Оперативный пунктир гл. 15 круассан... моему прият

Глава 15. Круассан... моему приятелю.

Прошла неделя.
 Почти все это время я находился в горизонтальном положении с мурлыкающей по соседству кошкой. Периодически, не без труда, выползал из квартиры за едой и кошачьим кормом. Затем, снова падал на кровать и проваливался в сон. Выходя на улицу одевал бейсболку. В магазине люди от меня шарахались. Продавцы смотрели недоверчива возможно принимая за наркомана или алкаша.

Однако работу никто не отменял, да и состояние вроде бы постепенно стало улучшаться. По крайней мере, мне так показалось. Нужно было разгребать старые дела, отвечать на скопившиеся запросы, искать что-то новое.

На работе я появился в нелепом виде. Деловой костюм, однотонную рубашку, классические итальянские ботинки сменили: бейсболка, джинсовая куртка, разорванные над левым коленом джинсы, футболка, кроссовки.

По нелепости внешнего вида я, наверно, напоминал переодетых в футболки и шорты гангстеров из «Криминального чтива». То и дело приходилось ощущать на себе косые взгляды коллег. Голова продолжала болеть, но появлялось ощущение, что вскоре все нормализуется.

 Подумаешь, пропустил всего лишь несколько ударов по голове. Спортивный организм, привыкший к перегрузкам, барахлил, но постепенно восстанавливался. Грудь дышала, мозг работал, кровь циркулировала. Как говорил наш тренер: «Хороший спортсмен восстанавливается за пять дней». Впрочем, нужно признать, что тут присутствовала немного иного рода перегрузка.

После утреннего совещания Игорь Рожков подкрался и полушепотом произнес:

— Пока тебя не было, заходила такая тетка! Это что-то с чем-то! Я сто раз пожалел, что женат. Девка просто суперневероятная. Электрический разряд по всем частям тела. Тебя разыскивала. Я предложил свою помощь, а она говорит: «Мне нужен только Кирилл Владимирович». И все тут. Я и так, и сяк, а она стоит на своем. Что за мадам? Давай колись. Я бы ей… Ну ты меня понимаешь? По-мужски.

— Кажется, понимаю.

Я вспомнил про ту настойчивую незнакомку, звонившую от Ирины Крениной.

  -А… так это… — замялся я. — Это… Это мой источник по делу на Кожевенной линии. Там обнальная шарага. Толковая дамочка, между прочим. В бухгалтерии шарит, — в плане бреда выдал я первое, что пришло в голову.
 Хотя Игорь такие ответы считывал, как сканер, и вряд ли поверил в эту лживую импровизацию, но, как мне показалось, он ничуть не обиделся, пропустив информацию мимо ушей.

— Жаль. Если вдруг… Короче, если что, передавай ее мне. Ей богу, понравилась. Есть в ней что-то такое… Ух… — он проделал победное движение кулаком вверх, словно копировал футболиста, забившего гол. — Чувство вкуса, что ли. Аккуратненькая такая вся, как конфетка.

— Не, Игорь, прости, никак. Я уже оформил все как полагается и уточненку в управление отвез. Так что извини, — вновь пришлось соврать мне.

-Ну, тогда ладно…

— А что вообще нового? — поинтересовался я.

— Да так… Ничего хорошего. Обнальщиков помнишь молодых? Паренек и девушка?

— Ну.

— Грохнули, пока ты отсутствовал. Я только в разработку взял, а их, понимаешь, уделали. Совсем зеленые… Жалко…

— Кто грохнул?

— Так откуда ж я знаю. Розыск занимается. Кстати, пока не забыл. Слышал новость века?

— Что еще за новость века?

— Зинкевич увольняется.

— Вот это б… новость, — вырвалось у меня непроизвольно.

— Да. Новость так новость. Сказал, что получил наследство от деда — нефтяного короля из Абу-Даби с сионистскими корнями — и отчаливает из нашего нищебродского болота в сторону лучезарных берегов Адриатики. Думается мне, это за твои дела по конторам Куташвили бонус Вадимчику прилетел. Но это, как говорится… Так… между нами. Мы ж с тобой свои.

— Сочтемся, Игорь, спасибо.

 После короткого разговора с Игорем я заглянул к Зинкевичу. Хотелось задать ему несколько строгих вопросов прямо в лоб.

— Родное сердце, извини, мало времени, — с порога сообщил Зинкевич, давая понять, что на душевные разговоры не настроен.

 На его рабочем столе стояла картонная коробка.  Он бережно и неторопливо укладывал личные вещи. В этот момент Вадимчику было явно не до муравьев вроде меня.
— Вадик, я по поводу возбуждения дел…

— А, а так это дохлый номер. Бесперспективняк, понимаешь?

— Как так? Мы же обсуждали. Ты сказал, что…

— Мало ли что я сказал, — нагло отрезал Зинкевич. — Это я ляпнул, не изучив  фактуру. Там же голяк полный с доказухой. Перспектив нет. И прокурор, думаю, не одобрит. Поищи что-нибудь новенькое. Ты же любишь рыть землю, ты ж у нас землерой. И это… понимаешь ли, старичок, я рапорт написал на увольнение. Видишь, вещи складываю. Не до тебя. Сейчас все в машину перенесу, и все. Со службой покончено. Извини. Ничего личного.

— Вадим Наумыч, это получается, что счет есть, и он у тебя пополнился, а фактуры, блин, по моему делу нет?

— Не понял. Какой еще счет?

— Да все ты понял.

— Что я понял? Ну, говори. Что кстати у тебя с головой?

— С головой у меня все отлично. Дела мои развалил и сваливаешь?

— Я же тебе сказал, бесперспективняк там. Еще повторить? А ты лучше голову свою береги старичок.

 Он спокойно продолжал собирать коробку, не обращая на меня никакого внимания, как будто находился в кабинете в полнейшем одиночестве. Потом держа в руках коробку, он вышел. Через окно я видел, как Зинкевич бережно укладывает вещи в багажник новенького Мерседеса. До недавних пор он передвигался на довольно старом Опеле с универсалом. А тут новенький, сверкающий черным металликом Е-класс.

 Когда Вадимчик зашел за следующей порцией вещей, я вернулся к нему в кабинет. Спокойно закрыл дверь на ключ. Приблизился вплотную к толстому борову и максимально резко ударил техничную троечку, как когда-то учил инструктор по рукопашному бою майор Столеваров: справа, слева и снизу. Резко потянул к себе его правую руку, заломил кисть и повернул корпус мордой к столу. Затем схватил за курчавую гриву пошатнувшееся тело и из последних сил вколотил башку в освобожденный от бумаг рабочий стол. Кажется, я не говорил, что Зинкевич носил очки в дорогой оправе. Они разлетелись вдребезги.
 
— За что? — Я просто хочу пожить как человек, — поросячьим визгом взвыл толстяк.

 — Ты же многого не знаешь. Мне угрожали. В меня стреляли.

— Не ори обезьяна и закрой свою пасть. Ничего личного, Вадимчик.
И передай круассан всем моим приятелям, которые тебя перекупили, — интерпретировал я цитату из «Профессионала» с Бельмондо. Еще передай, что я доведу это дело до конца. Ты не спокойно пожить хочешь. Ты подонок и гнида.

— Да ты просто не знаешь, через что я прошел? — пищал Звягин. Я же ведь сам из-под Кокчетава. Знаешь, какая жизнь у меня была?

— Да такая же, как у всех. Тихо, тихо, мартышка. Теперь я спокойно выйду. А ты, как ни в чем небывало, соберешь свои монатки и, не заходя к начальству, исчезнешь из отдела. Если что вякнешь, пристрелю суку. Мне терять нечего. Можешь жаловаться куда хочешь. Я тебя отовсюду из-под земли достану. И запомни: готов буду посидеть, если что.

 Кабинет Зинкевича я покинул без свидетелей. Никого из посетителей, лишних ушей и глаз. Где эта обезьяна расшибла себе морду? Да кто ж его знает. Тихо можно идти к себе и на время создать видимость бурной деятельности. В коридоре я схватил стопку рекламных бюллетеней недвижимости. Влетел в кабинет, имитируя суету. Стал запихивать в стол журналы, словно рассовывал по ящикам дела оперучета или запросы. В этот момент на рабочем столе спасительно зазвонил телефон:

— Кирилл Владимирович? — услышал я знакомый женский голос. На этот раз он показался мне мягким и доброжелательным.

— Так точно! Он самый, у аппарата. Что вы говорите? Срочно встретиться? Важная информация? Хорошо. Выезжаю. Да, да, встречаемся у станции метро «Горьковская». Совершенно верно. Возле магазина «Цветы Болгарии». Ровно через сорок минут.

— Это Елена от Ирины.

— А, Владислав Игоревич! Вы правильно поняли? Через сорок минут у «Горьковской». Думаю, вспомните меня. На голове серая кепченочка, в руках буду держать «Петербургский бюллетень недвижимости». Уже вебегаю.

— Хорошо, Кирилл Владимирович. Я все поняла.

— Мужики, подстрахуйте. На встречку с источником метнусь и обратно, — сказал я, обращаясь к Белову и Храповицкому.

 Оба они почти тонули в клубах табачного дыма. На рабочих столах из-за кипы документов выглядывали горлышки коньячных бутылок. Как непотушенные костры дымились набитые окурками пепельницы. Оперским обедом и закуской к допингу являлся шоколад «Фазер». Его неровные ломтики с изредка оголенными ореховыми бугорками лежали в серебристой фольге, украшая неряшливый натюрморт рабочих столов. В ответ на мой короткий монолог оба молча кивнули. Затем, не отрывая пепельно-седых голов, продолжили почти синхронно что-то печатать. Уверен, что опытные опера поняли все, что нужно, не проявляя эмоций, не произнося лишних слов.