Кот Матвей

                Кот Матвей


   «Север затягивает» ... — эти слова произнёс однажды мой знакомый, когда я в конце девяностых впервые попал за Полярный круг, в город Салехард. Полярный круг, проходя через город, делил его на две части — приполярье и заполярье. Но, как выяснилось позже, разделил он не только столицу Ямало-Ненецкого автономного округа — он разделил всю мою последующую жизнь на «до» и «после».

   В тот момент я не придал этим словам особого значения. Я был уверен, что могу в любой момент передумать и уехать домой, в Краснодар, где всегда тепло, светло и мухи не кусают.
   «Поработаю годик-другой, — рассуждал я, — заработаю деньжат и уеду на юг, поближе к тёплому морю».
   Однако этот «годик-другой» растянулся на долгих тринадцать лет.

   «Север затягивает», — мысленно повторил я, глядя в иллюминатор самолёта, который заходил на посадку в аэропорту города Усинска — нефтяной столицы Республики Коми.

   Внизу расстилалась бескрайняя, уходящая за горизонт тайга, кое-где прошитая тонкими нитками замёрзших рек и редкими проплешинами озёр и болот. С высоты она казалась безжизненной и равнодушной, но я уже знал: это обман. Север не равнодушен — он пристально наблюдает за каждым, кто осмелился сюда явиться. И потом или принимает его, открываясь во всей красе или отторгает — безжалостно и неумолимо, швыряя опять к тёплым краям, будто ненужную вещь.

   Многие северяне, поработавшие в разных уголках бескрайнего Крайнего Севера, в шутку называли эту республику «еврейским Севером». Причина была проста: климат тут казался куда мягче, чем в других северных регионах. Температура тут редко опускалась ниже минус сорока градусов, не говоря уже о минус пятидесяти, как в том же Салехарде или Ноябрьске.

   Но помёрзнуть тут, конечно же, пришлось.
   Специфика работы нашего тампонажного подразделения заключалась в том, чтобы зацементировать стенки скважины, из которой впоследствии будет качаться нефть.      Это если коротко, не вдаваясь в технологические подробности.
Все работы, естественно, производились на свежем воздухе и в любую погоду.

   Северный человек — он вообще особый. Я это понял не сразу, а когда понял — уже сам стал понемногу таким же. Тут не принято много говорить, жаловаться — тем более. Холод и бесконечная темень зимой вытравливают из людей всё показное, оставляя только суть. Слабые ломаются быстро, иногда в первую же вахту, а те, кто остаётся, срастаются с этой землёй накрепко, сами того не замечая.
Из аэропорта нас вахтовками доставили на базу, где мы с моим напарником Серёгой заселились в чистую, опрятную комнату на двоих.

   По неписаным правилам, установленным в незапамятные времена, наши сменщики, уезжая, оставляли после себя идеальный порядок: полы вымыты, кровати заправлены, унитаз блестит как котовы яйца. И мы, соответственно, платили им той же монетой.
Чайник уже закипал, а на столе, источая аромат, нас дожидались домашние пирожки, когда в комнату ворвался начальник транспортного цеха Борисыч:
   — Мужики, — громко выдохнул он, утирая лоб, — вы тут сильно не расчехляйтесь. Утром выдвигаетесь на месторождение, на всю вахту.
По нашим кислым физиономиям он понял, что мы не слишком обрадовались этой новости, и решил добить нас окончательно:
   — Хотите знать, куда именно?
   — Ну и куда? — спросил я, моля бога, чтобы это были не Хасыри, куда пришлось бы добираться часов двенадцать, а то и больше, по хреново отсыпанной дороге.
   — Макариха! — произнёс он с таким видом, будто сделал нам одолжение и отправлял на курорт, а не на месторождение.
   «Лучше бы были Хасыри», — подумал я и бросил взгляд на напарника. Серёга тоже скривил недовольную мину и пробурчал себе под нос что-то невнятное и явно матерное.

   Борисыч постоял ещё некоторое время и, видя, что чай с домашними пирожками ему никто не предлагает, открыл дверь и на прощание произнёс:
   — Выезд в пять утра. Не опаздывайте.
   — Пум-пурум-пурум-пумпум, — Серёга постучал пальцами по столу и потом добавил:          — Давай чай пить да укладываться — завтра рано вставать.

   Месторождение Макариха пользовалось у буровиков и у нас, тампонажников, дурной славой. Особенно двадцать второй куст*.
   Когда два года назад на это место прибыли буровики и принялись устанавливать свою буровую вышку, к ним в тот же день приехали на оленьих упряжках местные старейшины и авторитетно заявили, что вышку именно здесь ставить никак нельзя, потому как раньше, в стародавние времена, тут находилось их ненецкое кладбище. На что им наши начальники культурно объяснили, что, мол, это не их прихоть и решают, где нужно бурить, не они, а геологи, и не здесь, а в самой Москве.
   Местные авторитеты пожали плечами, как бы говоря: «мы вас предупредили, что ничего хорошего из вашей затеи не выйдет, а вы решайте». Сели в свои нарты и умчались в закат.

   А проблемы начали появляться почти сразу — сначала мелкие, а потом и посерьёзнее.
   Роковое ЧП случилось под вечер, когда последние лучи солнца ещё цеплялись за верхушки деревьев, а в воздухе повисла тревожная тишина.
Огромный колёсный трактор К-700, взбираясь на небольшой пригорок, вдруг накренился, замер на мгновение и перевернулся. Тракторист погиб на месте. Как такое могло произойти, никто не понимал.
   Из Усинска срочно прибыли полиция и комиссия по расследованию несчастных случаев. Они скрупулёзно осмотрели место происшествия, зафиксировали все детали, составили протоколы. Но и для них причина трагедии осталась загадкой. Покидая место аварии, члены комиссии лишь недоумённо переглядывались и пожимали плечами.
Через некоторое время случилось очередное ЧП.

   Погиб слесарь буровой, который обслуживал насосы, откачивающие воду из скважины. Край его спецовки зацепился за крутящийся вал насоса, и беднягу намотало на него, как тряпичную куклу.
   Мастер буровой Виктор Степанович, не понимая, что происходит на вверенной ему территории, сидел в своём вагончике и пытался найти хоть какое-то рациональное объяснение случившемуся. И не находил.
   В дверь постучали.
   — Входите, — проговорил мастер усталым голосом: последние несколько суток он почти не спал.
На пороге стоял электрик Витя Пелевин — полный тёзка знаменитого писателя.
   — Чего тебе? — недовольно пробурчал Виктор Степанович и только потом обратил внимание, что электрик стоит перед ним не в своей засаленной робе, а при полном параде и с рюкзаком на плече.
   — Куда собрался? — спросил он.
   — Мне срочно в город надо, в Усинск, — ответил тот, переминаясь с ноги на ногу.
   — Зачем? — удивлённо спросил мастер. Витя, как и большинство вахтовиков, был с Кубани, и делать ему в незнакомом городе было абсолютно нечего.
   — Мне надо! — чуть ли не в истерике забился Витя. — Отпустите меня, Виктор Степанович!
Такое неадекватное поведение электрика насторожило мастера, но у него самого проблем было выше крыши, и поэтому он, махнув рукой, сказал:
   — Завтра приедет вахтовка из города, на ней и поедешь.
   — Мне надо сегодня! — потребовал Витя. — Значит, я пойду пешком!
Надо отметить, что расстояние от месторождения до города составляло примерно сто шестьдесят километров, и пойти пешком, по тайге, в тридцатиградусный мороз мог только ненормальный.
   — Ты в своём уме? — спросил Виктор Степанович и тут же осёкся. Электрик смотрел на него совершенно безумным взглядом, полным решимости осуществить задуманное.
   «Беда не приходит одна», — подумал мастер, а вслух сказал:
   — Хорошо, найду я тебе машину. Иди подожди в своём вагончике.
Электрик молча кивнул и вышел, а мастер стал думать, что делать дальше. Машины не предвидится, а отпускать его в город пешком… Нет, третьего покойника руководство ему точно не простит.
Он схватил рацию, нажал на кнопку вызова и связался с дежурным помбуром:
   — Игорь, сходи в вагончик к электрику, пригляди за ним, поболтай о чём-нибудь.
   — А что случилось, Виктор Степанович?
   — Пока ничего, — коротко бросил мастер и отключил связь.
Минут через десять дверь в вагончик распахнулась, на пороге стоял запыхавшийся и испуганный помбур:
   — Виктор Степанович, электрик… повесился! — заорал он что есть силы.
— Твою ж мать! — выругался мастер, подскочил и выбежал на мороз прямо в тапочках, майке и трениках.
   — Я захожу… а он висит и ещё трепыхается, — объяснял на бегу помбур, — ну я взял со стола нож и рубанул по верёвке… Он грохнулся на пол, а я побежал за вами.
В вагончике электрик катался по полу и орал благим матом, что ему срочно надо попасть в город.
   — Давай-ка его свяжем, — хмуро сказал мастер.
Когда его связали, он вдруг затих и начал монотонно, на одной ноте, рассказывать про то, что он видел во сне каких-то людей, и про то, что «они» велели ему уходить. К утру он угомонился и вроде как уснул.
Виктор Степанович сидел у себя в вагончике и в который уже раз пытался осмыслить происходящее.
Но происходящее упорно не поддавалось осмыслению.
Не помогла прояснить картину и наполовину выпитая бутылка водки. Виктор Степанович посмотрел на неё и, тяжело вздохнув, снова плеснул себе в стакан немного алкоголя.
   Как человек, воспитанный в Советском Союзе, он отрицал всякую мистику и поэтому не верил во всех этих ненецких покойников, которых они потревожили и теперь они, в отместку, строят ему различные пакости.
Но и какого-то рационального объяснения всему происходящему у него тоже не было.
Намечался очередной скандал с начальством, но делать нечего — надо докладывать об очередном происшествии руководству. Он взял рацию и вышел на связь.

   Мы ехали уже около часа по дороге, петлявшей в тайге словно лабиринт, только вместо стен по обеим её сторонам росли вечнозелёные сосны и ели.
За окном проплывал бесконечный северный лес — не такой, как у нас на юге, приветливый и щедрый, а суровый, молчаливый, словно затаившийся в ожидании чего-то. Заснеженные ели стояли плотной стеной, и чудилось, что за ними, в этой белой мгле, скрывается какая-то своя, потаённая жизнь, о которой нам, пришлым, знать не положено.
   Север вообще не любит громких и суетливых — он любит тех, кто умеет слушать тишину. А тишина тут такая, что в ушах звенит.
Благополучно миновав КПП, который все въезжающие на месторождение тихо ненавидели из-за обязательных досмотров на предмет наличия спиртных напитков и других запрещённых веществ, мы продолжили свой путь.
   — А помнишь, Серый, в прошлом месяце на этом посту одного татарина хлопнули? — спросил я и подышал на замёрзшее стекло, пытаясь разглядеть через него местный пейзаж. — Как его звали? Марат?
   — Ринат, — поправил меня напарник, пытаясь удержать наш «Урал» в колее, которую успели набить большегрузы.
   — Да, не повезло парню, — сказал я, вспомнив эту историю: договориться с эсбэшниками на посту Ринату не удалось, и, как следствие, история получила огласку. На базе эсбэшники торжественно вручили Борисычу найденную в машине бутылку водки, а Ринату — штраф сто тысяч рублей! Приличная сумма. Борисыч потом хвастался, что никогда не пил такой дорогой водки.
   — Прятать надо лучше, — заметил Серёга, а я повернулся и, посмотрев на него с немым укором, сказал:
   — Блин, Серый, подведёшь когда-нибудь нас под монастырь! А если б нашли?!
   — Ну не нашли же, — ответил тот с философским спокойствием, неотрывно следя за дорогой.

   В девять часов утра мы были на месте. Бросив заведённую машину на обледенелой площадке перед буровой вышкой, мы, нагруженные сумками и инструментами, пошли искать мастера буровой.
Тот сидел за столом у себя в вагончике и, обхватив голову руками, о чём-то размышлял. Так нам показалось, во всяком случае.
   — Добрый день, Степаныч, — поздоровались мы. — Что такой задумчивый сидишь? Случилось что?
   — Случилось, — со вздохом сказал он и прикурил новую сигарету от старой. Сизый дым поплыл по комнате, слегка затуманивая его усталое лицо.
   — Опять авария, что ли? — поинтересовался я.
   — Если бы… — он немного помолчал и продолжил: — Теперь у меня нет электрика.
   — Как это нет? — удивился Серёга. — А куда он делся с подводной лодки?
Степаныч многозначительно молчал. А Серёгу вдруг осенила догадка:
   — Да ну нафиг! Что, опять?!
Мы ошалело посмотрели на Степаныча, а тот покачал головой, сильно затянулся и вместе с дымом выдохнул ответ:
   — Да нет, живой он. Только умом тронулся.
   — Как это? — снова спросил Серёга, невольно поддавшись вперёд.
   — Да я откуда знаю! — взбесился Степаныч. — Пойди у него и спроси. Он сейчас в своём вагончике лежит, связанный.
Идти смотреть на безумного электрика нам почему-то не хотелось, поэтому мы попрощались с мастером и пошли заселяться в выделенный нам вагончик.

   После обеда в местной столовой мне поплохело.
Прям сильно. И не то, чтобы столовская еда была некачественной — как раз наоборот: кормили здесь, на буровой, как на убой и вкусно.
   Я лежал в вагончике на своей кровати и откровенно страдал. Дико болел живот, все внутренности горели огнём, а меня самого скручивало в бараний рог.
Сердобольный Серёга, сочувственно покачав головой, достал откуда-то припрятанную бутылку водки и налил мне стопку.
   — Иди выпей пятьдесят грамм — полегчает, — уверял он.
   — Во всяком случае, хуже точно не будет.
Как утопающий, хватающийся за соломинку, я согласился, потому как болеутоляющие совсем не помогали, а терпеть дальше эту боль было уже нереально.
Я выпил, но стало как раз только хуже. Невыносимая до этого боль усилилась многократно. Я с трудом дошёл до кровати и рухнул на неё, тихо постанывая.
   — Всё, — видимо, чувствуя свою вину за содеянное, заявил Серёга, — я иду к мастеру, пусть скорую вызывает.
   — Подожди, — я нашёл в себе силы ответить, — не надо к мастеру.
Я на секунду представил его лицо, когда ему доложат, что вслед за слетевшим с катушек и уже эвакуированным электриком нужно будет отправлять ещё и только что приехавшего, но внезапно захворавшего тампонажника.
   — Подождём до утра. Если не полегчает, тогда будем вызывать скорую.
Всю ночь я не сомкнул глаз. Боль то утихала, то набрасывалась на меня с новой силой. Но под утро всё-таки отступила.
   Серёга заступил на смену вместо меня, так как работник из меня в тот момент был, честно говоря, так себе.
   Я же решил немного прогуляться. С трудом нагнувшись и надев обувь, я вышел из вагончика.
   Утро встретило меня колючим морозным воздухом и ослепительной белизной. За ночь выпал свежий снег, укрывший всё вокруг — вагончики, технику, дорогу — ровным, нетронутым слоем. В лучах низкого, едва поднявшегося над горизонтом солнца снег искрился так, что резало глаза.
   Где-то вдалеке, за буровой вышкой, чернела полоска тайги, а над головой висело бледное, словно выцветшее небо.
   «Красиво, — подумал я, — до жути красиво». И снова поймал себя на мысли, что красота эта — холодная, чужая, не для человека созданная. Но именно она почему-то и не отпускает.
   Состояние было ужасным. Всё нутро болело, словно вся бригада буровиков, начиная со Степаныча и заканчивая последним помбуром, всю ночь поочерёдно, методично били меня сапогами в живот.
   Я кое-как доковылял до культбудки —небольшого утеплённого вагончика с телевизором и парой лежаков и зашёл в неё в надежде, что просмотр какого-нибудь фильма отвлечёт меня от остаточных болей.
   Внутри, на одном из лежаков, обтянутых коричневым дерматином, лежал и смотрел телевизор Петрович, работавший слесарем, а теперь ещё и исполняющий обязанности электрика.
   Внизу и сбоку от меня что-то зашипело. Я, испугавшись, отшатнулся, и это резкое движение резануло болью в моём многострадальном животе. Я схватился за него и, дойдя до свободного лежака, плюхнулся на него, зажмурившись от новой вспышки боли.
Петрович повернул голову и посмотрел на меня:
   — Ты чего это, Женька? Приболел, что ли?
   — Кто это у вас там культбудку охраняет? Чуть все анализы не сдал со страху, — спросил я, проигнорировав его вопрос.
   — Да это Матвей, кот, — ответил Петрович. — Приблудился на днях. Из тайги вышел, худющий и ободранный весь. Откуда он тут появился, никто не знает. До ближайшей буровой километров двадцать.
   По телевизору шли какие-то новости, а Петрович продолжал рассказывать про кота:
   — Дикий он, в руки не даётся — шипит и царапается сразу. Поварихи в столовой подкармливают его, и сюда вот заходит погреться, видимо.
   Я оглянулся и посмотрел на кота. Тот сидел у порога и внимательно за мной следил. Огромный котяра со рваной мордой и кое-где отсутствовавшей шерстью.
   «С кем он схлестнулся? — подумал я. — Наверное, с собаками, их тут много бегает».
   Я отвернулся, видимо, слишком резко, и новая боль полоснула по животу.
   «Что со мной происходит? И почему именно со мной?» — задавал я сам себе вопрос. Я не хотел причислять себя к жертвам распоясавшихся ненецких покойников, но факты говорили сами за себя: такого со мной не случалось за всю мою жизнь.
   — Чё это он? — голос Петровича вывел меня из раздумий.
Я повернул голову и увидел кота, который сидел на полу возле моего лежака, и пристально за мной наблюдал. Его обмороженные уши слабо подёргивались, а рваная морда кривилась в подобии усмешки, обнажая сломанный, жёлтый клык.
   «Старый, матёрый котяра. Как ему удалось выжить в этих непростых условиях?» — подумалось мне.

   Вдруг кот запрыгнул на мой лежак и бесцеремонно улёгся на живот, что-то мурча себе под нос. Я опешил от такой наглости и посмотрел на Петровича, который сам пребывал в лёгком шоке от увиденного.
   — Ты же говорил, что он в руки никому не даётся? — проговорил я, с опаской поглядывая на кота.
   — Так и есть, не даётся… Не давался, — поправился он, усаживаясь на лежаке и с интересом наблюдая за происходящим.
   — Так как ты сказал его зовут, Петрович? — снова спросил я и протянул руку, желая его погладить.
   Кот угрожающе зашипел и поднял для атаки правую лапу. Я убрал руку, не желая его провоцировать, и кот снова улёгся мне на живот и принялся перебирать передними лапами, словно массируя мои истерзанные внутренние органы.
   Я решил оставить его в покое, откинулся на кушетку и закрыл глаза. Дыхание выровнялось, и под мерное мурлыканье кота боль в животе стала понемногу утихать.
Вдруг я перестал чувствовать вес собственного тела, стенки вагончика словно отодвинулись, и мне почудилось, что я лежу не на дерматиновом лежаке в культбудке, а на голой холодной земле, под бесконечно чужим звёздным небом. И кот, мнущий мой живот, был не просто котом, а кем-то, кто пришёл именно «оттуда» и знает обо мне то, чего я о себе никогда не знал.
   — Матвей его зовут, — ответил Петрович. — Смотри-ка, да он тебя лечит! — проговорил он изумлённо и почесал подбородок.
   Я только слышал об этом, но увидел воочию только сейчас. И притом на себе.
Кот продолжал, словно тесто, месить мой живот и на все мои попытки установить с ним контакт отвечал устрашающим шипением.
   Так прошло минут пятнадцать. Боль действительно ушла, а я лежал, боясь пошевелиться, и на пару с Петровичем только удивлённо покачивал головой.
Дверь в культбудку открылась, и внутрь вошёл обеспокоенный Серёга.
   — Вот ты где, а я тебя обыскался! — сказал он и, увидев на мне кота, указал на него пальцем и спросил: — А это что за чудовище?
Кот тут же спрыгнул на пол и, прошмыгнув мимо напарника, выбежал на улицу.
   — Эх, ну вот откуда ты взялся на нашу голову! — проворчал Петрович, сокрушённо покачав головой. — Взял и всё испортил!
   — На какую голову? — не понял Серёга. — Что испортил? Что тут вообще происходит?

   Этого кота я больше никогда не видел. Сгинул, как будто и не было его вовсе. Но с тех пор я вижу в них не просто животных, а проводников, что греют нам колени в доме и одновременно сидят на пороге невидимого, откуда они когда-то пришли и куда однажды уйдут, унося нашу боль с собой.
   Я часто думаю: может, Север не просто место на карте, а живое существо со своим характером и волей? Он испытывает каждого, кто сюда приходит, — кого-то ломает, кого-то принимает, а кого-то, как меня тогда, лечит самым неожиданным образом. И люди здесь становятся под стать этой земле — скупыми на слова, но надёжными, как вечная мерзлота под ногами. Нигде я не встречал такой молчаливой, суровой взаимовыручки, как на Севере. Тут не принято говорить о дружбе — тут дружат делом.
   И ещё я понял: та зыбкая грань между явным и скрытым, о которую я споткнулся на злополучном кусте, здесь, за полярным кругом, куда тоньше, чем на материке. Может, поэтому Север и не отпускает — однажды заглянув за эту грань, ты уже не можешь сделать вид, что её не существует.


Куст*(Кустовое бурение) — это метод, при котором много скважин (от 2 до 20 и более) бурят на одной общей площадке(кусте).