Зашей грехи мои. Глава 4

Девушка вжалась спиной в стену, тяжело дыша. Казалось, внутри что-то копошится, как червяк в сгнившем яблоке. Руки на автомате принялись креститься.

— Нет, это грех. Нельзя так думать, глупая, — прошептала она самой себе, но мысли не затихали.

"Грех – это притворяться праведником, а на самом деле..."

— Люда?

Тихий мягкий голос прервал губительные мысли. Девушка распахнула намокшие глаза, сразу устремляя на юношу, что стоял перед ней.

— Ты чего тут? Плохо?

— Н-нет, Гриш, нет, всё хорошо, просто утомилась немного.

Тот тепло улыбнулся и подал руку, помогая отлепиться от стены.

— Пойдём, присядешь.

Они прошли по коридору, ближе к главному залу. Парень помог Люсе сесть на скамью, опустился рядом, позволяя опереться на себя.

— Знаешь, мне кажется, ты совсем не ешь, — сказал он, похлопывая её по спине, — Так нельзя. Ты же едва на ногах стоишь.

— Это не твои заботы, — тихо отозвалась она, чувствуя, как тело слабо дрожит.

— Как это не мои? — с каплей возмущения спросил он, — Все мы должны заботиться и помогать друг другу, разве не этому учит библия?

Люся ничего не ответила. Гавриил всегда казался ей слишком светлым для этого потерянного мира. Юноша со светлыми гладкими волосами, которые обычно он собирал в низкий хвост, серо-голубые глаза, слишком чистые, чтобы в них хоть раз отразилась даже толика скверны. Мягкие черты лица, исходящая от этого человека теплота. Так изображали ангелов в иллюстрациях. Ангельское имя, ангельский лик, ангельская душа.   
Он был таким же прихожанином, как и Люся. Но батюшки доверяли ему помогать и во время богослужения. Даже свою рясу выдали. Официально священно-служителем он не был, но на форме настоял отец Алекандр. По слухам, старик хотел, чтобы парень стал его преемником. А ещё Гавриил был художником. Люся знала, что он помогает реставрировать иконы, хотя своими глазами никогда не видела. Но от него даже сейчас пахло деревом и скипидаром. Хоть какой-то иной запах среди бесконечного ладана.

— Ты слышал про Борьку? — внезапно даже для самой себя спросила Люся.

— Слышал. Ужасно. Мне очень жаль.

— Его? — в вопросе проскользнула капля осуждения, и Люся тут же прикусила внутреннюю сторону щеки.

 — Конечно. — без раздумий ответил Гавриил, опуская на неё взгляд, — А тебе нет?

Девушка отвернулась, не решившись ответить.

— Сколько бы вреда он не причинил, никто из нас не в праве лишать жизни. Это самый страшный грех. Представь, вот ты живёшь и вдруг прекращаешь, просто потому что кто-то решил, что ты этого не достоин...

Голос Гавриила звучал мягко, почти ласково, но каждое слово падало в душу Люси тяжёлым камнем. Она опустила голову, глядя на свои руки, сцепленные на коленях. Пальцы побелели. Внутри всё сжималось от стыда и странного, непонятного раздражения.

"Никто из нас не вправе лишать жизни", — повторила она мысленно. Правильно. Конечно, правильно. Так учит церковь. Так учит Бог.

Но другая, тёмная часть сознания всё ещё шептала: "А если этот человек чудовище? Если он мучает других? Разве его смерть не избавление? Не защита невинных?"

Люся зажмурилась, прогоняя голос.

— Ты прав, — согласилась она, не поднимая глаз. — Ты абсолютно прав, Гриш. Я... я просто не подумала.

— Ты устала, — он снова погладил её по спине, успокаивающе, по-дружески. — Такие вести всегда выбивают из колеи.

Она кивнула. Молча. Потому что боялась, если откроет рот, оттуда вырвется что-то неправильное. Что-то, что он не должен услышать. В коридоре послышались шаги. Люся подняла голову и увидела Илью. Он выходил из архива, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула. Очки блеснули в полумраке. Он заметил её на скамье, рядом с Гавриилом, и на секунду задержал взгляд. Люся не знала, что прочитала в его лице. Может, любопытство. Может, эту вредную привычку всё подмечать. А может, ей просто показалось.

— Всё в порядке? — спросил Илья, подходя ближе.

— Да, — торопливо ответила она. — Просто голова закружилась.

Гавриил поднялся, улыбнулся Илье той же светлой, открытой улыбкой.

— Вы, наверное, тот самый Илья? — спросил он. — Отец Александр рассказывал. Говорил, что вы приедете.

— Он самый, — Илья кивнул, не улыбнувшись в ответ. — А вы?

— Гавриил, — парень протянул руку. — Помогаю здесь, чем могу.

Илья пожал ладонь. С виду без лишнего энтузиазма, но когда парень уже хотел отпустить руку, нарочно удержал его ладонь.

— Священник? — предположил мужчина, оглядев одежду.

— Почти, — уклончиво ответил тот, скорее и сам не зная, как обозначить своё положение.

— И как, нравится?

Вопрос прозвучал нейтрально, но Люсе почудилось в нём что-то скептическое. Возможно, не понимал, зачем молодой человек в здравом уме может пойти в священники. Гавриил не смутился.

— Это не про "нравится", — ответил он спокойно. — Это про призвание. И долг перед Господом.

— Возможно.

Они стояли друг напротив друга и выглядели как части, отколовшиеся от разных гравюр. Один нежный, под лучами солнца словно и вовсе сотканный из акварели и пастели. Другой мрачный, треснутый, готичный витраж из какого-нибудь склепа.

— Вы нашли, что искали? — Люся вклинилась в разговор, пытаясь разбавить непонятное напряжение.

— Частично, — ответил Илья. — Отец Георгий обещал помочь с доступом к старым журналам. Сказал, что некоторые хранятся в кладовой, ключ у него. Приду завтра.

— А сегодня?

— Сегодня, наверное, пойду разбирать дом, — Илья пожал плечами. — Двадцать лет запустения. Есть чем заняться.

Он достал пачку сигарет, покрутил в пальцах, но курить не стал. В церкви было нельзя. Затем замер, вновь взглянул на юношу.

— Не хочешь помочь?

— Чем? — Гавриил явно удивился такой внезапной просьбе, — Разобрать хлам?

— Да, думаю, там могло что-то остаться. Не только в доме, в сараях видел мешки с вещами. Иконы или что ещё. Я бы мог передать какие-то вещи церкви. Может, раздадите нуждающимся. — Илья глянул на Люсю, что рывком поднялась со скамейки, — Просто ты тут, смотрю, один молоденький. Остальные старики, да женщины.

Девушка уже хотела влезть, потому что эта просьба казалась подозрительной, как и этот человек целиком, но парень без долгих раздумий ответил.

— Конечно, буду рад. К тому же лишние пожертвования церкви не помешают.

— Вот и отлично. — Илья усмехнулся, хлопнув парня по плечу. — Ты когда заканчиваешь? Я могу за тобой заехать.

— Сегодня к пяти могу освободиться.

Мужчина кивнул и уже собирался уходить, как его окликнула Люся.

— Илья, а я... можно я тогда тоже с вами поеду? Интересно посмотреть...

Хотя конечно ей просто было беспокойно отпускать Гришу одного. Илья оглянулся, задумчиво помолчал, но потом пожал плечами.

— Если хочешь. — вернул он когда-то сказанную ей самой фразу.

И ушёл. Они с Гришей смотрели ему вслед, пока мужчина не скрылся за дверьми.

— Странный, — констатировал Гавриил, но без осуждения. Скорее с любопытством.

— Да, — согласилась Люся, уже и сосчитать не могла, сколько раз за день прозвучала эта мысль. — Очень. Про Борьку спрашивал, говорит мол «не считаете, что убийца кто-то из вашей церкви?»

Парень повернулся к ней, но тактично промолчал. Солнечный луч упал на них с высокого окошка, сев в этом полумраке полосой на его светлые волосы. Теперь они казались почти пепельными, а глаза – слишком прозрачными, будто промытыми долгими молитвами. Люся поймала себя на мысли, что никогда не видела его злым. Или раздражённым. Или даже просто уставшим.

«Может, он вообще не способен на тёмные чувства», — подумала она. И тут же укололась завистью. Греховной, гадкой.

— Ты правда хочешь поехать? — спросил Гавриил. — Или просто боишься оставлять меня с ним одного?

Люся не ответила. Потому что оба варианта друг другу не противоречили.

— Не думай ничего такого, я уверен, он безобидный, — заверил парень, поправляя волосы, выбившиеся из хвоста. — Хороший человек. Просто уставший. Городская жизнь выматывает. К тому же, как принято говорить, не суди книгу по обложке. Ничего дурного он не сделал.

— Может, хорошо притворяется, — упрямо прошептала Люся, не глядя на Гавриила. — А что он делал или не делал мы знать не можем. Ты слишком добрый, Гриша. Так тоже в наше время нельзя. Опасно.

— А ты слишком подозрительна, Люда, — Гавриил мягко коснулся её плеча. — Все мы не безгрешны до конца, и не нужно во всех эти грехи разглядывать.

«А я и не ищу, — хотела ответить она. — Я просто вижу».

Но промолчала. Потому что знала: её «вижу» слишком часто пугало людей.

— Ладно, — она отряхнула юбку, нарочито медленно оглядываясь. — Мне надо возвращаться в архив. Отец Георгий, наверное, уже заждался.

— Сходить с тобой? — предложил он, видимо, заметив, что она не особо горит желанием возвращаться, — У меня важных поручений пока нет. Могу помочь с архивами.

Девушка неловко отвернулась, чтобы не пересекаться с его тёплым, заботливым взглядом. Но по крайней мере от него не хотелось прятаться.

— Н-ну... если предлагаешь, — Люся неуверенно покосилась на дверь кладовой, — Тогда пойдём. А то одной скучно.

Гавриил коротко кивнул, и они двинулись обратно по коридору. Отец Георгий встретил их с той же натянутой улыбкой. Илья ушёл, и священник явно повеселел, всё ещё выписывая что-то в журнал.

— Всё хорошо? — спросил он, не глядя.

— Да, батюшка.

— И ты, Гаврюша, пришёл нам помочь?

— Пока есть время, — парень ответил очередной улыбкой.

Люся не понимала, как он не устаёт. Не болит ли лицо под конец дня? Первое время они молча работали. Гавриил складывал папки, тетради, записи, которые перебрала Люся, сортируя по годам. Батюшка же молчанье вынести оказался не в силах. Заговорил.

— Тот парень… — Георгий помолчал, будто взвешивая слова. — Что вы о нём думаете?

Люся взяла очередную коробку.

— Не знаю. Мы только сегодня познакомились.

— Он мне не нравится, — признался священник неожиданно резко. — Слишком любопытный.

Люся не ответила. Потому что думала о том же самом.

— Разве участливость – плохо? — удивился Гавриил, перенося пыльные стопки с одного стола на другой, чтобы освободить место, — Меня бы тоже встревожила смерть человека, даже если я его не знаю. Тем более такая трагичная.

— Эх, сын мой, были бы ещё все такими светлыми как ты.

Время в архиве тянулось медленно. Люся перебирала бумаги, складывала их в стопки, иногда останавливалась, чтобы прочитать пожелтевшие строчки. В основном – скучные записи: «такого-то числа крещён младенец такой-то», «такого-то отпета раба Божия такая-то». Сухие, официальные. Ничего личного.

Отец Георгий засобирался ближе к обеду. Поднялся из-за стола тяжело, опираясь на спинку стула, перекрестился на висевший в углу образ. Взгляд его на мгновение задержался на Люсе – той пристальной, липкой секундой, от которой девушка привычно опустила глаза.

— Мне пора, — сказал он, поправляя рясу. — Скоро служба. А вы тут… — обвёл рукой комнату, — разбирайтесь. Только аккуратно, ничего не потеряйте.

— Конечно, батюшка, — отозвался Гавриил, не отрываясь от папки.

— Людмила, — Георгий сделал шаг к двери, но замер, словно вспомнив что-то. — Ты сегодня к вечерней планируешь остаться?

— Хотела, но… — она мельком глянула на парня. Наверное, не стоило батюшке говорить, что они собирались идти к Илье. — У меня дела появились.

Георгий чуть нахмурился – уловила краем глаза – но не сказал ничего. Только кивнул и вышел, оставив за собой запах ладана и вина. Люся выдохнула, сама не заметив, что задерживала воздух в лёгких. Гавриил, кажется, ничего не заметил или сделал вид. Он тихо напевал что-то под нос, склонившись над стопкой бумаг. Люся прислушалась: что-то из церковного обихода, тропарь или кондак, она не разбиралась. Слова текли плавно, почти бессознательно – будто он и не замечал, что поёт.

Она вернулась к стеллажу. Дальняя полка, почти под потолком, была заставлена коробками. Некоторые разваливались от времени, перевязанные бечёвкой, другие – новее, с приклеенными скотчем бумажками. Люся взяла стремянку, поднялась на две ступеньки и начала снимать верхние, осторожно передавая их на стол. Гавриил поймал одну из коробок, поставил рядом с собой.

— Тяжёлые.

— И ещё более пыльные.

Люся взяла следующую. Коробка оказалась меньше остальных, картонная, без надписей, перетянутая лентой, которая давно потеряла клейкость. Она поставила её на стол, провела рукой по крышке – пыль осела на пальцах серым налётом. Открыла.

Внутри лежали письма. Много писем – конверты разного размера, цвета, плотности. Некоторые ещё запечатанные, другие – раскрытые, с выцветшими марками. Пахло от них старой бумагой, плесенью и чем-то едва уловимо сладковатым. Люся осторожно взяла верхний конверт. Адрес написан от руки, чернила расплылись, почти ничего не разобрать. Только дата: 1985 год.

— Письма, — пробормотала она под нос, слезая со стремянки. — Много писем.

Наверное, в церковь приходили. Люди писали батюшкам, просили совета, молитв. Раньше так часто делали. Девушка перебирала конверты, складывая их стопкой. Гавриил заметил, тоже подошёл и взял одно письмо, повертел в руках.

— Может, здесь и найдётся что-то от бабушки того парня, — предположил он.

— Может быть.

Она мельком взглянула на даты: восемьдесят седьмой, девяносто третий, две тысячи первый. Разные годы, разные почерки. Люся разбирала их медленно, стараясь не повредить пожелтевшую бумагу. Гавриил работал рядом, раскладывая письма по годам, иногда останавливаясь, чтобы прочитать, видимо выискивая имя отправителя.

В основном содержание было скудным. Благодарности за молитвы, просьбы помянуть усопших, жалобы на здоровье, на детей, которые забыли дорогу к Богу. Одно письмо от женщины, которая умоляла отца Василия (тогдашнего настоятеля) уговорить её мужа не пропивать последние деньги. Другое – от старухи, которая жаловалась, что соседка украла у неё курицу для принесения в жертву дьяволу.

Люся перебирала письма, не вчитываясь глубоко. Но когда дошла до середины коробки, пальцы нащупали что-то иное. Конверт был плотнее, бумага грубее, и свёрнуто письмо было не просто пополам – вчетверо, а потом ещё треугольником. Будто человек специально старался сделать его незаметным. Люся вытащила его, развернула, взглянула на дату: 1979 год.

Она оглянулась на Гавриила. Тот уже сидел к ней спиной, разбирая другую стопку, и что-то снова тихо напевал. Люся отвернулась, вглядываясь в письмо. Чернила почти выцвели. Коричневые буквы на жёлтой бумаге сливались, некоторые слова угадывались только по смыслу, некоторые исчезли совсем. Люся поднесла лист ближе к лампе, щурясь.

«…люди в последнее время тревожны…» Ниже – пропуск, пятно, размазанная строка. «…милиция ничем не помогает, а как жить дальше? В вечном…» Опять пробел. Люся провела пальцем по бумаге, будто надеясь восстановить стёртое. «…Я уезжаю, батюшка, простите, что не прощаюсь, но…» И ниже, уже ближе к концу, криво, торопливо, словно рука дрожала:

«…до сих пор во снах я вижу покойников с сшитыми глазами…»