Зашей грехи мои. Глава 3

Церковный двор был пуст и уныл. Мокрая треснутая плитка шуршала под ногами, и между ней в крупных сколах теснилась трава. Колокол умолк, и тишина снова опустилась на город. Та самая, которую Люся знала с детства: тяжёлая, влажная, придавленная туманом к земле.

Она шустро забралась по лестнице. Илья следом, теперь уже на большем расстоянии, словно до этого они и не шли вместе вовсе. Девушка слышала его шаги: ровные, неторопливые. И скрип кожи ботинок. Церковь приняла в свой полумрак, проникая в лёгкие привычным запахом воска и ладана. Слабо мерцали свечи, кто-то из старушек уже стоял на коленях у иконы Богородицы, шепча молитву. Люся привычно перекрестилась, поклонилась алтарю и свернула в узкий коридор, ведущий в подсобные помещения.

Илья замер на секунду у входа. Огляделся. Хотел пойти дальше, но остановился у двери в ризницу, где маячила ряса отца Александра.

— Я ненадолго, — сказал он не то ей, не то сам себе.

Люся кивнула и скрылась в полумраке. Архив находился в маленькой комнате без окон, где пахло пылью, старой бумагой и мышами. Стеллажи тянулись вдоль стен, заваленные коробками, папками, пожелтевшими журналами. Свет давала только тусклая лампа под потолком, которая, гудела и иногда щёлкала, давно намереваясь перегореть.

Отец Георгий уже был там. Он сидел на шатком стуле, склонившись над раскрытой книгой, и что-то записывал в тетрадь карандашом. Услышав шаги, поднял голову. Улыбнулся.

— Людмила! — воскликнул он, постучав карандашом по столу. — А я уж думал, ты не придёшь сегодня. Уже слышал, что-то случилось. Говорят, полиция.

— Да, — Люся опустила взгляд, вешая сумку на крючок у двери. — Борьку убили. Который в третьем доме на Восточной. Пьяница.

Отец Георгий перекрестился с неожиданной для него быстротой.

— Царствие Небесное, — сказал он, но в голосе не было скорби. Формальность. — Хотя человек он был, конечно, грешный… Бог ему судья.

Люся промолчала. Ей не нравилось, когда говорили о мертвых. Редко когда это звучало искренне.

— Давай, поможешь разобрать верхние полки, — он кивнул на дальний стеллаж, где коробки были припорошены толстым слоем пыли. — Там старые записи, ещё с пятидесятых годов. Надо их снять, перебрать, да унести в кладовые. А то места совсем нет.

Люся взяла стремянку, приставленную к стеллажу, и начала аккуратно снимать коробки. Пыль взметалась в воздух, щекотала нос, оседала на одежде. Сверху особо остро пахло сыростью. Крыша в этом углу, наверное, подтекала. Девушка работала молча, перебирая папки, заглядывая в выцветшие документы. В основном это были старые церковные книги: приходы, расходы, списки прихожан, записи о венчаниях и отпеваниях. Истлевшие, почти рассыпающиеся в руках.

Отец Георгий что-то бормотал под нос, скрипел карандашом, иногда вздыхал. Люся старалась не обращать внимания. Но спокойствие продлилось до тех пор, пока он не встал и подошёл к ней почти вплотную, будто проверяя, что как она работает. Люся напряглась.

— Ты сегодня бледная, — сказал он, заглядывая ей в лицо. Пахло от него вином и потом, как обычно. — Сильно испугалась?

— Немного, — ответила она, отодвигаясь и беря следующую коробку. — Не привычна такие вещи наблюдать.

— Никто не привычен, — он помолчал, словно чего-то дожидаясь. — Но Господь даёт испытания только тем, кто способен их вынести. Ты сильная, Людмила. Я это всегда видел.

Люся опустила голову, делая вид, что целиком поглощена коробкой в руках. Пальцы бегло перебирали бумажки, нарочно взметая облако пыли.

— Спасибо, батюшка, — тихо ответила она, едва выдавливая слова. — Постараюсь оправдать доверие.

Отец Георгий не уходил. Она чувствовала его дыхание. Тёплое, с кисловатой винной нотой. Он часто пил после вечерней службы. Все знали, но никто не говорил вслух.

— Ты знаешь, — заговорил он вкрадчиво, — я всегда считал, что из тебя вышла бы хорошая послушница. У тебя правильное отношение к вере. Не как у некоторых… — он махнул рукой в сторону основного зала, — Легкомысленных. Многие приходят в веру лишь потому, что надеются либо получить благодать взамен, либо что Господь решит все их проблемы.

Люся не подняла головы.

— Но это ответственность. Я ещё не готова к такому шагу, — ответила она дрожащим голосом. — Мне нужно… подумать.

— Думать – это хорошо, — он сделал ещё полшага вперёд. — Но иногда думать – значит сомневаться. А сомнения – от лукавого.

— Я знаю.

Она отступила в сторону, унося коробку к столу в центре комнаты. Спиной почувствовала, как он проводит взглядом – от плеч до щиколоток. Внутри поднялась тошнота.

«Не осуждай», — сказала она себе.  — «Не осуждай. Он священник. Он не может желать зла. Ты сама всё выдумываешь. Это искушение».

Но от этого не легче. Благо, в дверь постучали. Сухо, вежливо, два раза. Люся выдохнула, не понимая, когда успела задержать дыхание. Отец Георгий обернулся, и его лицо на секунду исказилось. Раздражение, быстро спрятанное за привычной улыбкой.

 — Войдите.

Дверь открылась, и на пороге показался Илья. Слегка ссутулился, входя в низкий дверной проём, и оглядел комнату с тем же спокойным, внимательным взглядом. Очки чуть сползли на нос, он поправил их костяшкой пальца.

— Простите, что отвлекаю, — мужчина перевёл взгляд с Георгия на Люсю. — Отец Александр сказал, что архивы здесь. Можно посмотреть?

–— А, это вы, — Георгий натянуто улыбнулся, скрещивая руки на груди. — И что же вам тут надо? — в голосе прорезалось недоверие, смешанное с собственнической ревностью к «своей» территории.

— Я внук Анны Петровны Мезенцевой. — мужчина прикрыл за собой дверь, — Она служила здесь лет тридцать назад. Псаломщицей.

Лицо отца Георгия изменилось. Он взял протянутую руку, медленно пожал.

— Анна Петровна… Да, помню. Хорошая была женщина. Набожная. Строгая. Вы не очень похожи.

— Бывает, — спокойно ответил Илья. — Я пошёл в отцовскую породу.

Илья не стал углубляться, и отец Георгий спрашивать не стал.

— Что ж, — он широким жестом обвёл комнату. — Смотрите. Только аккуратно – документы старые, многие рассыпаются. А мы с Людмилой как раз разбираем верхние полки.

— Постараюсь не мешать.

Илья прошёл в конец комнатки, Люся указала на стеллаж с нужными ему годами. Тот кивнул и принялся изучать корешки папок. Достал одну, начал неспеша просматривать. Девушка украдкой наблюдала за ним, продолжая свою работу.

В комнате стало теснее. Трое людей в маленьком пространстве, где каждый дышал по-своему: Георгий – тяжело и часто, Илья – ровно и почти неслышно, Люся – стараясь не вдыхать слишком глубоко, чтобы не набраться этой липкой тревоги и колючей пыли. Тишину нарушал только шелест бумаг, скрип карандаша и гул лампы.

— А что именно вы ищете? — спросил Георгий, не глядя на Илью – тот стоял к нему спиной.

— Записи, которые вела бабушка. От неё почти ничего памятного не осталось. Хочу найти хоть что-то, хотя бы увидеть её почерк. — пояснил Илья не оборачиваясь. Пальцы медленно перебирали пожелтевшие страницы, с выцветшими чернилами, которые почти невозможно было разобрать.

— Понимаю, — отец Георгий кивнул, возвращаясь к столу, но сел так, чтобы видеть обоих. — Сложно, когда от родных ничего не остаётся. А родители? Неужели они ничего из вещей бабушки не оставили?

Он всё же спросил.

— Всё осталось тут. Я её почти не помню. А мать мало что рассказывала. Не любила вспоминать этот город.

Люся подняла голову. В голосе Илья прозвучало что-то странное. Не горечь даже. Скорее нежелание углубляться в тему. Как будто он сам не хотел копаться в этих воспоминаниях.

— Не любила? — переспросил Георгий, чуть прищурившись. — Почему? У нас такой чудный городок, тихий, мирный.

— Не знаю. Может, потому что её здесь ничего хорошего не ждало.

Повисла пауза. Был ли в этих словах особый подтекст, понятный только Илье и батюшке? Мужчина отложил папку, взял другую. Люсе показалось, на корешке мелькнула не та дата. Не восьмидесятые, а... девяностые? Перепутал, или она сама в полумраке не разглядела?

— А вы давно здесь служите? — снова заговорил Илья, не поднимая головы.

— Уже лет двадцать пять, — с гордостью ответил Георгий. — Меня ещё старый отец Василий принимал. Тогда церковь была в плохом состоянии, почти заброшенная. Я много сил вложил, чтобы её восстановить.

— Значит, вы знали практически всех прихожан за это время?

— Почти всех, — кивнул священник, и в его голосе послышались нотки самодовольства. — Город маленький, люди редко отсюда уезжают, еще реже – приезжают новые. И я стараюсь запомнить каждого.

— И Борьку, наверное, тоже знали? — Илья поднял голову, и его взгляд через очки встретился с глазами Георгия.

В комнате стало тише. Даже лампа перестала гудеть, точно тоже прислушивалась.

— Бориса? — священник поморщился. — Как не знать? Иногда заходил в церковь. Нечасто. И не в трезвом виде. Я несколько раз говорил ему, что так нельзя, что он губит свою душу и тело. Но он не слушал.

— И как считаете, совсем пропащий?

— О, не то слово, — Георгий усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Он многим досаждал, любил нарваться на драку. Сидел за нанесение тяжких телесных, жену свою колотил. Такие уже не исправляются.

Люся слушала, не вмешиваясь, перебирая бумаги в очередной коробке. Но внутри росло напряжение. Она отметила, что отец говорит как-то иначе. Сказала бы, даже позволяет лишнего. А Илья опять за своё, снова допытывает своими дурацкими вопросами. Тем более странными для простого внука, который ищет бабушкины записи.

— Вы слышали, как его убили? — уточнил мужчина, шурша страницами, но сам же ответил. — Убийца зашил жертве глаза, рот, руки сложил на груди, подражая молитве. Не кажется вам, что в этом есть символизм?

— Почему у меня спрашиваете? Я не следователь.

— И тем не менее, вы священник. — Илья улыбнулся, — К тому же такой опытный, много знаете, наверняка очень наблюдательны.

Люся перевела беглый взгляд то на одного, то на второго. От слов мужчины Георгий заметно довольно поёрзал на стуле, поглаживая живот. Илья тоже это заметил и продолжил.

— Потому я и спрашиваю вас. Наверняка вы способны заметить куда больше.

Тишина в архиве стала совсем тяжёлой. Девушка так и замерла с полуоткрытой коробкой в руках, чувствуя, как воздух между двумя мужчинами наливается чем-то вязким, почти осязаемым. Отец Георгий смотрел на Илью долго. Секунд десять, не меньше. Пальцы его, пухлые, с пожелтевшими ногтями, лежали на столе неподвижно. Потом он улыбнулся. Не той приторной, приторной улыбкой, которую Люся привыкла видеть, а другой, осторожной, изучающей.

— Наблюдательность, сын мой, — наконец отозвался он, — как дар Божий, так и проклятие. Смотря как им пользоваться.

Илья не ответил. Только поправил очки.

— Вы к чему клоните? — насторожился священник, наклоняя голову. — Что Борька был грешником? Так я и не спорю. Но убийство – тоже грех. Даже если убиваешь грешника.

— А если убиваешь, чтобы очистить мир от скверны? — Илья взял следующую папку, не глядя на собеседника. — С точки зрения церкви это оправдано?

Георгий хмыкнул.

— Нет, конечно. Господь сказал: «Не убий». Точка. Неважно, кто перед тобой: святой или последний негодяй. Суд не в человеческих руках.

— Но убийца может считать иначе, — Илья поднял голову. — Это первое такое убийство на вашей памяти? Выглядит не как что-то обыденное. Скорее почерк. — выдержав паузу, словно решаясь сказать что-то ещё, все же добавил, — Участковый сказал, что рядом с телом нашли записку. "Не узри греха, не изреки греха, не сотвори греха". Значит, убийца был уверен, что карает грешного и имеет на это право.

Отец Георгий молчал. Его пухлые пальцы перебирали края стола, будто гладили невидимые чётки. Лицо стало каменным. Не испуганным. Настороженным. Люся знала это выражение. Так он смотрел на исповедующихся, которые признавались в слишком тяжёлых грехах.

— Откуда вам это известно? — спросил священник тихо. — Участковый не стал бы разглашать такие подробности первому встречному.

Илья пожал плечами.

— Я был утром на месте. Свидетель. Шёл по той улице в церковь, услышал крики, подумал, кому-то нужна помощь, побежал на звук. А это дружки жертвы проснулись, выползли на кухню и увидели труп.

— Неужели? Жаль, что вам пришлось лицезреть такую ужасающую картину.

Да, звучало логично, тогда пазл складывался.

— Так, что насчёт послания? — напомнил Илья, — может быть, вы знаете, что это значит? «Не узри, не изреки, не сотвори». Звучит как цитата. Из Писания?

Георгий поднялся из-за стола. Жест вышел тяжёлым. Он опёрся руками о столешницу, нависая над Ильёй, хотя тот всё равно был выше.

— В Писании нет таких слов, — отрезал священник. — Есть «не судите, да не судимы будете». Есть «не убий, не укради». Есть «возлюби ближнего своего». Того, что вы сказали, в канонических текстах нет. Это… — он запнулся, подбирая слово, — апокриф. Или больное воображение.

— Или новый религиозный культ, — спокойно добавил Илья.

Слова ударили по ушам. Люся до этого подозрительно притихшая, опустила коробку на стол, даже не заметив, что делала это слишком громко. Оба посмотрели на неё.

— Извините, — сказала она, хотя извиняться было не за что. — Я просто…

Она не договорила. Потому что в голове вдруг всплыло другое. Давнее. Размытое, как старое заплывшее фото: …тёмная комната, свечи. Тонкие, восковые, оплывшие. И голоса. Несколько голосов, которые шептали что-то хором. Слова были незнакомыми, страшными.

— Людмила? — голос отца Георгия вернул её в реальность. — Ты чего? Побледнела вся.

— Всё нормально, — быстро ответила она, отступая к стеллажу. — Просто душно. Пойду выйду на минуту.

Она почти выбежала из архива, не дожидаясь ответа. В коридоре было темно и удушливо пахло ладаном. Люся прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали. В голову предательски просочился голос:

"Парень прав, это кара. Кара грешника. Он ведь это заслужил. Разве не чудесно, что убийца решил избавить мир от такого мерзавца? Намного справедливее, нежели бы была погублена очередная невинная душа".