Сильва и Эрнст против кота Мурра

Эпиграф
В Калининграде гиды рассказывают, что все уличные коты — потомки хвостатого соавтора романа «Житейские воззрения кота Мурра».
Из интернета.

КЁНИГСБЕРГ, РОЖДЕСТВО 1799

Адвокат Кристоф Гофман громко хлопнул по скатерти газетой «Кёнигсбергер цайтунг», которую купил у мальчишки-разносчика после заседания суда. На белом кружеве остался след типографской краски, но он даже не поморщился. Громко позвал жену:

— Луиза, полюбуйся, что твой обожаемый сын натворил! Зачем кончать курс юридических наук? Лучше прогуливать лекции анта и поджигать театры!

Фрау Луиза Альбертина выплыла из спальни, поморщилась, разворачивая сыроватые страницы, взглянула на заголовок «Эрнст Теодор Вильгельм — сын юстиц-комиссара королевского суда Кристофа Гофмана арестован за поджог театра».

Её бледное лицо покрылось испариной:

— Он не мог. Умоляю Кристоф, спаси мальчика! Господи, ведь неделя до рождества! Что же будет с его невестой?

Муж удовлетворенно захохотал, налил вина в высокий бокал, отхлебнул, утер усы и сказал презрительно:

— И как эта приличная семья согласилась на брак с нашим придурковатым сыном? Теперь-то у них есть веская причина отказать ему. Ничего, пусть посидит в арестном доме, может поумнеет.

КАЛИНИНГРАД, КАНУН НОВОГО 2026

Ужасный переполох поднялся среди портовых котов в славном городе Калининграде за неделю до нового года. Уважаемый всеми мейн-кун Кузя выл, обнимая кошечку Шушу, что хозяйка разлюбила его. И пока он не научиться писать мемуары, как его прапрапрадед Мурр, не видать ему ни ласки, ни колбаски.

Полная луна и легкий снежок располагали к любви, но усатые-полосатые котейки совещались, как помочь товарищу. На крышу вскочил черный Котофей, смахнул золотой песок с усов. Ясно — нашел решение. Ушки на макушки! Но Котофей отвел Кузю на край крыши, и они стали шептаться.

Кто же разбил сердце Кузи?

Днем его хозяйка, библиотекарша Сильва Шапокляк, откровенничала на кухне с подругой Мотей:

— Готовлю перфоманс и перебираю в уме несчастья Гофмана. Несправедливо расторгли его помолвку, и он бежал из Кёнисберга. Вот бы попасть в прошлое и доказать его невиновность!

— Да ты фанатка Гофмана!

— Да… и мой идеал самодовольный кот Мурр, что писал мемуары.

Сильва опустила сушку в чай, а у Кузи, пригревшемся на холодильнике, сжалось сердце. Так вот он и оказался ночью на той самой крыше.

На следующий день Сильва пришла пораньше и прошла через актовый зал библиотеки в свой кабинет с табличкой «Фонд Гофмана». На фурке1 уже висели костюмы для новогодней Гофманиады. Умница Мотя договорилась с театром!

Дылде Сильве трудно подобрать наряд, но тут ей повезло — платье малинового бархата село как влитое. Подошла к зеркалу, застегнула бронзовую пуговку на воротничке. Скривилась: короткая стрижка и пирсинг банан на брови не для девицы 19 века. Да ладно, я в массовке! В куче театральной обуви не нашлось сорокового размера, и она осталась в своих гриндерах2. Отложила для себя и Моти шубки с муфтами.

Хорошо! Ее накрыл драйв предстоящего действа.

Тут и народ стал подтягиваться. Шумели библиотекари и волонтеры, разбирая костюмы и повторяя реплики. Зрители заполняли зал. Режиссер собрал самодеятельных актеров в круг, все взялись за руки и хором выкрикнули: «Гофман зовёт!»
Золотой занавес пополз вверх.

Сильва натянула шубку и приготовилась выйти на сцену, но пискнул смартфон. Забыла отключить. Сигнал навигатора ошейника Кузи оборвался на точке у форта №7 на набережной Преголи. Это заброшка. Кузя провалится, попадет под завал, погибнет… Единственный член семьи в мои двадцать четыре.

И Сильва, наплевав на перфоманс, который сама же долго готовила, подхватила подол и ринулась вниз по лестнице. Через полчаса она была у форта, о котором ходили легенды, что там обитает привидение Гольштейнского герцога. Стальная дверь заварена. Сильва нашла дыру в кирпичной кладке стены, протиснулась внутрь и оказалась над бездной провала и поставила ногу на хлипкий настил. Доска под ней провернулась.

Сильва грохнулась вниз и потеряла сознание.

КЁНИГСБЕРГ, РОЖДЕСТВО 1799

Сильва очнулась. Ночь. Она лежала ничком на мокрой брусчатке. Перевернулась на спину, поправила очки. В небе тусклый шар — лунное гало. Фонарь — старинный газовый рожок. Вспомнила, как удрала из со спектакля под крик режиссера: «Артистка Шапокляк, вернитесь в массовку!»

Из темноты проступили силуэты остроконечных крыш. Из каждой трубы валил густой дым, как на старинных фото. Все тело ломит. Сколько я тут валяюсь? Она оперлась на руки, помогая себе подняться. Выпрямилась. Вдохнула — угольная гарь. Закашлялась.

Кха-кха отозвались стены домов. Потом нарастающее шуршание — и на Сильву обрушились колючие вихри песка. Они хлестали по лицу, забивали рот и ослепили бы, если бы не очки с толстыми линзами. Словно ее сунули в барабан для полировки янтаря — видела такой на экскурсии. Сильва прикрыла голову муфтой и скрючилась. Сквозь шорох песка — плотоядный хохот.

Перед ней кривлялся карлик в старинном камзоле. Из-под его треуголки торчали три жёсткие косички.

— Вот ты и попалась. Не уйдешь от расплаты, не сотрешь с великих страниц историю всей моей жизни!

— Простите, я не собираюсь никому портить жизнь. Я ищу своего кота. Он сюда убежал.

— Даже врешь неумело! Явилась сюда восстанавливать справедливость. Ты, Клякса Гофмана, хранительница пыльных книг

— Вы знаете кто я?

— Я Крошка Цахес — Генрих фон Циннобер. Я знаю всё! Ты враг, непрошенная гостья из будущего. Я уничтожу тебя!

Злобный Карлик щёлкнул кривыми пальчиками. Вихри песка сгустились и образовали страшный призрак.

— Песочник, верный пес! Поддай побольше песка забвения! Сведи ее с ума!  Ишь, что задумала — историю вспять повернуть. Погибнешь и вернешься тенью в свою библиотеку!

Сильва ничего не поняла, но кинулась наутек. Проскочила площадь и нырнула в переулок. Цахес с Песочником неслись следом. Вихри песка шуршали, словно все коты старого города злобно шипели ей вслед. В темных окнах старинных домов маячили флегматичные горожанки в чепцах и их толстые мужья бюргеры. Все ближе Песочник и Цахес. Все меньше сил у Сильвы.

Она остановилась, согнулась пополам от боли в печени и ее вырвало. Утерлась муфтой, сделала шаг вперед и уткнулась в шерстяную подушку. Рыжий котяра стоял на задних лапах, почесывая за ухом гусиным пером, его усы топорщились от жира, изо рта свисала сарделька на веревочке.

– Мяу-мяу, привет тебе смертная из вихря будущего! Я – Мурр, мастер кошачьей философии, пишу мемуары гения.

– Я Сильва Шапокляк, а вы мой идеал кота.

– Что привело тебя в Кёнигсберг в канун нового 19 века?

– Я ищу своего кота Кузю.

Появился запыхавшийся Крошка Цахес, над ним вился Песочник:

– Она моя! Уничтожу!

– Пшёл прочь, уродец с косичками-рогами! Твои штучки не пройдут. Не узнаешь меня, самого самодовольного кота от Кёнисберга до Данцига?
Мурр шипел и так грозно взбивал воздух лапами с длинными когтями, что Песочник осыпался кучей золотого песка, а Крошка Цахес отступил на шаг, но не сдался:

– Твое самодовольство туманит твои мозги! Она опасна!

– Кто? Эта блеклая хранительница пыльных книг. Она обидела своего кота, а теперь ищет!

– Я не…

– Еще и не признается! Сказать такое прямо в глаза.... Я, конечно, польщен, что я твой идеал, но это было жестоко.
Сильва хлопнула себя по лбу:

– Я дура, бедный Кузя!

– Нам туда, – Мурр показал на зарево пожара. И потащил ее в проулок, под яростные протесты Цахеса.
Они выскочили на площадь. Полыхало здание с колоннами, которое Сильва помнила по старым гравюрам.

— Мурр, это Кёнигсбергский городской театр … здесь Гофман создавал свои декорации.

 – Да, к балету «Аполлон и Дафна».
Дым застилал глаза. Всюду бегали люди с ведрами, слышались крики и звонил колокол конной пожарной команды. На ступенях театра толпа сердитых людей в греческих тогах окружила растерянного молодого человека с растрёпанными волосами. Толстый человек с лавровым венком на голове яростно кричал прямо ему в лицо, обвиняя в поджоге.
–  Это актеры? Гофман в беде!
Сильва и Мурр, не сговариваясь, бросились на помощь, взбежали по ступеням, чтобы растолкать гневную толпу. Но обидчики и сами остыли. Толстяк махнул рукой, и актеры погорелого театра поплелись вниз на площадь.
Сильва обратилась к молодому человеку:
– Вы великий сказочник Эрнст Теодор Амадеус Гофман!
– Кто вы, фройляйн? Вы шутите! Я Эрнст Теодор, но не Амадеус, а Вильгельм. Не сказочник, а студент и декоратор. Какой огромный кот с вами!
– Это Сильва, гостья из будущего. А я Мурр, ваша фантазия.
– Гостья из будущего… говорящий кот… сегодня я ничему не удивляюсь. Вы прилетели из моих снов. Знайте – я не виноват. Мои лампы для рампы были исправны. Я заправил в них первоклассное рапсовое масло.
На площадь въехала крытая коляска с гербом полицмейстера. Из нее вылезли трое и, цепляясь шпагами за ступени, стали подниматься к ним. За ними увязались газетчики с блокнотами.
– Это за мной. Умоляю, перо и бумагу, – обратился Эрнст к Мурру.
Получив желаемое, он присел на ступеньку и быстро написал несколько строк. Мурр почтительно держал чернильницу, не обращая внимания на черные брызги, которые летели ему на усы.
Полицейские окружили Эрнста. Полицмейстер, обращаясь больше к представителям прессы, чем к обвиняемому, объявил:
– Студент права Эрнст Теодор Вильгельм Гофман обвиняется в поджоге королевского Кёнигсбергского театра и подлежит немедленному взятию под стражу.
Газетчики задавали вопросы представителям власти и черкали карандашами в блокнотах, даже не глядя на сникшего студента права.
Эрнст воспользовался передышкой, сложил записку и незаметно отдал её Сильве:
– Умоляю, отнесите это моей невесте, Минне Дёрфер в их дом на Юнкерштрассе. Уверьте её – я не виновен.
Полицейские связали руки арестованного и поволокли его в коляску, не обращая внимания на его жалобные крики.
Ошарашенная несправедливостью, Сильва присела на ступеньку, где недавно сидел ее кумир, нашла и размазала свежую кляксу. Подняла глаза на Мурра, который обтирал перо о шерсть на пузе:
– Мурр, что делать, как помочь?
– Невесту записка не убедит – газеты выйдут через пару часов.
И друзья понурили головы. Тем временем, пожарная команда потушила огонь струями из брандспойта. Зеваки разошлись и площадь опустела.
Сильва взглянула на Мурра, и они, не сговариваясь, подошли к полусгоревшим  дверям театра и пробрались внутрь. Поднялись по скользкой от воды закопчённой мраморной лестнице, вошли в зал и по проходу двинулись к сцене. Обугленные кресла партера, обрушенные перила лож, осколки хрустальной люстры под ногами и черные лохмотья занавеса.
Рампа сцены утыкана черными пеньками сгоревших масляных ламп. Кот обошел каждую, тщательно принюхиваясь и самодовольно сообщил:
– Гофман не врал, лампы были заправлены рапсовым маслом. Но пожар начался не здесь.
– А где?
– Я так много читал газет, что должен знать, как вести расследование... Ах да! Надо определить первичный источник возгорания и найти следы поджога.
Мурр огляделся и пошел вглубь сцены вдоль черной полосы обугливания на боковой стене: следы гари образовывали конус, выходящий из правой кулисы. Как только Мурр ступил туда, вниз обрушился кусок декорации. Он приподнял обгоревшую ткань и увидел черную от копоти глиняную амфору среднего размера. Её узкое горлышко треснуло и отвалилось от жара.
– В таких канистрах продают масло для ламп.
Вокруг амфоры пол выгорел так сильно, будто огонь сначала полыхнул здесь, а уже потом ушел на декорации.
– Сильва, поищи в кулисах обугленные масляные лампы.
– Не вижу!
– Значит неоткуда было прилететь случайной искре. Я почти уверен, что здесь первоначальный очаг пожара.

Сильва подняла амфору и протянула ее Мурру. Кот тщательно обнюхал емкость. Потом встал на четыре лапы на пол и обнюхал пятно выгорания. Он торжествующе взглянул на Сильву и хотел что-то ей сообщить, но их прервали.

В театр нагрянули полицейские сыскного отдела. Увидев посторонних, стражи порядка потребовали немедленно покинуть место преступления. Сильва прикрыла амфору шубкой и друзья ретировались.

Вскоре они сидели в кабачке «У Розы». Пьяные матросы, студенты со шпагами, кучера почтовых экипажей, женщины в грязных передниках – хлебали пиво и чавкали колбасками. Им тоже принесли пиво. Сильва отпила – янтарный лагер – терпкий живой вкус. Мурр поднес свечу к закопчённом боку амфоры, увидел и показал Сильве инициалы К&А – прописанные керамическим черным пигментом.

– Это клеймо Кройц-аптеки, самой дорогой в городе.

– Ну и что?

– Я не успел сказать тебе, что и эта керамическая канистра, и пол в кулисах вокруг нее провоняли китовым жиром. Не ламповым маслом! Полусгоревший китовый жир узнается по едкому, затхлому запаху, смешанному с запахом копоти и горячей ткани.

Сильва понюхала амфору и тоже уловила едкий животный запах.

– Мурр, значит в амфоре был китовый жир, купленный в Кройц-аптеке!

– Верно, Сильва! Выходит, что кто-то разлил китовый жир, бросил амфору, поджег и скрылся. А потом жир дал пламя, задохнулся, начал тлеть и снова разгорался там, где ткань и дерево жаднее всего принимают огонь.

– Значит надо узнать в аптеке, кто купил китовый жир!
Сильва, отставила тарелку с недоеденными сосисками и потянула Мурра к выходу.
Кройц-аптеке оказалась за углом. Она была еще открыта – внутри на подоконнике горела лампа. Друзья толкнули дубовую дверь и оказались в царстве аптечных запахов.

–  Фройляйн, с котом нельзя, с котами нельзя, – замахал руками аптекарь в чистейшем фартуке.

– Простите, я лишь хочу спросить, узнаете ли вы эту амфору?
 Аптекарь брезгливо взял двумя пальцами закопченный сосуд, повертел и указал на чуть заметную семерку, процарапанную на ручке:

– Конюший семьи Дёрфер из особняка на соседней Юнкерштрассе!  Он купил вчера эту канистру китового жира. Где вы нашли её?
Не ответив, они выскочили на улицу и стали шептаться.

– Мурр, а я знаю из биографии Гофмана, что его помолвка с Минной расстроилась, и он навсегда уехал из города. И никогда уже не был счастлив. Я не могу этого допустить. Мы же только что узнали, что родственники Минни подстроили пожар, чтобы разлучить влюбленных.

– О романтическая гостья из будущего! Судьбу не изменить. Судя по тому, что я знаю и читал о любви, это, собственно говоря, род психического недуга, который у человеческой породы выражается в особых припадках безумия.

– Мурр, давай попробуем для блага Гофмана. Мы проберемся в дом к Минне. Надо ей все рассказать о коварстве родных, и она не покинет Гофмана. И записку надо передать.

И тут их накрыли горячие волны песка, и злобные крики Крошки Цахеса, выбежавшего из проулка:

– Убирайся восвояси, мерзкая фройляйн! Ничего не надо менять! Ты не понимаешь с чем ты играешь!

Но безумную библиотекаршу было не остановить: она боролась за справедливость и счастье человека, которого боготворила как лучшего сказочника Германии.

Была глубокая ночь, когда Сильва и Мурр подошли к воротам дома с гербом Дёрферов. Кот перебрался в сад и в окне второго этажа увидел силуэт девушки. На подоконнике горела свеча, и было видно, что девушка плачет. Кот залез на дерево и с ветки, которая касалась окна стал царапать стекло. Девушка встрепенулась, словно ждала сигнала, отворила окно и кот бросил ей записку и сказал, что у него есть важная новость. Девушка развернула послание, прочитала и вытерла слезы:

– Ну конечно, мой любимый – настоящий волшебник и коты его говорящие. Я сейчас!

На улице троица долго шепталась, составляя планы как вызволить Эрнста. Минни пригласила их в дом, и они поднялись в ее спальню. Нужно было дождаться рассвета, чтобы идти в полицейский участок.

Утром Минни спустилась в столовую, где завтракало почтенное семейство тайного советника Дёрфера. Она подошла к сервировочному столу, отодвинула блюдо с омлетами и водрузила на крахмальную скатерть закопчённую канистру. Комната наполнилась смрадом полусгоревшего китового жира.

– Ни слова более, все всё и так знают, – четко произнесла Минни в ответ на возмущение дядюшки, – я отнесу залог, освобожу Эрнста, и мы обвенчаемся.

Фройляйн Минни Дёрфер вошла в полицейский участок, крепко сжимая шнурок кожаного мешочка со всеми своими девичьими драгоценностями. Бедняжка не знала, что у полиции не было причин на дальнейшее задержания Эрнста. Сотрудники сыска не нашли доказательств, что что первичный источник пожара пожар — масляные лампы рампы, за которые отвечал декоратор Гофман. Надо было его выпускать. Обер-полицмейстер выслушал рассказ Минни об их неземной любви, незаметно переместил содержимое мешочка в ящик своего служебного стола и приказал отпустить задержанного.

Заплаканная Минни обняла Эрнста, который никак не мог прийти в себя, и горячо зашептала, что готова сейчас же идти с ним под венец.

— А ненависть твоего дяди? Я изгой и преступник в глазах респектабельного Кёнигсберга.

— Твои друзья доказали, что ты невиновен. Пастор твоей родной Бургкирхе ждет нас.
Эрнст обернулся к Сильве и Мурру, которые вежливо стояли в сторонке:

— Не окажите ли мне честь став свидетелями на моем венчании?

Под сводами реформаторской церкви над Замковым прудом зазвучал орган, заглушая злобные крики Цахеса и удары зарядов песка в стрельчатые окна.

Счастливые молодые вышли из кирхи. На башне зазвонил колокол. С каждым его ударом из сердца женатого Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана медленно уходили безумные образы его снов, а ноги наливались бюргерской тяжестью. Крошка Цахес с Песочником никого больше не беспокоили. Кот Мурр истончался, как снеговик под лучами солнца, столь редкого в зимнем Кёнигсберге.

— Мурр, не покидай меня! — заплакала Сильва.

Ей слабо отозвалось:

— Не путай времена, фройляйн. У каждого кота — своё столетие.
Она вздрогнула от теплого прикосновения к ногам — это был её Кузя. Сильва взяла Кузю на руки и обратилась к сказочнику:

— Герр Гофман, не соблаговолите ли вы помочь нам вернуться домой?

— Милая фройляйн из будущего … я теряю мечты и фантазии… Вспомнил! Портал времен откроется с минуты на минуту под аркой форта Герцога. Не медли!

Сильва прижала Кузю и рванула к набережной Преголи. Старинный город растворялся на глазах. Тяжелые ботинки буксовали на брусчатке. Из арки форта вырывались клубы песка. Кузя вырвался из ее рук и исчез в золотом вихре.

Сильва прыгнула вслед и ее внесло в яркий тоннель.

КАЛИНИНГРАД, КАНУН НОВОГО 2026

Сильва лежала на спине на куче песка. Тот же провал. Доска, перевёрнутая набок. Телефон мигнул: «Сигнал восстановлен». Точка — рядом. И тут знакомое мурр… мурр. О ноги терся Кузя. Сильва взяла его на руки и уткнулась лицом в его шерсть.
— Никаких гусиных перьев. Никакого самодовольства. Никаких мемуаров. Только кот. Мой милый Кузя.
Она замерла. Запах… Едва уловимый, сладковато-едкий… старый китовый жир… Сильва поцеловала Кузю в его хитрую грязную мордочку.
Сильва опомнилась:
— Перфоманс! И моя реплика! Бежим, Кузя!
В вестибюле было тихо. Старый вахтер удивился, увидев сотрудницу в странном одеянии с котом в руках, которая вихрем влетела в библиотеку и помчалась в актовый зал.
— Новый год… незачем так носиться...
— Боюсь пропустить свой выход…
В актовом зале пустота, запах нафталина, кресла накрыты пыльным холстом.
— Опоздала, подвела…
Сильва спустила Кузю с рук и прошла знакомым коридором в свой кабинет. На двери нет таблички «Фонд Гофмана», а на полках фонда нет его книг.
Сильва подошла к вахтеру, она помнила, что он ярый фанат Гофмана:
— А что «Гофманиада» закончилась?
— Странное говоришь…
— Перфоманс, о нашем земляке сказочнике Эрнсте Гофмане…
— Никогда не слышал это имя… А в библиотеке я всю жизнь.
Сильва набрала номер подруги:
— Мотя! А что с Гофманиадой?
— Ты о чем?  Сегодня наш новогодний корпоратив в кабачке «У Розы».
— Мотя!!! Гофман! Эрнст Теодор Амадей.
— Странное имя… Никогда не слышала. Не дури. Беги к нам.
Сильва открыла телефон. Поисковик выдал: «Э.Т.В. Гофман — малозначительный композитор 19 века, написал оперу Ундина, партитура сгорела».
Кузя замурлыкал и ей почудилось: «Не путай времена, фройляйн…»

25 июня 2026
Примечания:
1 Фурка — платформа на колёсах, которую используют для перемещения по сцене элементов декораций или костюмов, от немецкого F;rca  «площадка на роликах»
2 Гриндера — массивные ботинки с толстой подошвой и усиленным носком, по названию бренда Grinders.