Соло на бэк-вокале. Глава 3

 О ЧИСЛАХ.


Один мой знакомый очень не одобряет моей нелюбви к числам. Считает это узостью, наверное, даже туповатой спесью бездельников. У меня есть причины, не любить чисел. Были.  Я когда-то дала себе слово, что обойдусь без чисел!  Вот ни разу в жизни не воспользуюсь! А потом уже нашла обоснование для своего месседжа у Гумилева:
  «В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом, Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами, Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя, Слово проплывало в вышине!

А для низкой жизни были числа. Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла Умное число передает…»

С тех пор прошло много лет, все уже давно не так. В жизни с числами приходится считаться.  Я не люблю этот мир. Он меня тоже. Я тут всего боюсь. Он меня тоже. Ну, как боится, опасается, не принимает. Отторгает, как чужеродное тело.

Я об этом узнала, когда познакомилась с одним поэтом. У этого мира есть свои поэты.  По крайней мере, один. Он любит этот мир. Он в него вписан. Ему в нем комфортно. В его мире заводы гудят, самолеты летают, люди двигают тоннами и миллионами тонн, верстают бюджеты, газеты, бизнес-планы. Большая жизнь страны идет в Его мире. В нем живут изобретатели и инженеры, журналисты и чиновники, простые люди, непростые люди. В его мире идет борьба с коррупцией, ну, а где же ей еще идти, как не по месту жительства. В его мире люди не ходят в сандалях на босу ногу, в его мире мужчины носят форму: галстуки и пиджаки.

 Количество в его мире – качественная характеристика. Минуты, метры, человеко-дни, проценты, километры в час, выстрелы в минуту, миллионы тонн, миллионы километров, киловатт-часов, читателей, экземпляров. Мы живем в его время, в его стране, в его городах, ходим по улицам, которые он переименовывает на раз. Топчемся под елками, которые он сосчитал, любуемся огоньками, количество которых известно ему по смете.

Он пишет статистические сводки, как поэму. Его мир - мир цифр, мир чисел – будничный и блестящий. Мужской мир.  Этот мир не оспаривает божественных истин, он в них не верит. Все оценки выставляет исходя из целесообразности и масштаба проекта, вопросы нравственные решает каким-то звериным  чутьем, сметая с дороги конкурентов абсолютной уверенностью в себе. Дерзкий выскочка!

 Надрать бы за дерзость, но у его поэта – безупречное чувство стиля. Он лиричен до слез. Он изящен, как болеро. Он щедро делится музыкой этого мира, легко переходя на язык лириков и эпиков. На всех трех он говорит без акцента.

 В который раз я, как заколдованная, бреду за его дудочкой. Я не здешняя.  Я не люблю этот мир. Я тут всего боюсь.  Но я люблю поэта.  Я ему верю. И раз он любит его, значит, есть за что?  И раз не боится, значит, можно попробовать. Я уже выходила пару раз по его следам из глухой и дремучей лирики, из духоты и безнадеги - на освещенные трассы его мира. Я помню, это было прикольно! В его мире действительно что-то есть! (ЛЛ)


                *     *     *               


Вечером того же дня произошел еще один инцидент, заслуживающий внимания.
Вика прочла «Ромео и Джульетту» и залилась горючими слезами. Когда ее попытались утешить, она просто ушла в пике, и ревела уже совершенно истерически. Ее поили валерианкой, брызгали водой в лицо, давали нашатырь, она чуть успокаивалась, но при любой попытке что-то сказать, снова срывалась в плачь.
Наконец, ей удалось выговорить то, что никак не шло с губ: «Это не про нас!»
 
«Это не про нас!» - однажды сорвавшись, теперь лилось неостановимым потоком. И наша героиня поняла, что всю ответственность за силу искусства она теперь обязана взять на себя, так опрометчиво объявив ребенку, что книжка про нее и ее мальчика.
- Ну, Вика…, Викусечка…, ну, что ты. Ну, конечно, нет… Конечно, не про вас…, у вас все будет хорошо…, и все будут живы…, и никто не умрет…, и все родители помирятся…, потому что любят своих детей и желают им только счастья. Я не то хотела сказать.

 И Вика снова начинала рыдать. Она снова обнимала чужую девочку, вместе с ее мокрой от слез подушкой. Утешала, качала из стороны в сторону.
«Все будет хорошо. Вы поженитесь. И нарожаете детей»
 И новый виток рева…
- И дети у вас будут нормальные, красивые, никакие не моджахеды. Я вон, видишь, тоже черная. А ребенок у меня блондин.
- Да?
- Да, красивый мальчик.
- Вы тоже…
Ну, вот, помирились, кажись!
 ЛЛ перебралась обратно на свою неудобную койку. А Вика забилась в самый угол своей, такой же неудобной, подобрав колени к самому подбородку, обняв их руками, на которые натянула длинные рукава свитера:
«Больше не буду читать никакие книжки!» - сказала она, бессистемно всхлипывая.
«Почему?»
«Там всегда все плохо кончается»
 - А вот в этом я с Викой совершенно согласна, - оторвалась от созерцания снежинок Глафира Андреевна, - у меня появился ответ на твой вопрос.
- На какой?
- По поводу «читала ли я?»
Она достала свой мешок с передачей, поставила его около тумбочки и начала разбирать:
- Мне восемьдесят девять лет.
- Восемьдесят! девять?!- откликнулась наша героиня
- Да, я просто молодо выгляжу, - Глафира не могла не ерничать, - Мне восемьдесят девять лет - она достала из мешка яблоки, бананы, огромную пачку влажных салфеток - Мне в сорок первом было четырнадцать - сказала она, присев на койку, и зависнув на пару секунд.
- Мальчик, с которым я дружила, записался в ополчение в первые дни войны. А во вторые дни - его уже убили. Под Лугой - она снова занялась пакетом, достала пачку чая в пакетиках, следом маленький чайничек.
- Из всей семьи блокаду пережили я и старшая сестра, мы работали на Кировском заводе. У нас все умерли - она растерянно оглядела тумбочку, складывать больше было некуда. На выручку пришла Вика. Она выбралась из глухой обороны, расправила одеяло на своей койке, и застелила часть его полотенцем. Бабушка кивнула и продолжила:
- Потом мы уехали в эвакуацию, на Урал... Там учились. Там повыходили замуж, там родили детей... Они думают, что нас тут не кормят совсем!.. Вика, детка, помоги мне, тут котлетки, да, да, выложи, пожалуйста... У меня невестка старшая, очень вкусно готовит. Девочки, подходим...
Девочки не очень дружно, но подходили и угощались. Зато одобряли очень дружно:
- Ой, как вкусненько! А что там такое, что так вкусно?
- Да ничего секретного, просто мясо хорошее - дальше она обращалась уже только к нашей. Все остальные тоже зашуршали пакетами
- Ну вот, мы с мужем были инженеры-физики, в командировках полжизни. В Белоярке, в Чернобыле, в Сосновом Бору. Муж умер, рано, болел не долго, не очень мучился, в Чернобыль мы уже без него попали... Трое детей. Надо же кормить, учить, одевать. Столько сил ушло, чтобы их поднять, а трудно, одна. И как-то не до литературы было… А тут стала пенсионерка - я рано ушла на пенсию, просто потом еще много лет работала – вышла на пенсию, давай читать – и не могу!.. Не хочу!..
- Что-что? Скажите мне, я прослушала – отвлеклась от котлетки Викуся.
- Да что-что... Вот говорю Лене, что читать не могу. Все эти страсти! Все это можно пережить в юности! Вот в таком возрасте...– она показала на Вику – Вот так откликаться на чужие трагедии… я уже не могу… Мое старое сердце заслужило мелодрамы… Назови мне какую-нибудь вещь, в которой все хорошо кончается, и я прочту. А так – нет! Я хочу хеппи энд!
Вика во все глаза смотрела на новую Премудрую тетю Глашу. И, кажется, утешалась таким мощным союзником.
- Глафира Андреевна. Я вас поняла. Я согласна с вами во всем. Я как-то не подумала, и Вику вон как расстроила. Прости меня, ребенок.
Ребенок покивала без обиды.
- Я-то считаю, что в «Ромео и Джульетте» – самое главное – первая часть. Не смерть, а любовь. Вот как мои дети читают. В кратких пересказах. Вот так же всю вещь читать в пересказе. А любовь – специально зайти в текст, чтобы насладиться всей этой нежностью, этой лаской, этими эпитетами, этими объятьями, прикосновениями, понимаете?.. А все остальное вообще можно переписать. Викуся, а что у тебя там за вкусняшка?
- Ой, это такая вкусная штучка...
- Подожди, Вика… Лена, как переписать?
- Ну, так… в свой сценарий жизни взять только любовь, а остальное переписать.
- Да как?
- Как текст, спасибо, м-м-м, вкусненько.
- То есть, Раскольников старуху не убивал?
-  Нет, не убивал. Ему приснилось. А потом он встретил их на рынке, и упал в ноги Лизавете. И целовал ее ботинки и плакал, «какое счастье, что вы живы!»
- А Рогожин не убил Настасью Филипповну?
- Нет, они с ней… уехали… на Воды... А князь Мышкин приезжал к ним на лето погостить.
 Вике понравилась игра и она тоже вписалась:
- И Базаров не умер?
- Нет… Он стал успешным практикующим врачом и любовником Одинцовой.
- И Ларису Дмитриевну не убил Карандышев? – уже смеялась Глафира.
- Нет. Она вышла замуж за Паратова… - наша героиня сама засмеялась собственной дерзости!
До чего же приятно быть доброй феей! И раздавать счастливые судьбы истосковавшимся русским женщинам! Да почему только женщинам?
- А Болконский женился на Наташе Ростовой, не дожидаясь паскудника Анатоля, не ушел на войну, и не умер от ран.

Глафира смеялась, Вика смеялась. Даже Айжан отвлеклась от своего молокоотсоса, и улыбалась в пол-оборота к компании. Одна Марина сидела задумчивая, ее как юриста смущал такой правовой беспредел:
 - Но тогда все трагедии превратятся в комедии.
- Да, ну и что? Давайте лучше чай пить. Ленка, а у тебя там в пакете чего?
- Я еще не видела, Вика, можно к тебе? – и она принялась выкладывать принесенные дары на Викин дастархан.
 Потихоньку и Марина расслабилась, поддалась легкомыслию, выбрала себе вкусную штучку, и включилась во всеобщее веселье.




                *    *     *
               


Кроме капельниц и уколов в их ангинном отделение были куда более неприятные процедуры и манипуляции.
Например, почти ежедневные походы к ЛОРу, с неприятными осмотрами, однократный вскрытиями, и бесконечными разведения краев абсцесса. И последующими полосканиями. Некоторые, между прочим, чуть ли не падали в обморок! Потому что это же все в горле!
При том на мужской половине таких было даже больше.

После ЛОРа в палате надолго замолкали разговоры. Выполоскав свои порезанные гнойники, измученные женщины засыпали. Или уходили в себя. Или, что-то там себе читали или смотрели. Но молча. Никакого желания затусить. Наша героиня тоже спала, или молча лежала, закрыв глаза, думая о своем романе, в каком-то мучительно-сослагательном наклонение. И удивлялась, насколько все эта болезнь и ее лечение были точной хотя и не поэтичной метафорой ее романа. Не роза там, не откровение, не борьба. Или что-то другое. А нарыв.



О РЕВНОСТИ.



    У меня сложился новый образ одного моего знакомого. Раньше он был мальчик. Нет, в жизни он не был мальчиком, он был мальчиком в своих произведениях. Дерзким. Импульсивным. Злым на язык. Блестяще ироничным. Богатым на ассоциации. Изобретательным. Умным. Эрудированным, но без всяких там журналистских штампов и банальностей. Но неотразимыми его тексты делало одиночество, неотразимыми - для женского сердца, я имею ввиду. Такой молодой одинокий голодный волк. Страждущий всего: счастья, любви, признания, почестей, наград, славы - я не знаю, еще чего!
 
    А сейчас он кажется совсем другим. Взрослым, сосредоточенным, все время занятым. И будто он широким и быстрым шагом ходит по длинным коридорам, раздает указания направо и налево, принимает решения, которых ждут многие взрослые же люди. К вечеру он садится в машину, приезжает домой, делится впечатлениями дня с женой, съедает свой ужин, и еще какое-то время работает в кабинете, укладывается спать, обнимает, засыпая близкую женщину, краем сознания цепляя планы на завтра.

    И как-то так неловко за себя. И что я тут делаю, ваще? Вот уж меньше всего мне пристало досаждать взрослому, успешному, занятому, благополучному и женатому мужчине. Я ведь не молоденькая глупая любовница, я сама дважды была замужем, я знаю силу слова «жена». И степень близости, и тысячи нитей из родных, детей, друзей, домашних животных.  Общих воспоминаний, общих проектов, потерь, приобретений. Общих пристрастий в еде, в быту, в сексе. Общих тайн. Общих праздников. И никогда бы не стала соперничать. Это даже не ревность, это нормальное чувство самосохранения.

    Но женщина, которую он обнимает во сне, не идет у меня из головы. Ведь он обнимал ее уже тогда, когда для миллионного города был одиноким волком, и поголовно все женщины интеллигентных профессий вырезали его очерки из газет и складывали в папочки, у меня и до сих пор нет-нет, да выпадет из какой-нибудь книжки пожелтевшая вырезка. Как она выносила этот трубный зов, этот вселенский адюльтер? Объяснение только одно. Этому может противостоять только еще бОльшая уверенность в себе и в нем. В себе. И в нем.

    Это удивительно как хорошо. Безотносительно меня. Это хорошо. Это правильно. По взрослому-то это поднимает его, и ее, на другой уровень, на значительную высоту. Это делает честь обоим. Просто при чем тут я? Внутреннее чувство говорит мне, что это удивительно как хорошо. А внешнее - ропщет. Еще как ропщет! Зависть просто топит и тоска. И собственной самооценке это - полный пипец! Раньше я это еще хуже переносила. Помню, как-то одному другу пьяная плакала в плечо: «Я не встану в эту ****скую очередь с его читательницами!»
 
    А сейчас, похоже, встала. Уговариваю себя, почему Цветаева могла вести переписку с миллионом поэтов? Но у меня нет уверенности, что мне достаточно переписки. И даже есть уверенность, что совсем недостаточно. С расстройства я даже заболела. А мне уже завтра нужно быть здоровой! На работу!

   Я выпила два термоса невкусного травяного чаю, полощу горло фурацилином - проклятый февраль, и думаю о чужом муже. (ЛЛ)