Соло на бэк-вокале. роман. Глава 8

Апрель.

Главная примета Питера в апреле - парки закрывают на просушку. Это так провинциально. В хорошем смысле слова. Гости? - ниче не знаю! - дорожки сохнут, скамейки красим, сажаем рассаду - приходите завтра! Что? вот и приезжайте в мае.

В апреле все сосредоточено на просушке парков, даже солнце подходит к этому с особой ответственностью. Оно так слепит глаза, так греет спину, так освещает мир, пускает зайчиков, играет тенями, будто извиняется за чрезмерно радивых служащих. Глядя через ограду на надутых гостей, обреченно вздыхают старые липы, их артритные пальцы в апреле мучительно очевидны, или особенно выразительны, как кому.
 
Совсем недавно покрытые льдом каналы заметно раздаются в ширину.  И текучая, наконец, текучая вода, втискивается в безупречные линии гранитных набережных, завершая задуманную картину строгости и полноты.

И пыль. В апреле в Питере очень пыльно. Стоит походить по городу один день, и обувь покрывается недельным слоем пыли. Собственно, даже не недельным, а зимним. Снег стаял, а пыль - осталась. Где-нибудь к субботнику все отмоют и выметут.

 О! Это такое зрелище! Колонны поливальных машин, букашки тракторов по периметру. Великолепные узбеки в оранжевых жилетах, и неизменный молчаливый прораб. На лицах прохожих любопытство и одобрение! Но это еще не скоро!
 
 А пока еще так холодно! как только солнце исчезает, возвращается зима, все натягивают береты, капюшоны, завязывают поплотнее шарфы, ссутуливаются и спешат укрыться в метро, или в транспорте, куда там кому.

И только гости города продолжают свой распланированный с утра маршрут. Это делает праздность нашей героини неуместной.

Она потуже затягивает свой посадский платок и прячется в троллейбус... Она сама виновата. Это же она придумала такой дурацкий способ коммуникации. Вернее, подтолкнула к нему читателя...


                *     *     *
               

С десятым они перешли к Чернышевскому. Она любила.
 
И пока не начала преподавать, даже не подозревала, насколько сильно повлияла на нее эта вещь.  Насколько - вся! -  она выросла из этого романа. И подруги. И друзья. И знакомые. И старше, и младше.
И каждый раз теперь, когда проходили - залипала! Не могла оторваться - читала за ужином, за обедом, за завтраком, в автобусе, в метро. И дома.
  И все вспоминала свое школьное впечатление: что художественно - вещь бедненькая.  Идеи – да, и все такое, а так – нэт! С чего взяла? И каждый раз заново удивлялась! Сколько чудесных находок: лирические отступления! Похвальное слово Марье Алексевне, проницательный читатель, сны Веры Павловны, новые люди, Рахметов – особенный человек. И с педагогической точки зрения, как все грамотно! структурировано все так умно, и повторы такие правильные, и разрывы в повествовании такие уместные.

 Столько уважухи к читателю, столько иронии, столько игры. Все стереотипы ломает, все загадки выкладывает, еще раньше, чем заинтриговал. И в названиях глав столько интриги и иронии: Дурак… Первая любовь и законный брак… Замужество и вторая любовь… Второе замужество. Но интригует же!

Ну, эти «мой друг», «Друг мой!», «миленький» - ее и тогда бесили. А сейчас она уже понимала, что тогда - да – так говорили, и в этом, видимо, было столько игривости, и персонажам, обоим так нравилось в эту игру играть. Ну, ладно, чего уж, не так и страшно. Она даже стала говорить на их манер.
 
И в этих размышлениях героев столько разумного эгоизма. В который она когда-то влюбилась, и влияние которого на свою жизнь расхлебывала много лет, и опять наступала на те же грабли. Ведь это он, гад, Чернышевский, сделал из нее Лопухина и Кирсанова в одном лице. Не Верочку!

 Хотя, конечно, и Верочку, но меньше, реальность не располагает. Очаровательная девушка! Грузинка! Почему она запомнилась ей светло-русой? И этот подвал. И это волшебное избавление! А она так и лепила из себя бесприданницу, как по книжке, запрограммировала. А тогда, в школе, ведь страдать стала в своем доме, начала ждать этого счастливого выхода из своих сложных обстоятельств с матерью.

 И все это так обаятельно! И такие бескорыстные мужчины, такие знакомые вопросы, и такие нестандартные решения! А этот их невозможный «теоретический разговор»!  Она ведь сама так шифрует всю жизнь, не зная, забыв наглухо, откуда ноги.
 
Сейчас было видно, сколько в этом прекраснодушного мечтательства! Идеализма, никак не объясняемого естествознанием. Наивного и деятельного оптимизма, бессмысленного с точки зрения выгоды. В особо узких местах она с трудом протискивала свой мрачный широкоплечий пессимизм. По-стариковски сердилась на детский энтузиазм. Но как ребенок наслаждалась этой сказочной верой в Прекрасное Завтра.
 Откуда в этих неверующих людях очевидно христианский императив: «положи жизнь за други своя», да так, чтобы правая рука не знала, че творит левая. Героические усилия молодых атеистов, выросших в воцерковленной стране, впитавших христианство с молоком матери, придумать какое-то другое обоснование своему человеколюбию. Объяснить невыгодные сделки «личной какой-то выгодой». Это притянутое за уши своекорыстие!

 
 И она все пыталась, и никак не могла понять механику этого чернышевского обаяния. Ведь с ума свел целое поколение! Практически всю образованную часть страны.  Что в этом такого невозможно притягательного? Почему после Чернышевского всегда так хочется счастья. Так в него верится. Она отвлеклась от планов уроков и влезла в интернет.

 
                *     *     *               

Читатель молчал… У них сложились оч-чень высокие отношения...  Она меняла решения, потом опять бесилась… Потом писала какой-нибудь жалобный текст… Снова бесилась… Выключалась из проекта. Иногда надолго… На год, например. А потом обнаруживала, что он все равно приходит, лайкает какие-то старые вещи. Она снова писала. Он читал все. Лайкал новое. Но отмалчивался, гад!

В какой-то момент она написала ему как бы письмо. Мол, не хочет понимать!
Мол, хорошо знает…, помнит…И помнит, что гений. И в каком-то смысле ученица… И не сможет, как он. Но и он не сможет, как она! «…Потому что я – глубже, а ты – актуальнее, и здесь нам делить нечего…»
  А как человека – не знает, не узнает, разочаровывается. Злится. И ей нужен реальный человек. А ему – нет. И с реальным человеком может сложиться дружба, а может - и нет. Что в реале все жестче, и правдивее. Приди – и поговорим. И сразу станет понятно, любовь или ботва. А то вдруг окажется, что просто позер, так и время тратить не стоит.
Он отмолчался, как всегда. Она написала еще одну яростную записку:
 «… может ему просто хочется, чтобы за ним бегали? Он-то ни за кем не побежал? нигде не подставился! ничем не рискнул! ни для кого! Может, он ждет, чтобы его попросили, а он – отказал. Чтобы ему позвонили, а он - не ответил. Чтобы ему назначили свидание, а он - не пришел?  А может, хочет позволить, повторяю, позволить! кому-нибудь себя спасти!.. Не, я не боюсь. Я бы смогла. Я бы попросила, и позвонила, и назначила. Я всегда так и делаю… Но я! не хочу!.. Потому что я, на минуточку, не кто-нибудь!»
И в этой записке задала, наконец, главный вопрос. «Существует ли он сам? здесь в реале такой, какой пишет…, писал, «какого я читала, и… любила, чего там…»
«Пишет?» - спросите вы, и будете правы – «А что, он пишет?» Ну, откроем вам секрет, наша героиня потому так и запала на эту сомнительную связь, что подумала, на одного своего старого знакомого, который! очень! классно! писал сам!



                *     *     *               


Если взять весь 19 век, То его можно разделить на 2 половины.

 Первая половина – гиганты русской литературы: Пушкин, Лермонтов, Гоголь. Золотой век.

 Чуть раньше них -   Батюшков и Карамзин. Чуть позже - Жуковский и Вяземский
 
А вторую половину нужно поделить еще пополам:

Первая из них (третья четверть) Это литература революционного романтизма: Чернышевский. Белинский. Чаадаев. Огарев.  Герцен. Некрасов. Тургенев.

А вторая половина (последняя четверть) – то, что из этого получилось. Это натуральная школа, критический реализм. Маленький человек. Все вышли из шинели Гоголя. Достоевский, Лесков, Куприн, Салтыков-Щедрин, Гончаров. Тургенев. Островский, но он особая статья, он драматург.

 А лучшее во второй половине 19 века, написано в третьей четверти, революционерами. До реализма. И все это выросло из Чернышевского. Не только из романа. Хотя мы его знаем таким, только таким. А Маркс с Энгельсом – люди авторитетные в те времена, и позже, специально выучили русский, чтобы читать  наших, и  Чернышевского, в том числе, и считали его блестящим экономистом и социологом, а Белинского и Добролюбова –  публицистами и литературными критиками, каких не дала в те времена миру ни Франция, ни Германия.
 
«Страна, выдвинувшая двух писателей масштаба Добролюбова и Чернышевского, двух социалистических Лессингов, не погибнет от того, что как-то породила такого пройдоху, как Бакунин…» (Ф. Энгельс)
 
«…и среди молодого поколения русских мы знаем людей выдающегося теоретического и практического дарования и высокой энергии, людей, которые благодаря своему знанию языков превосходят французов и англичан близким знакомством с движением различных стран, а немцев — светской гибкостью.  Они…понимают рабочее движение и сами в нем участвуют» (Ф. Энгельс)
   
«…Я говорю не только об активных революционных социалистах, но и об исторической и критической школе в русской литературе, которая стоит бесконечно выше всего того, что создано в Германии и Франции официальной исторической наукой» (К. Маркс)

Прикольно выглядят цитаты из Маркса, правда?

Но если сдуть с них пыль академической науки, и изложить  хотя бы и не очень художественным чернышевским слогом, то получилась бы история большой человеческой верности и дружбы, с большой буквы Д, самоотверженного служения Великой Идее, созидание этой Великой Идеи, история любви к Человеку, уважения к его достоинству, попытка простроить для него Новое, светлое Завтра.

 Коммунизм – тире – утопизм.

 Маркс и Энгельс сами большие революционные романтики. В этом было кроме революционной мысли так много чувства. Потому марксизмом переболела вся Европа. Это было покруче, чем фашизм. По влиянию на умы и судьбы, и людские и целых стран. Чернышевский вообще весь вырос из марксизма, из того чувства, которое так воодушевляло и вдохновляло их поколение.

 А только после них и читать-то больше никого не хочется. Особенно тех, что пришли им на смену. Вроде и не виноваты, и время пришло другое. И разочарование – удел наследников любой революции, и правдивы они, и за народ ратуют, и пороки обличают. А тошнит! Насобирали галерею висельников, убийц, пьяниц, воров, проституток, моральных уродов и нравственных кастратов!

То, что у Чернышевского было счастливой хоть и утопичной попыткой преобразования гадкой действительности - у Куприна превратилось в то, что было в реале - в помойную связь озабоченного студентика и проститутки.
 То, что у Чернышевского было Кирсанов – самоотверженный служитель науки, успешный медик, человек, умеющий побороть страсть, приспособиться к любым жизненным обстоятельствам, счастливый в браке мужчина, добрый друг, у Тургенева стало - Евгений Базаров - неудачник, спесивец, неряха, циник, нищий, да еще и умер!
  У Чернышевского весь роман о любви. Весь из психологических зарисовок красивых движений души. У Достоевского – кровь, искушения, слезы, предательства, унижения, горе, мука, тоска и страдание.
 У Чернышевского один любящий человек, берет за руку другого, беспомощного, и выводит на свет из подвала. У Лескова - любящий убивает, душит, травит посторонних и невинных ради страсти, ради обладания, чтобы самому, в свою очередь, оказаться преданным и погубленным.

 Зачем? Нет, понятно, исторически понятно. Непонятно, зачем мне их читать? Не хочу! Не буду!

Ну, я-то еще может быть и буду. Если мне придется - по работе, и все такое, но мои ученики! Есть «Игра Престолов» - попробуйте посоперничать! Эти сказки, кстати, восполняют молодому поколению недостаток эпичности в реальной жизни.  И не факт, что они в художественном смысле уступают Куприну, или Лескову.


Если бы ее ученики слышали такие речи, они бы решили, что училка сошла с ума. Она выбирает из одних скучных – других еще более скучных, и так горячится! Но то, что она мучительно искала в литературе, да и в жизни прекраснодушия Чернышевского и Белинского, не подлежало никакому сомнению! И она становилась нетерпима к реалистам просто до склочности, что в ее профессии было, конечно, недопустимо. Пристрастность!

Но мы ведь не ее ученики, верно? И не нам обманываться ее учительским статусом. Потому что учитель - прежде всего человек, особенно наша героиня, и в любую инфу вкладывает прежде всего себя, свое существо, свое представление об искусстве, свою страсть, свое видение и свои предубеждения.

О САТИСФАКЦИИ.

У меня был один знакомый давным-давно, и он говорил, что женщины похожи на снайперов. Что они никогда не ввязываются в ближний бой, никогда не рискуют сами, а достают свои цели издалека. Из безопасного далека.

Ну, что ж, про снайперов, наверное, согласна. Еще бы сказала в дополнение, что они избавлены от зрелища разорванных аорт, вскрытых внутренностей и мозгов. Потому что, убивая ножом или там штыком, ты не можешь сделать вид, что ты здесь ни при чем. Потому что убийство - есть убийство. Снайпер же видит только, что попал.

А с чего я вдруг вспомнила об этом?

А да, один читатель исходил за праздники мою страницу.  Это типа снег под окнами утоптан, и «одинокая бродит гармонь». И я поймала себя на том, что попадаю в зависимость от его присутствия. С замиранием сердца открываю свою страницу, приходил ли? И что читал? И читал ли он это в первый раз, или снова? И читал ли он то, что я писала для него? И еще, как дура, по три раза на дню хожу в почту, вдруг написал?

Потому что я знаю этого читателя. Давно. И половину своих писем написала для него.

Я, правда, знала его не в качестве читателя. И тогда он мне нравился значительно больше. Тогда он был живым, остроумным, изобретательным, красноречивым, ну, добрым он и тогда не был, но с ним можно было и в штыковую, и в ближний бой. Так мне казалось.

 А сейчас я перестала понимать его знаки.

Если он пытается меня подбодрить, демонстрирую читательский интерес к моему творчеству, то должен бы был понять, что на моей странице нет художественных произведений. Одни только письма.

Если это ответ на мое письмо о беспомощности, то такого ответа мне мало. Помощь нужна мне, реальной, от реального же человека. Что-то такое серьезное, типа там, поцелуй прекрасного принца. А мой автор - существо довольно бесстрастное, он – только секретарь, ему не нужна помощь.

Если его нужно понимать, как «ай соу элон», то это самый нечестный способ сыграть в «родство по одиночеству». Это такая сильная карта, почти что джокер. Но случай не тот. Потому что я из своего одиночества проблемы не делаю. Для меня проблема в другом: я не вижу никого, с кем бы захотелось его разделить.

Но я боюсь, что есть повод и похуже. Соблазн манипулятора. Развести на чувства, стянуть на себя одеяло, потешить свое мужское самолюбие, чтобы потом в очередной раз красиво уйти. Ничем не рискуя, отряхнуть коленки. И все это из снайперского далека.

 Дорогой друг, это было бы очень обидно, потому что «не с вашим сердцем и умом…»
 

В принципе, я ничего не скрываю. Конечно, чувства. И конечно, я попала. Вернее, он попал. Ровно туда, куда целился. Я и не защищаюсь. Да, я и не стыжусь давно таких чувств. Это такой эксклюзив! Только одно: мне не нравится быть мишенью! Даже два: я не хочу делать арену битв из своего сердца. Любовь- это не битва, на мой взгляд, а совсем наоборот.

Но если уж это битва, то я бьюсь только в ближнем бою, и только с открытым забралом, когда могу видеть глаза врага, соперника, или партнера. А это уже как масть ложится. (ЛЛ)