Барсуки

                Барсуки
   Барсуки — это не милые лесные зверюшки, роющие норки и снабжающие всех
желающих своим чудодейственным жиром.
   Барсуки — это нефтегазоконденсатное месторождение в Пуровском районе Ямало-Ненецкого автономного округа. Правильно было бы сказать: «Барсуковское месторождение», но это слишком длинно и неудобно. Проще сказать «Барсуки» — и всем местным сразу понятно, о чём речь.

   Наша база находилась как раз на территории этого месторождения. Надо сказать, расположение было очень удобным: наше транспортное подразделение обслуживало ещё несколько месторождений вокруг Барсуков, поэтому с точки зрения логистики место для базы выбрали идеально.
   Я в то время работал на бортовом «Урале», в снабжении. Развозил по буровым бригадам необходимые инструменты и оборудование. Поскольку я Близнецы по знаку зодиака — знак воздушный и непостоянный, — работа мне нравилась: она позволяла находиться в перманентном движении.
   Постоянные поездки и общение с людьми наполняли мою жизнь новыми впечатлениями и эмоциями. Так уж я устроен. Работа на каком-нибудь заводе, где мне пришлось бы всю жизнь штамповать на станке одну и ту же деталь, убила бы меня быстрее самого изнурительного физического труда: однообразие съедало бы меня день за днём и в итоге добило бы окончательно.

   Стоял тёплый майский денёк. Ну, как тёплый градусов — десять выше нуля. По здешним меркам это уже тепло. Снег сошёл недели полторы назад, и хотя от земли по-прежнему тянуло холодом, это ничуть не мешало наслаждаться солнышком, которое день ото дня грело всё сильней. Воздух дрожал прозрачным маревом, обещая скорое и буйное пробуждение природы.
   Буйное, опять же, по местным меркам: тонкие берёзки, росшие на территории, ещё голые и робкие, уже налились соком и ждали, когда окончательно потеплеет, чтобы выбросить в просыпающийся от зимней спячки мир свою изумрудную зелень.
   Было время обеда, и народ после столовой высыпал на свежий воздух. Разбившись на кучки по интересам, вахтовики обсуждали последние новости, травили анекдоты, а некоторые собрались вокруг невысокого мужичка, который с упоением что-то рассказывал. Мужики, окружавшие его, громко гоготали, и я решил присоединиться к этой компании.
   Рассказчиком был Коля, водитель вахтовки. В фуфайке и сапогах, с жидкой бородёнкой и такими же усами, да ещё и в шапке-ушанке, одно ухо которой отвязалось и смотрело в сторону, он напоминал мне крестьянина дореволюционной России, которого только вчера оторвали от сохи.
Но за этой непрезентабельной внешностью скрывались острый ум и необыкновенное чувство юмора, которые выдавали только глаза — проницательные и чуть насмешливые, словно он видел гораздо больше, чем готов был показать.

   — Так вот, — начал он рассказывать уже другую историю, — дело было прошлой осенью. Оторвался у меня на моей меховой рукавице большой палец. Пришёл я в общагу в расстроенных чувствах, сел на свою кровать и опечалился. Мужики-соседи по комнате посочувствовали моему горю, но ничем помочь не могли, кроме одного земляка, который по доброте душевной выделил мне иголку с ниткой и пожелал удачи в портняжном деле.
   Тут, неся перед собой ворох одежды, в комнату заходит наш студент-практикант Илюха.
   — Вот, — кинув кучу на свою кровать, сказал Илюха, — зимнюю спецовку получил!
   — Молодец! — похвалил я его, продолжая крутить в руках оторванный меховой палец.
   — А что это у тебя в руках, дядь Коль? — спросил Илюха, примеряя на себя утеплённые штаны.
   Я посмотрел на оторванный палец, на секунду задумался и сказал:
   — А тебе что, Ирка-кладовщица не выдала, что ли?
   — Что не выдала? — не понял Илюха, а мужики в комнате напряглись, но виду не показывали.
   — Как что?! Вот… его! — я покрутил перед его носом меховым оборвышем.
   — И что это? — недоумённо спросил начинающий вахтовик.
   — Вот Ирка — стерва! — вполне натурально возмутился я. — Вечно она на молодых экономит!
   — Да не томи уже, дядь Коль, — попросил встревоженный Илюха.
Я покачал головой и ответил:
   — Это, Илюха, начленник!
   — В смысле?
   — В прямом! Ты куда приехал? Ты на Север приехал! И тут надо беречь самое дорогое, что у тебя есть, — твоё хозяйство!
   — Вот же ж сучка такая! — возмущённо проговорил Илюха и принялся суматошно одеваться. — Чуть без потомства меня не оставила, карга старая!
  — Поторопись, — крикнул я ему вдогонку, — а то разберут.
Илюха выскочил из общаги, а мужики в комнате схватились за животы, а я понял, что серьёзного разговора с кладовщицей мне не избежать.
Коля замолчал, а кто-то из вахтовиков спросил:
   — А что Илюха-то?
   — Да что Илюха, — ответил Коля, — подулся на меня пару деньков, и всего делов.

   Мимо проходил толстый, носатый грузин Сосо. Он остановился, обвёл всех недовольным взглядом и, ткнув в Колю коротким мясистым пальцем, сказал:
   — Что ты, как шут гороховый, народ тут смешишь? Иди, тебя механик ищет.
Коля на секунду задумался, а потом улыбнулся и сказал:
   — Слушай, друг, вот по-грузински ты — Сосо, так?
   — Ну, так, — не понимая, куда он клонит, ответил Сосо.
   — А по-французски знаешь, как твоё имя звучит?
   — Ну, и как?
   — Минет, — просто сказал Коля и, развернувшись, пошёл в сторону ремонтного бокса искать механика.
   До Сосо наконец-то дошло, что сказал Коля. Посмотрев на ухохатывающихся мужиков, он развернулся и, подбежав к своей машине — десятикубовой бочке, в которой он возил воду и раствор, — выхватил из ящика для инструментов монтировку и побежал вслед за Колей.
   — Коля, беги! — выкрикнул кто-то из мужиков, и Коля, оглянувшись, побежал рысцой вокруг ангара.
   Сосо припустил за ним, но, так как его фигура приближалась к идеальной форме шара, догнать юркого Колю у него не получалось. Он семенил маленькими толстыми ножками за своим обидчиком, выкрикивая обидные ругательства на грузинском языке.      Коля же, как опытный стайер, весь забег держал нужную дистанцию, не позволяя оппоненту приблизиться.
   — Поймаю — зарэжу! — кричал разъярённый Сосо, размахивая монтировкой. Хотя, как он собирался это проделать тупым шанцевым инструментом, для всех оставалось загадкой.
   В этом импровизированном забеге победил Коля, а занявший почётное второе место Сосо плюнул в сторону победителя, сел в свою машину и уехал.
   Глядя на эту сцену, я невольно подумал, что юмор у нас тут — это не просто способ скоротать вахту. В этих краях, где полгода земля скована льдом и снегом, а остальное время тонет в грязи, шутка работает как предохранительный клапан. Она сбрасывает напряжение, не даёт людям озвереть друг от друга и от тоски по дому.    Здесь без грубого, порой абсурдного юмора выжить было бы намного сложнее.
   — Жень, зайди к завгару, — сказал подошедший ко мне слесарь Андрюха, весёлый, хороший парень, но имеющий два недостатка: бельмо на правом глазу и пристрастие к спиртным напиткам. Пока ему всё сходило с рук, но когда-то везение может закончиться, и тогда, несмотря на все его заслуги и умения, поедет Андрюша домой.    И ему ещё повезёт, если уволят его просто по собственному желанию, без позорящей записи в трудовой. У нас в этом плане строго.
   — Вызывали, Митрофаныч? — я зашёл в кабинет заведующего гаражом и уселся на рядом стоящий стул.
   Митрофаныч сидел за столом и что-то писал. За ним, на прибитой к стене полке, лежала бейсбольная бита.
   «Для чего ему она? — подумалось мне. — Наверное, он ею охаживает нерадивых вахтовиков».
   Мне вдруг вспомнилось, как в далёком детстве отец принёс с работы два ремня от генератора. Разрезал их с одного конца, а с другого, завязав в узел, получил в своё пользование четырёххвостую плеть, которую повесил на вбитый в стену гвоздь и обозвал её «Макаренко».
   Почему он так её назвал и кто такой этот Макаренко, мы с братьями понятия не имели, но это чудо педагогической мысли работало безотказно. Ни разу не использованная по назначению, она отлично работала как средство устрашения, и нам хватало лишь одного его взгляда в сторону висящей на гвозде плети, чтобы перестать баловаться и начать вести себя прилично.
   — Не боись, — сказал Митрофаныч, оторвавшись от бумаг и перехватив мой задумчивый взгляд. — Она лежит тут просто для устрашения.
   — Я так и подумал, — проговорил я, ещё раз убедившись, что времена и люди меняются, а методы воспитания остаются неизменными.

   Я ехал в город Губкинский, где по заданию Митрофаныча должен был забрать запчасти для нашего ремонтного цеха и привезти их на базу. Дорога была хорошая, асфальтированная, а расстояние до города — всего лишь пятьдесят километров.
   «До ужина должен успеть вернуться», — прикинул я, наблюдая, как мой новый «Урал» обгоняют легковые автомобили.
   — Тоже мне герои, — с обидой в голосе произнёс я. Почему-то я решил, что они это делают намеренно, чтобы подчеркнуть тихоходность моего автомобиля.
   — Давайте свернём с дороги и в тундре посоревнуемся! — продолжал я этот спор с неведомыми мне водителями легкового транспорта. — Вот тогда и посмотрим, кто первым до финиша доберётся!
   Тут, как назло, приспичило мне срочно справить малую нужду. Пришлось останавливаться на обочине и включать аварийку. Но не успел я расстегнуть ремень на брюках, как сзади остановилась вахтовка, и подошедший водитель спросил, что у меня случилось. Я объяснил ситуацию, он кивнул и уехал. Для того, видимо, чтобы остановилась вторая машина, которую я, уже пританцовывая, спровадил вслед за первой. А когда остановилась третья подряд машина, я уже не выдержал и заорал:
   — Да дайте же мне, наконец, поссать!
Взаимовыручка на дорогах тут, на Севере, — это не просто правило или обычай. Это вопрос выживания в суровых условиях Крайнего Севера. Понимание, что любая поломка автомобиля на безлюдной трассе грозит реальной гибелью от переохлаждения, записано у северян на уровне ДНК. И не имеет значения, что сейчас весна и плюсовая температура, — машина не едет, и этого достаточно.

   К ужину я всё-таки успел. Аппетит себе нагулял зверский, и поэтому, забежав в столовую и набрав полный поднос разных вкусностей, принялся их с удовольствием поглощать.
   За соседним столом сидел слесарь Андрюша. Он был уже под градусом, а значит, игривым и весёлым. Пытался заигрывать с поварихой Ольгой — женщиной лет пятидесяти, уже растерявшей былую привлекательность, но от этого в его глазах не менее обольстительной. Он подмигивал ей единственным видящим глазом, шутил и пытался ущипнуть её за мягкое место.
   Ольге всё это надоело, и, как женщина опытная, не первый год работавшая в окружении вахтовиков, она не стала устраивать скандал, а подошла и, приобняв Андрюшу, сказала негромко, но так, чтобы слышали все окружающие:
   — Что, Андрюшенька, опять залил глазик?
Мужики заржали, а Андрюша перестал отпускать сальные шуточки и уткнулся в свою тарелку.
   Солнце зашло за высокие сосны, окрасив их верхушки в золотисто-розовые тона уходящего дня.
   «Ещё один день на вахте близится к концу», — подумал я.
Сколько их ещё будет в моей жизни — оставалось для меня загадкой, но сколько бы их ни было, каждый останется в памяти частью долгого пути — со своими испытаниями, открытиями и тихими радостями.