушать, принимать лекарства, обследоваться и т. д. Всё это не доставляло удовольствия, но не давало возможности впадать в уныние от настоящего и впадать в тоску по прошлому.
                Дольше всех держалась привычка над чем то думать. Но и она затухала. Мысли не приходили. Раньше появление задачи сразу же стимулировало горячий интерес к её решению. Варианты возникали один за другим. Они обдумывались, грызлись как кость добираясь до мозга, отбрасывались или порождали нечто новое, более совершенное. А сейчас проблема есть, а мыслей по её решению нет. Пусто в голове. Этого объяснить он не мог!
                Когда-то давным-давно, ещё молодой, он шёл по улице. Впереди, перед домом, на лавочке сидел дед, перед ним стоял внук.
                — Дедуль, ну что ты всё сидишь и сидишь. Встань. Походи!
                — Не могу.
                — Почему?
                — Ноги не ходят!
                — Как так не ходят?
                — Вот так!
                Дед не мог объяснить почему не ходят ноги. Не ходят и всё! Вот так же и с мыслями. Не приходят и всё! Хоть тресни!
                Он с горечью ощущал, что отстаёт в своих знаниях всё больше и больше. Вряд ли теперь догнать коллег. Но им это не объяснишь. Они считают его прежним. Пытаются решать с ним возникшие проблемы, приглашают на защиту и выступления. Он отказывается. Звонки и приглашения становятся реже и реже. Он постепенно выключается из жизни.
                Раньше бешеный темп работы могла прервать только болезнь. Тогда он вспоминал стих Маяковского: «Лошадь упала» ….. «рванулась, встала на; ноги, ржанула и пошла». Вот так и он. В нём сидел мощный заряд — скрученное до предела желание жить в работе. Любое падение как детонатор шарахало по метаболизму и бешеная сила выбрасывала тело и душу назад в клокочущую жизнь. Быть сильным в этой жизни — биться до конца. И он бился, бросая жалеющим его:
              — Ничего ребята! Рабочая лошадь на ходу выздоравливает.
              Сейчас у него другая ниша жизни и сюда редко кто заглядывает. Да и кому? Большинство с кем он дружил, работал, отдыхал, ушли из жизни. Нет жены, сына, близких родственников, трёх самых близких друзей. А ведь они были опорой в жизни. И когда они уходили он физически ощущал как ломаются подпорки и кренится душа. Но он выстоял. За счёт внутренних ресурсов, душевных сил. Они держат его. Сколько ещё?
              Окно в комнате старика оставалось тёмным всё ночь. Появится ли он завтра? А послезавтра?