Оперативный пунктир гл. 13 следователь и бита

Глава 13. Мутный следователь и разбитая бита.

Следователь Вадим Зинкевич находился на самом хорошем счету у верхнего руководства. Позиционировался как грамотный и прогрессивный, почивал на лаврах всезнающего.

По возрасту где-то за сорок. Внешне он больше напоминал вальяжного адвоката симитской наружности, чем следователя. Лично по мне так — типаж скользкого негодяя с прикрышкой на самом верху главка. Короче говоря, блатом от него веяло за версту. Как поговаривали, в свое время Зинкевич выгодно вышел замуж за дочь главы какого-то из районов. Вполне характеризующий его натуру вариант.

Толстые губы, суетящиеся завидущие глазки, пузико, курчавые лоснящиеся волосы, перстень-печатка, твидовый пиджак, потертый портфель. Гардероб под стать штатной униформе ежедневно приходящих к следователю адвокатов, в основном из категории, где «мать русская, отец юрист».

Как-то на одном из совещаний Греков прямо назвал Вадика мутным. Так и сказал: «Вадим Наумович, хорош мутить. Определись, ты за красных или за белых». Потом продолжил:

«Я тебя, Вадик, за советскую власть не агитирую. Нам нужны уголовные дела и, по новым вводным начальства, удвоенные показатели, а у меня такое чувство, что ты немного притормаживаешь. Почестнее надо быть, Вадимчик. Почестнее».

— А то такое? — спросил Зинкевич.

— А ничего. Вон, посмотри на Иванова, — Греков показал в мою сторону. — Он вообще-то из спецназа к нам перешел. Рихтанет тебе челюсть торцом приклада автомата. Случайно.

— Да я ж свой, ребята! Вы чего? — пролепетал Зинкевич.

— Дак и он тебе совершенно случайно влепит. По-свойски, — закончил Греков.

Вадим Зинкевич довольно часто уходил от хороших материалов. Не то чтобы притормаживал, просто, как мне виделось, хотел быть только там, где есть заработок. Причем легкий. Если же перспектив заработка не проглядывалось, Зинкевич либо набивал себе цену, важничал, выставлял опера в идиотском свете, либо искусственно затягивал процесс до тех пор, пока оперское терпение не заканчивалось.

 Оперативник, испытывая временной цейтнот, ясно понимая всю бесперспективность, в последней инстанции вынужденно топил материал и переключался на другие дела.
 Игорь Рожков однажды едва не сдержался от того, чтобы вмазать Зинкевичу. Да я и сам, по правде говоря, не питал доверия к нагловатому и явно кем-то протежируемому следователю.

— Так везде у нас в стране, — говорил Греков. — То детишки, то любовницы, а с некоторых пор и любовники. Поговорите с отделом «К». Вам такое, блин, расскажут про наших, сука чудиков. Жить расхочется. То педофил, то гнойный педик. Там, нормальных людей почти нет. И многие из них на самых высоких в стране должностях. Те, которых по телику с утра до ночи крутят. Только ленивый депутат не зарабатывает пятерку зеленых в день. Не удивлюсь, если Марычев со своей мочой, Шандыбин да Райков окажутся самыми адекватными и достойными среди слуг народных. Да что говорить. Один Миша два процента чего стоит. Два процента со всех крупных возвратов НДС в карман к себе кладет. Вот бы его уголовочкой приобщить. Но кто ж даст. Как говорил Хазанов: «Мы все знаем... Но зацепиться не за что».

 Я вот еще о чем думаю: мне почему-то кажется, что, когда наш Первый на горшок идет, возле унитаза уже сидит очередь из жополизов или лизожопов. Все с высунутыми языками. Первый садится по большому, а жополизы эти начинают конвульсивно биться за право, кто из них первым слижет. А докладывают ему всегда, что все у нас везде хорошо. Полный везде порядок. Ему бы всех блатных от себя отогнать и пару тройку честных людей найти. Чтоб правдивые доклады приносили о состоянии дел.

 Детишки у приближенных элит учатся за границей, а сами в течение суток — тю-тю, умотают, когда жареным запахнет. В укромный буфер отчалят, гниды. Если в Питере или Москве будут длинные выходные, так вся кодла городских чиновников вместе, в полном составе, уедет за бугор. И тогда город можно будет голыми руками брать. Да что там брать. Один приличный снегопад — и все… Коллапс… Руководство на солнышке греется… А на Родине руководить уборкой снега некому.

 Свой почти диссидентский монолог Греков закончил следующей философемой: «Традиции живы, там, где у денег еще сохранилась душа», — сказал он. И добавил: «Старики из Брежневско-Андроповской грядки были святыми.

Около шести, вместе с Грековым, зашли в кабинет Зинкевича.

 Выслушав и бегло пробежавшись по фактуре, Вадик сказал:

— Это стопроцентный хит. Феноменально. Оставляй все материалы. Поработаем. Заходи денька через два. Обсудим. Нужно будет еще разок некоторых инвалидов опросить. А так… — он сделал паузу. — А так… очень хорошая разработка. Давненько таких не видел. И добавил: — Высший пилотаж оперского ремесла. Готовое дело!

— Что значит «обсудим»? — уточнил я у Зинкевича.

— Я в том смысле, что наметим совместный план дальнейших действий. И вперед к победе коммунизма.

— Вот и хорошо, — сказал Греков и пожал Вадику руку. Я тоже пожал руку.

 Когда мы вышли, Греков беззвучным жестом и мимикой показал: мол, зайдем ко мне. Он прикрыл дверь в кабинет и хитро улыбаясь говорит:

— Недавно политику по радио слушал, так там новые коммуняки изгнали из рядов какого-то своего чудика. Знаешь, с какой формулировкой?

— С какой?

— Сионист, — говорят, — ренегат и американский шпион. Заклеймили саратничка. Умыли. Я вот о чем тогда подумал: Зинкевич то наш — самый настоящий сионист, ренегат и американский шпион. Шутю, конечно. Но в каждой шутке… Ладно, иди трудись.

-Есть.

 Вечером от отдела меня сопровождал «Форд Эскорт». Красная девятка тоже изредка появлялась в зеркале заднего вида. Замечал ее на Большой Зелениной, потом на Пархоменко.  Последний раз она мелькнула на длинном светофоре перекрестка Тихорецкого и Науки.

 Несмотря на расставание с Катей, странное и до сих пор непонятное мне сопровождение, жизнь вроде бы начинала обретать позитивные контуры.

 Однако я чувствовал, что приблизился к той части черной полосы, после которой либо- ногами вперед, либо- переход на белую часть зебры.

 Благодарность из инспекции, приличная сумма отбитой льготы и перспектива возбуждения сразу нескольких мощных уголовных дел способствовали повышению настроения и самооценки. Что же в результате одержит победу: позитив или негатив? Хотелось бы верить, что первое. У гребцов есть такое поверье: если вдруг лодка полетела очень быстро, нужно оглянуться. Вдруг за спиной опора моста.

 Когда я подъехал к дому, уже почти стемнело. В заставленном машинами дворе на удивление нашлось свободное местечко возле подъезда. «Форд Эскорт» маячил у соседней девятиэтажки, и это меня забавляло. «Ну пусть дежурят. С охраной даже спокойнее, — подумал я. — Но все же, кто инициатор наружного наблюдения?» — не переставая вертелось в голове. Я вылез из машины и неспешно направился в сторону подъезда.

В какой-то момент померещилось, что не горит фонарь под козырьком над входной дверью. «Может, перегорел? Однако другие вроде бы светят исправно. Что-то я стал через чур уж мнительным. Нервишки бы подлечить и выспаться хорошенько. Наверно, мне просто все мерещится». Последнее время хожу как в тумане. Явно не хватает резкости, но мозг вроде работает.

Приложил магнитный ключ к круглой таблетке домофона. Звукового эффекта открывающейся двери не последовало. Потянул за ручку, и дверь с легкостью открылась. «Кто-то срезал провода домофона и обесточил дежурный свет в подъезде!» — молнией промелькнуло в голове. Я подсветил экраном телефона. Над дверным доводчиком свисал  пучок оборванных слаботочных проводов.

— Извините, пожалуйста, — прозвучал из-за спины доброжелательный оклик. — Будьте так добры, не закрывайте, пожалуйста, дверь. Попридержите, будьте добры. Спасибо. Большое спасибо.

Я подчинился вежливо продиктованной просьбе. Инстинктивно потянулся к кобуре, или, скорее, к ремню. За спиной были слышны быстро приближающиеся шаги. Зачем-то опрометчиво я шагнул в темный подъезд. В голове пульсировало: фонарь, провода, доводчик, домофон… и снова: провода, доводчик, домофон, козырек… Не дойдя до ступенек, ведущих к лифту, стремительно выдернул ремень, чтобы защититься, но в затылок уже летела стремительная, как молния, барабанная дробь из ударов. «Все же не хватает резкости… Сплю на ходу…»

Били чем-то тяжелым, нанося резкие удары, в основном по голове. Слышалось пыхтение и несвязное бормотание нападавших. Из последних сил я повернулся и, сумев поставить блок, пропустив новую серию, откуда-то сбоку свалился на бетонный пол. Последнее, что запомнилось, — как о голову что-то с треском раскололось. Затем острая боль и удаляющиеся шаги. На какое-то время я оказался без сознания.