Мелодии между прошлым и будущим

P.S. ДОСТАЛО НАПОМИНАТЬ - НА ЭТОМ САЙТЕ (а также на стихи.ру) ПРИ ПУБЛИКАЦИИ ТЕКСТА НА ФРАНЦУЗКОМ ЯЗЫКЕ, ВМЕСТО ДИАКРИТИЧЕСКИХ ЗНАКОВ СТАВИТСЯ НЕЛЕПАЯ ТОЧКА С ЗАПЯТОЙ. ЭТО БЕСИТ. ИСПРАВЛЯТЬ НЕ БУДУ. Я ИНВАЛИД С БОЛЬНЫМИ РУКАМИ - Я ДАЖЕ ПЕЧАТАЮ ЧЕРЕЗ БОЛЬ!
КТО ЗНАЕТ ФРАНЦУЗКИЙ - ТОТ ПОЙМЁТ!

Мелодии между прошлым и будущим

Литературно-музыкальная сюита в четырёх частях с заключением

Мелодия 1
Над призраками арок

     В пятнадцатом веке во Франции жила молодая женщина, чья прежняя красота поблекла от тревожных лет. Тяжёлый труд наложил отпечаток на её облик и фигуру. Оставили след бессонные ночи, когда она вслушивалась в каждый глухой скрип повозок на дорогах в робкой надежде, что, наконец, возвращается её муж с затянувшейся войны.
     Мать напевала ребёночку о далёком Авиньоне и мосте Сен Бенезе, что гордо тянется через своенравную Рону. Светом обещания звучало: вот вернётся твой папа, научишься ты ходить, подкопим мы звонких денье и су, и поедем втроём танцевать под авиньонскими камнями, прохладными даже в самый зной. Там, на острове Бартеласс, в развлекательных садах и на ярмарках люди забывают о невзгодах и кружатся в бранле.

Sous la peira d’Avinhon
L'on y danse, l'on y danse
Sous la peira d’Avinhon
L'on y danse tous en rond.

     Но река годами подтачивала камень, арки одна за другой с ворчливым рокотом обрушались в воду. И под мостом уже опасно развернуться весёлому кругу. Вот и сменились в материнской песне слова. Раз уж под мостом танцевать нельзя, значит, будем танцевать на мосту, над самой рекой, хотя мост и очень узкий. Она учила подрастающего дитятку. Берёмся за ручки, поём и танцуем:

Sur le pont d'Avignon – два шажка вперёд
L'on y danse, l'on y danse – два шажка назад
Sur le pont d'Avignon – два шага влево
L'on y danse tous en rond – два – вправо,
а теперь отпустим ручки и покружимся вокруг себя… кружимся… кружимся… кружимся.

     Только женщина в глубине души понимала: не состоится этот танец. Ни завтра, ни через год… никогда. Муж уже не вернётся, монетки так и не соберутся, а дорога в Авиньон навсегда останется лишь в напеве. И всё равно она тихо выводила мелодию — потому что эта песня была не про танец, а про то, как держать в сердце крохотный, упрямый свет, когда вокруг всё тихо рушится, точно арки старого моста. Пройдут года, смолкнет её голос, затеряется в новых временах её дитя и та, что когда-то разделит с ним будущую земную судьбу, но эта песня останется их первой общей памятью. Жизнь утекала и исчезла.

     Песня лилась, перетекала, то затихая, то возникая... Вспыхнула неожиданно в 1853 году, когда композитор Адольф Адан включил её в свою комическую оперу про глухого в переполненной таверне. А потом мелодия вновь затихла, почти забыв саму себя. По нелепой случайности опера создателя «Жизели» забылась ещё более основательно, чем песенка про мост. И только вдруг, если кто-то начинает напевать невзначай «Sur le pont d'Avignon l'on y danse, l'on y danse…», мелодия не цепляется за уцелевшие четыре пролёта моста и маленькую капеллу святого Николая прямо посреди реки — они ей не знакомы, слишком «для понта»… Она снова льётся над призраками восемнадцати исчезнувших арок. Там сейчас только воздух и шум воды. Песенка кружится — тонкая, будто и сотканная самой Роной. И если встать у самого ограждения и не смотреть на перила, а просто слушать, то слышно, как она приглашает нас потанцевать в кругу на целом, всамделишном мосту.

Мелодия 2
Призрачное клешнепожатие

     В девятнадцатом веке душа нашла воплощение в ребёнке благополучной семьи в Париже эпохи первого президента и последнего императора Франции - Шарля Луи Наполеона Бонапарта. Но богатства не могли укрыть семью от треволнений Второй империи, особенно к её закату. Отец мальчика, искренний идеалист, в 1848 году на выборах голосовал за поэта Ламартина и тяжело переживал эгоцентризм Наполеона Третьего, прозванного с лёгкой руки Виктора Гюго «Наполеоном Малым». Мать, уставшая от фальши и помпезности новой империи, с горькой усмешкой баюкала своего сына.
     Очень тихо, таясь, женщина напевала сатирическую песенку про гипотетического в кавычках «короля со всем семейством». Каждое утро любого дня недели он одевается, как на парад, заставляет одеться помпезно «королеву и маленького принца», и они, невзирая на то, солнечно ли, либо проливной дождь, отправляются жать руку «хозяину дома» - народу великой Франции. Хотя в самой песенке звучит совсем не благородное слово, а едкое, простонародное «пожать клешню» — будто власть изначально шла на поклон к какому-то диковинному зверю.
     В устах матери эта забава превращалась в сюрреалистичную притчу об ослепшей власти. О том, как легитимный представитель народа, возомнивший себя «народом – хозяином», ходит торжественно пожать самому себе руку. Но поскольку его никогда нет дома, ведь он постоянно уходит на поиски самого себя, то вся эта государственная церемония превращается в замкнутый круг.

Lundi matin, le roi, la reine et le petit prince
Sont venus chez moi pour me serrer la pince.
Mais comme j';tais parti, le petit prince a dit:
«Puisque c'est ainsi nous reviendrons mardi!»

     Когда они являются в воскресенье, «принц» заявляет, что они вернутся в понедельник. Так семейство ходит, ходит, ходит… тоску на всех наводит.
     Возможно, только «маленький принц» видит всю нелепицу происходящего. Но, скорее всего, у ребёнка, которому мать пела эту песенку, рождается горький, бунтарский отказ:

Puisque c’est ainsi, nous ne reviendrons plus!

     Пролетят годы, превратятся в архивные строки амбиции императоров, имена политиков. Век за веком мелодия будет стирать память о том, о чём, собственно, шла речь в её строках, пока не забудет саму себя.
     По этой песенке современные дети по всему миру просто учат французские дни недели — от понедельника до воскресенья. Старательно грассируют французское «r», даже не догадываясь, что уже много веков никто ни к кому не ходит жать руку.
     Но когда кто-нибудь, не по заученному, а невзначай, начинает напевать:
«Lundi matin, le roi, la reine et le petit prince
Sont venus chez moi pour me serrer la pince…»,
в песенке ещё тихо проскальзывает эхо старой политической обиды и тоска по настоящему дому.

Мелодия 3
Лёгкая поступь Пифа

     Ясными глазами в ещё неосознанном восхищении юная душа смотрит на новый светлый мир. Тёплой колыбельной проникает в неё напев, которому суждено было пробиться сквозь глухой, холодный железный занавес. Льётся из уст мамочки французский ритм, который, возможно, вовсе и не был песней.

C’est Pif le chien, c’est mon copain
Joyeux, malin, il est sur mon chemin.
Bout du nez noir et ventre blanc,
Il faut le voir, ses trois cheveux au vent.

     Лёгкие строки родились в сердце Франции, когда над Европой едва утихли огненные грозы Второй мировой. Они несли в себе рассказ о весёлом и хитром псе по имени Пиф и его верных друзьях. У этого бродяги чёрный носик, белый живот, коричневые бока и спинка, и всего три смешных волоска, трепещущих по ветру. Но именно он становится преданным спутником для самых маленьких и для больших — для всех тех, кто упрямо продолжает любить жизнь, будь то суровая зима или цветущая весна. Мало кто знал, что этот чистый символ простого счастья и домашнего уюта был сотворён в конце трудных сороковых годов вовсе не французом, а бежавшим от диктатуры испанским художником-коммунистом, воплотившись в комиксах на страницах французской газеты «L'Humanit;» («Юманите»).
     Французская напевная речь звучала тихо, как бы из прошлой жизни, укрывая от внешних тревог, претворяясь в островок душевного тепла. Подрастающая душа ликовала про себя: «Вот оно! Наконец-то, я дома! В своём, родном!» А может быть, ей это казалось…
     Годы летели, изменялись границы, рушились занавесы, как арки моста. Суровые ветры времени унесли в прошлое целую эпоху. Год за годом мелодия будет беречь эту детскую радость, укрывая её от холода внешнего мира, пока время не размоет первоначальные смыслы. Смешной пёс с тремя волосками по ветру останется в памяти тихим, согревающим эхом, напоминающим о том, что среди любых исторических бурь самое важное — сохранить способность радоваться любому времени года, крепко держась за свой собственный, домашний островок, стараясь не отпустить, чтобы не пропасть в водовороте.

Мелодия 4
Когда же я вернусь?

     В XVI-ом веке душа лишь на короткое мгновение коснулась земного бытия, ухватившись за хрупкий кончик путевой нити. После тяжелых утрат пребывание промелькнуло мимолетной вспышкой. Но этого времени хватило, чтобы подсознательно впитать и навсегда запечатлеть в памяти два щемящих сердце куплета сонета, вышедшего из-под пера поэта Жоашена дю Белле. Строки о великом Улиссе, который совершил прекрасное странствие и вернулся к дыму родного очага, легли на самое дно памяти, став тайным кодом тоски по родине.

Heureux qui, comme Ulysse, a fait un beau voyage,
Ou comme cestuy-l; qui conquit la toison…
(Счастлив тот, кто, подобно Одиссею, совершил прекрасное путешествие,
Или подобно тому, кто обрёл, завоевавши золотое руно…)

     Забытое стихотворение, минуя века, в 2007 году открылось миру преображённым в песне современного парня Ридана, который добавит к нему новые строки:

J'ai travers; les mers ; la force de mes bras,
Seul contre les Dieux, perdu dans les marais…
(Я пересёк моря силой своих рук,
Один против богов, потерянный в болотах…)

     Больше не было маминого голоса с её тихими колыбельными. Вокруг грохотал огромный, равнодушный мегаполис. Душа, ведомая зовом мелодии, внезапно нашла и подхватила те самые древние строки шестнадцатого столетия. Они до боли, до мурашек знакомы. В куплете звучит рассказ про моря, сирен и «воду в золотых дорожках». В песне, положенной на гитарную музыку, несговорчивая душа, уставшая от странствий, требует освобождающего финала. Прилагает все усилия, дабы разорвать замкнутый круг многовекового одиночества.
     В вязких жизненных болотах могут погрязнуть абсолютно все — и израненный человек, и грозные боги. Но человек, рассчитывая только на себя, наперекор всему гребёт, борется и, возможно, прорвётся к спасению. А вот вечные боги, привыкшие к небесному Олимпу, могут застрять в земной грязи намертво, обречённые на вечное забвение.
     Как бы ни мечталось о спасении, но вечное возвращение домой после странствий и прошлых жизней ещё более эфемерно, чем вечное скитание. Потому и звучит вопросительным непрерывающимся рефреном:

Quand reverrai-je, h;las, de mon petit village,
Fumer la chemin;e et en quelle saison
Mais quand reverrai-je, de mon petit village,
fumer la chemin;e et en quelle saison,
Mais quand reverrai-je?

Когда же я снова увижу, увы, дымок над крышей родного дома в моей маленькой деревне, и в какое время года это случится?
Но когда же я снова увижу этот дымящийся очаг моего домика, и в какое время года?
Но когда же я снова это увижу?

     Шестнадцатый и двадцать первый века буквально сливаются в один момент. Настоящее и далекое прошлое соприкасаются через строки, становясь едиными.
     Душа проживает две эпохи одновременно? Или это и есть финал, где прошлые жизни, наконец, соединяются в одну вечную…?

Слияние мелодий
Непрекращающийся поиск

     Под арками Авиньонского моста в далеком пятнадцатом веке, и среди фальшивого блеска империи Наполеона Третьего, и в залитых солнцем послевоенных пятидесятых годах века двадцатого, где жил с друзьями весёлый пес Пиф, его душа неустанно искала одно и то же: тихую заводь, ускользающий свет и потерянный дом. В песне про Улисса отчётливо слышится блоковское — та самая хрупкая надежда, что в тихой заводи наконец укрылись истерзанные штормами корабли, а усталые люди на чужбине обрели светлую жизнь.
     Но за красивым фасадом странствий Одиссея, как и в блоковском хоре, всегда прятался скрытый, глубокий трагизм. Это тихая, горькая правда о том, через какие изнурительные шторма, обманы и потери человеку приходится прорываться назад, когда плачет ребенок о том, что никто не вернётся. И всё же этот блоковский мотив «тихой заводи», которой, возможно, уже давно не существует во внешнем мире, делает финальное воспоминание невероятно глубоким.
     Главным мостом в многовековом поиске спасения становится сонет Жоашена дю Белле. Строки, рождённые в шестнадцатом столетии, сегодня эхом оживают в плотных амбушюрах наушников, мгновенно замыкая великий круг реинкарнаций. Век шестнадцатый подарил миру слова об этой щемящей тоске по родине, а век двадцать первый нашел для них идеальную, бьющую в самое сердце музыку. В шуме современного города душа слышит не просто модный трек, а подлинный, чистый голос собственного далекого прошлого. Она замирает ровно посередине этого культурного и временного эха, застигнутая врасплох чужим и одновременно слишком знакомым текстом.

     И когда человек напевает ставшие родными мелодии из прошлых воплощений, он внезапно понимает, куда так долго, сквозь эпохи и чужие тела, шла его утомлённая душа. Возвращение к самому себе, к своей истинной тишине — это и есть обретение той самой «светлой жизни» и финал великого, затянувшегося на столетия странствия.
     Человека посещает освобождающее ощущение, что он, наконец, дома. Чувство помогает хотя бы ненадолго обрести покой, хотя, на самом деле, только там хорошо, где нас нет…

Sur le pont d'Avignon l'on y danse, l'on y danse…

Lundi matin, le roi, la reine et le petit prince…

C’est Pif le chien, c’est mon copain…

Heureux qui, comme Ulysse, a fait un beau voyage…

J'ai travers; les mers ; la force de mes bras…

Mais quand reverrai-je, de mon petit village,
fumer la chemin;e et en quelle saison,
Mais quand reverrai-je?