В тени

Узнав о приезде Гая, редактор одной из местных еврейских газет поехал лично встречать его в аэропорт. Это решение было продиктовано как данью уважения к Гаю, так и тонким расчётом — главред рассчитывал получить эксклюзивное интервью.
На полторы тысячи евреев в городе приходилось целых четыре общины и три газеты. Поэтому, надо было успеть раньше других.
Люди обычно гонятся за славой, деньгами, влиянием. Везёт в жизни относительно немногим. А у Гая всё было наоборот. Он всегда старался быть в тени. Даже не быть, а жить в тени.
Но такие люди вызывают у окружающих не меньше негативных эмоций нежели те, кто всеми силами пытаются притянуть к себе внимание.
“ Характер сложный”, - было написано в его характеристике из школы. “Замкнут, предпочитает всех держать на расстоянии. Единственные интересы — история и музыка. К остальным предметам равнодушен”.
Те, кто его помнили, теперь пожимали плечами и говорили: “Он рос ничем не примечательным ребёнком. В школе учился неплохо, но и не особенно хорошо.
Поведением тоже не выделялся”.
Но Зильбертруд готовил сенсацию и не успокоился на этом. Он нашёл одноклассников Жени и те говорили о нём совершенно иначе.
“Его уважали абсолютно все!” - с восторгом говорила о нём одноклассница Нина. - “потому что он всегда был за справедливость!”
Парни говорили о Жене более сдержанно. - “Его постоянно выдвигали на всякие ответственные должности в школе, но он  от всего этого отказывался. Всегда сам по себе был. Сильный был..Не боялся вступиться за слабого и однажды дрался один против четырёх здоровых амбалов из местной гопоты. Отчаянно дрался.  И если за кого заступался, этого было достаточно, чтобы от парня отстали.
“Он всегда старался быть незаметным”, — нехотя сказал его близкий друг Валера, пожалуй единственный, с кем Женя дружил.
“Говорил всегда очень мало, в компаниях никогда не пил даже пиво. Если кто шутил или старался рассмешить присутствующих, улыбался, но смеялся крайне редко.
Но если его всегда просили сыграть на гитаре, никогда не отказывал”.
Музыка всегда была его страстью чуть ли не с младенчества. Ещё в детстве у него обнаружили абсолютный слух и родители отдали его в музыкальную школу.
Зильбертруд знал, что странности Жени проявились в 14 лет. Родители собрались в Америку, к брату отца. Тот уехал ещё в 80-е прошлого века и неплохо там развернулся.  Долгое время американский дядюшка помогал отцу Жени в ведении собственного бизнеса. Но отец регулярно оказывался на грани банкротства и однажды брат сказал ему: Хватит. Приезжай.
И вот тут Женя проявил себя с неожиданной стороны. Он вдруг категорически отказался лететь в Америку и заявил, что жить будет только в Израиле.
Родители были в шоке, но переубедить сына не смогли. Женя оформил себе участие в молодёжной программе и улетел в Израиль.
Долгое время о нём ничего не было слышно и жизнь его мало чем отличалась от той, которой жили в Израиле подростки, решившие репатриироваться на историческую родину без родителей.
Потом Женя стал вдруг известен на всю страну –- в одном из боёв на севере Газы он спас командира батальона, когда его танк подорвался на фугасе и оказался в засаде. Уже раненный, он вёл бой до подхода спасательной группы.
Прямо в госпитале, Женю-Гая награждал сам президент.
С тех пор в двух из четырёх еврейских общин его родного города, портрет Жени вместе с президентом красовался на видном месте, рядом с портретами премьера, главы Еврейского отдела и Теодора Герцля.
Местные раввины —хабадник и литвак, давно объявили друг друга самозванцами, но и они за субботней трапезой не преминули вспомнить о Жене-Гае.
 А потом стало известно, что Гай приезжает в отпуск. Ненадолго — в его планах было посетить сразу несколько европейских стран. Но многие захотели его увидеть.
Главный редактор, он же единственный сотрудник газеты Шалом Михаил Зильбертруд –- в прошлом акула рекламного бизнеса, приехал в аэропорт заранее.
Никто не только в городе, но и во всём крае не собирал столько рекламы как Зильбертруд. Он и журналистом был неплохим. Точнее — репортёром.Со временем он решил, что нужно работать на себя и зарегистрировал собственную газету.
 Зильбертруд умел разговорить любого человека.Но с Гаем разговор у него не клеился.
Ещё в аэропорту, встретив Гая, он представился:  Мордехай Зильбертрудт, главный редактор еврейской газеты “Шалом”.
 Гай внимательно посмотрел на Зильбертруда и как-то нехотя пожал протянутую ему руку. Зильбертруду это не понравилось, но он постарался не подать виду.
По дороге из аэропорта Зильбертруд рассказывал о себе, о своих родственниках в Израиле и расположив к себе, как он считал, собеседника, начал расспрашивать Гая о службе в армии и о войне в Газе.
Наверное, не первая для вас война, как я полагаю?
Не первая.
Вы в каких войсках служите?
В танковых
На все вопросы Гай отвечал односложно, всем своим видом давая понять, что этот разговор его тяготит. О войне он говорить не хотел категорически.
Зильбертруд был разочарован, однако не сдавался.
Можете остановиться у меня, молодой человек, - сказал он
Благодарю, но я уже договорился и буду жить в синагоге, у рэба Залмана.
Тут уж Зильбертруд не мог сдержать удивления
А почему в синагоге? Вы, что, верующий?
Да, я именно верующий, - не вдаваясь в подробности, ответил Гай.
Это у вас после… После ранения?
Это у меня вообще, - оборвал разговор Гай.
Как насчёт интервью?
Давайте поговорим об этом позже. Сегодня пятница.После шаббата.
Хорошо. Я тоже бываю в синагоге. В этот шаббат я приду.
Приходите, - оживился Гай. - У вас миньян собирается?
Редко, - скривился Михаил. - Все заняты.
Понятно.
Я оставлю вас здесь. Если что, вы знаете, как меня найти.- Михаил высадил его возле синагоги и уехал.
Из всех вещей у Гая был с собой только большой рюкзак. В синагоге он преобразился. В кипе и талесе он стал похож на религиозного еврея. Суббота прошла в молитвах. Гай занял скромное место где-то в середине небольшого зала, но раввин вызвал его для чтения Торы и Гай вышел.
Вечером, за трапезой,  Зильбертруд, присутствовавший здесь же, решил, что пришло время для интервью. Точнее, он обстоятельно поговорит с Гаем и напишет большую статью, которую опубликуют потом не только в местной еврейской прессе.
Давно в армии служите? - почтительно обратился он к Гаю.
Давно. Уже три года.
А до этого?
А до этого была срочная.
Вы, по сути, связали свою жизнь с армией.
Вообще-то, я связал свою жизнь с музыкой. Я давно поступил в консерваторию, но никак вот закончить не могу. Тз-за войны.
Но…
Мне все об этом говорят, - сдерживая разражение, как показалось Зильбертруду, сказал Гай. - Все говорят одно и то же: играй музыку и не лезь на войну. А я не понимаю, как можно играть музыку, ничего не прожив. Вот, напишите об этом, - сказал Гай и поднялся.
Михаил остался сидеть в глубоком раздумье. Его планы относительно интервью рухнули. Но вместо этого у него появилось нечто гораздо более масштабное, может быть даже великое. И он впервые пожалел о том, что 36 лет назад, перед самым отъездом, вдруг резко затормозил и остался. Ему вспомнился древнегреческий миф, в котором боги предлагают герою на выбор две судьбы: славную и короткую, либо бесславную, но долгую.
Что ж, он, Зильбертруд, выбрал долгую, но бесславную. Хотя решение не ехать до сих пор казалось ему мудрым. Он ведь газетчик не только по профессии, но и душой.
Ну сидел бы он сейчас в затхлой комнатушке где-нибудь на старой автобусной станции в Тель-Авиве, в редакции одной из русских газетёнок или, высунув язык, бегал бы по всему городу, собирая рекламу и заискивая перед каждым лавочником…
Тут он хотя бы дома. А это совсем немало. В остальном — всё одинаково: что там, что здесь. Провинция, она и есть провинция.
Нет уж, лучше дома. Он не Ахиллес, чтобы искать приключения на собственную голову и не такой же глупый, как Самсон. Драться Зильбертруд никогда не любил. Он искренне считал, что припечатать противника можно только печатным словом.
Дело одних — совершать подвиги. Ему же гораздо больше нравится об этом писать.
На следующий день Гай отправился в своё путешествие. Потом вернулся в Израиль. Как сложилась его дальнейшая судьба неизвестно.
Он как и прежде, предпочитает не привлекать к себе внимания.