Фото на память

  С новым местом работы мне повезло: шеф и мой старший товарищ Витя – радиолюбители со стажем. И я (начинающий радиолюбитель) проявив себя на работе, был принят в их компанию. А войти в компанию радиолюбителей со стажем — всё равно, что иметь свободный вход в пещеру Али-Бабы. В небольшом складском помещении было почти всё, что нужно для этого увлечения. Здесь же Витя выделил мне часть своего рабочего стола.
Пару раз в неделю мы задерживаемся после работы, чтобы заняться любимым делом. Кто собирает настольные электронные часы, кто — радиолюбительский трансивер, ну, а я, как самый молодой цветомузыку.
     Вот и в этот вечер я возвращался домой в сгустившихся сумерках.
Аллея ведущая к дому не имела освещения, но квадратные бетонные плитки, из которых она была выложена, серели в темноте и тем самым указывали путь. Большая часть окон моей трёхэтажки уже светилась. Её подъезды располагались с противоположной стороны дома, и аллея, проходя мимо глухого торца, сворачивала к ним под прямым углом.
    Вдруг, на самом повороте, из-за туи на меня выскакивает парень и сходу  бьёт кулаком, попадая в моё плечо. Я сжимаюсь, прижимаю кулаки к щекам, локти к рёбрам и пригибаюсь как можно ниже, что-бы на фоне погасшего неба разглядеть его дальнейшие действия. Неожиданно нападавший разразился язвительным смехом. «Посмотрите на него, — громко предлагал он невидимым зрителям, — он боксёр!» Голос показался знакомым, и я растеряно выпрямился, опустив руки. Парень заскакал в боксёрской стойке, смещаясь то влево, то вправо и как-то недобро: «Ну, давай! Врежь мне!» — потребовал он.
   – Ипа, ты? — с сомнением спросил я.
   – Я! — жёстко ответил Ипа и полез в заросли туи из которых только что выскочил, как оказалось, за сумкой.
   – Где ты ходишь? — недовольно заговорил он, не замечая моей, протянутой для рукопожатия руки и устремляясь к подъезду. — Я задубел, ожидая тебя!
   Стоял ноябрь месяц, мы все ходили в осенних куртках (в которых проходим всю азиатскую зиму), и я виновато заспешил за ним.
   Ипа уже бывал у меня и поэтому быстро и уверенно шёл к подъезду, одновременно возмущаясь «не гостеприимностью» моих соседей. Я цепляю его за рукав и тяну в подъезд ускоряя шаг, потому что лоджии тех самых соседей глядят на нас, и мне не хотелось, чтобы его рассуждения были услышаны. При этом я негромко твержу ему на ухо, что люди в городе живут совсем по другим правилам.
   В тёмном подъезде он умолк, ища ступеньки, я же, легко поднявшись на площадку, спешно открыл дверь.
  В прихожей снимаем куртки, обувь. Ипа, кивком головы, спрашивает разрешения пройти в зал, я согласно киваю в ответ и спешу на кухню ставить чайник. И только когда под чайником вспыхнул газ, я сообразил, что мне нечем угостить гостя. А судя по часам, гастроном должен вот-вот закрыться.
    В кухню с безрадостным лицом входит Ипа, ему явно не понравилось, что в зале ничего не изменилось. А в зале были только комод и тахта от бывших хозяев. Посмотрев  на меня и не сказав ни слова, он сел за стол. Я виновато сообщил, что кроме чая мне нечем его угостить. Он вздыхает,  спрашивает: « Я слышал, ты здесь хорошие деньги получаешь?» Я согласно киваю головой. «Ну, неужели, получая хорошие деньги, ты не можешь купить холодильник? Закатать в него пару банок консервов, положить пучок зелени?»
  Я начинаю врать, что в продаже нет нужной модели. Хотя на самом деле сказывается отсутствие опыта в благоустройстве квартиры, лень и отговорка самому себе, что все значимые покупки будут совершаться после женитьбы. И вот уже тогда, ходя с  женой по магазинам, где она будет тыкать пальчиком, а я беззаботно расплачиваться, квартира примет достойный вид.
   «Какой модели?» — убийственно глядя на меня, спросил он. Я растерялся, потому что из головы вылетели названия всех марок холодильников. «Купи какой нибудь, — продолжил он к моему облегчению, —  маленький. Женишься, будут дети, купишь, что задумал».
   Всем своим видом я показывал покаяние. Я и правда, чувствовал себя очень неловко. Так редко ко мне заезжают друзья-товарищи, а я не могу их гостеприимно встретить. Хотя… были два случая.

   В первом я торопился домой в обеденный перерыв. На уличном лотке купил ячейку яиц. В квартире, только поставил сковороду на газ, как раздался звонок в дверь. Открываю и … застываю — перед дверью, заполонив всю площадку, стоит группа парней. Во первых, все впились в меня немигающими взглядами, а во вторых, все, с до боли знакомыми лицами. Будь их хотя бы двое, я бы не растерялся, но когда перед тобой столько знакомых лиц, да ещё в чужих краях, тут, конечно, мозг впадёт в ступор.
   «Ты что! Не узнаёшь?!» — рявкнув, обожгла меня толпа как нашатырём. Это были мои сотрудники по бывшей работе. Профсоюз организовал для них поездку на самую высокую, насыпную плотину в мире. И вот они здесь, вернее, мужская половина у меня, а женская отправилась по магазинам.
   А надо сказать, что друзья брата хранили у меня двадцатилитровую бутыль со спиртом, зная, что я не пьющий и друзей в городе ещё не нажил. Изредка заходил Женя — товарищ брата, с холщовой продуктовой сумкой  в которой лежала литровая банка с капроновой крышкой. Отливал полбанки и спешно уходил, то ли из соображений конспирации, то ли его с нетерпением ждали. Я, без зазрения совести, отлил поллитра «за хранение». И разведя его водопроводной водой до кондиции, мы весело его распили, закусывая яичницей.

   В другой раз ко мне приехал школьный товарищ на мотоцикле «ИЖ - Спорт». Решил проверить, как дадутся горные перевалы его стальному коню. Приехал вечером со своим другом, и я уже был дома. Спирта не было, но у меня была бутылка «Мараски». Это ликёр, не то югославский, не то румынский, уже и не припомню, в литровой, прямоугольной, красивой бутылке.
   В СССР при плановой экономике  было и соответствующее распределение (как мне кажется из наблюдений). Пьющее население в данной республике или нет это «распределителей» не интересовало и каждая торговая точка получала положенный, по каким-то там нормам, товар. Средь братских республик и распределение должно было быть братским.
   Мы с другом юности, ещё будучи старшеклассниками, случайно обнаружили, что в каждом магазине более-менее крупного кишлака на полке всегда можно было увидеть бутылку импортного вина. В то время как в городах ничего подобного не было. И вот, повзрослев, отслужив в армии, стали этим пользоваться, покупая импортное вино в красивой бутылке когда наша компания встречалась с девичьей компанией. Бутылки вина на десять человек было достаточно, выпивали мы чисто символически.
   – Надя, — звоню по телефону сотруднице, — здравствуй. Твой в горы ходил?
   – Ходил.
   – Принёс?
   – Да.
   – У меня есть бутылка «Мараски», — обрадованный ответом, радостно предлагаю я.
   – Хорошо.
   – Встретимся сейчас у гастронома, — настаиваю я, —  а то у меня гости.
   И я лечу к гастроному где обмениваю бутылку ликёра на бедро молодого кабана.

   И вот теперь — ни спирта, ни вина. Закипел чайник. Я собрался заваривать чай, но Ипа, махнув рукой, остановил меня и, встав, пошёл в прихожую. Я замер, я был уверен, что он никуда не уйдёт, но вдруг?! И облегченно вздохнул, увидев, что  он возвращается с бутылкой портвейна.
   Я стал нарезать хлеб, а он открыл бутылку. «Стаканчики есть?»
 Я, желая провалиться сквозь землю, отрицательно качаю головой. Ипа вздохнул, и стал разливать вино в пиялы. Мы чокнулись. «За тебя», —  произнёс он. Я было хотел поправить тост, но он взглядом остановил меня. Пришлось молча поспешить за ним, в надежде, что хмель снимет неловкость встречи.
   На лоджии, в «сетке» (были такие плетеные хозяйственные сумки)  лежал репчатый лук. Я покупал его для поджарки, но он оказался настолько нежным, что оставил его для салатов. Почистив, помыв и порезав на четверти, поставил на стол. «Лук?» — попробовав, удивленно спросил Ипа. Я радостно кивнул, хоть чем-то угодил гостю. И полилась беседа. Он рассказывал про тех наших общих друзьях и одноклассниках о которых что-то знал.
   Домашние телефоны были не у всех, да и междугородние разговоры следовало заказывать, привязывая собеседника к определённому времени разговора, что было не всегда удобно. Особых новостей не было, но даже то, что у кого-то ничего в жизни не изменилось, тоже было любопытно.
Конечно же вспоминали школу, и Ипа рассказал один забавный случай.
 
   Как-то вечером, от скуки, телевидение только-только училось ставить развлекательные передачи, а в кинотеатре новые фильмы были редки, одноклассник Юнус предложил Ипе вместе сходить к однокласснице Зине. Вызвать её на улицу, поболтать о том, о сём, да хотя бы просто постоять компанией. Поступок для того времени довольно необычный и смелый (а было им лет по четырнадцать), но то, что они пойдут вдвоём, придавало поступку естественность, а им — уверенность. По дороге, конечно же, заспорили, кто будет выкрикивать Зинино имя, и договорились, что  по очереди. У Зининого дома, встав перед глухой дверью, ведущей во двор, Юнус первым прокричал: «Зи-на!». Затем, не сразу, набравшись смелости, прокричал Ипа, и вот дверь открылась, и к их удивлению в проёме, вместо Зины показался её папа. Но как только папа Зины перешагнул порог дверного проёма, их удивление тут же переросло в страх, и они обратились в бегство. Дом родителей Зины не имел палисада, поэтому они бросились вдоль его стены. Через двадцать-тридцать метров спринтерского рывка, неведомая сила рванула их назад и бросила «прямо к ногам Зининого папы». Охваченные ужасом, они повскакивали с земли и бросились в прежнем направлении. Но их новый рывок был тут-же остановлен сеткой-рабицей, из которой был сделан палисад соседей, и которую в вечерних сумерках они не разглядели. Она-то, как батут, и отбросил их назад, а не «длинные руки Зининого папы», как им почудилось. Обрадованные этим открытием, с новыми силами, они обогнули палисад и, выскочив на аллею, припустили до самого конца улицы. Где,  наконец, остановились и уже, успокоенные бегом, держась за животы и указывая пальцами друг на друга, залились безудержным смехом. И каждый считал себя героем, а товарища — трусом.
 
   Да и мы с Ипой посмеялись весело. Так, потихоньку попивая портвейн, меняя тему за темой, мы добрались и до воспоминаний о службе в армии. Ипа служил механиком-водителем на танке Т-72.
   Я с удивлением узнал, что танку на поле боя отводится не более  семи минут, после чего он, по мнению стратегов, будет подбит, сожжён или ещё как выведен из строя.
   Этот танк мог форсировать реки по дну, и Ипа с удовольствием с улыбкой, а когда и со смехом, рассказывал о своей службе.
   Рассказывал, как их учили покидать, якобы заглохший в реке танк. И не при дневном свете, а ночью, когда все нормальные солдаты спят. В боксе с выключенным светом, в темноте в противогазах, имитирующих дыхательные аппараты, весь экипаж занимал свои места; затем «дембель» бил по башне гаечным ключом, давая сигнал на эвакуацию, и по секундомеру засекал время. Откуда была взята эта временная норма — неизвестно, но упражнение повторялось с десяток раз и только, набив, как говорится, «шишек», им наконец давалась команда «Отбой». Я слушал его с интересом .
  И конечно же Ипа рассказал об учениях в которых ему действительно пришлось форсировать реку. Танк подготавливали всем экипажем: крепили трубы для воздуха и выхлопных газов, промазывали и укладывали уплотнители на различных крышках и люках. А вот в форсировании реки места в танке заняли только он и командир экипажа. Это как-то настораживало, но командир бодро заявил: «Меньше народу — больше кислороду».
  Далее он рассказывал как триплексах потемнело, а включённые фары не развеяли тьму. Как просачивающаяся ледяная вода, о которой он не подозревал, обжала голенища его сапог, а ему казалось, что сама смерть уже готовится утащить его за сапоги, на тот свет. Как запаниковал, когда накопившаяся из-за протечек вода потекла за голенища. И как выехав на противоположный берег, радуясь дневному свету, лихо развернул танк и вся вода схлынула к нему, залив по пояс.
 Я был заворожён его рассказом.
   Вино давно закончилось и я заварил чай. Чай у меня особенный и следует про него рассказать.

   У меня было поручение от брата к его товарищу Жене.
Женя — казах и у него есть своё, казахское имя, но его русскоязычным товарищам сложно его выговаривать, и они для себя называли его Женей. Как в таких случаях водится — по первой букве настоящего имени.
  Женя работает художником-оформителем при Д К. а также ведёт кружок «Юного художника». И вот я, спеша выполнить поручение брата, тороплюсь через парк к Дому Культуры.
   Парка ещё нет, он только строится на территории за Д К., густо заросшей деревьями. Строители возводят объекты стараясь как можно меньше наносить вреда зелёным насаждениям. Дело движется медленно, часть работ приходится выполнять вручную. Наша «контора» уже пару раз выходила на субботники, на которых мы рыли траншеи для прокладки коммуникаций. Рыли с энтузиазмом, потому что парк вырисовывался таким красивым, что ради этого стоило попотеть.
 Уже появилась пара законченных аллей, пересекающих парковую зону, и по одной из них я спешу к Жене. Навстречу попадается милиционер, он внимательно всматривается в меня, его, возможно, заинтересовала моя поспешность.
   Мастерская Жени располагается в полуподвальном помещении Д К. Дверь распахнута — лето, и я, спустившись по ступенькам, застаю его со стаканом заваренного чая. «Смотри», — Женя подходит к дверному проёму, в который врывается свет закатного солнца, и подставляет под его лучи гранёный стакан, тот вспыхивает неестественно ярким гранатовым цветом. Если бы не поднимающийся пар, можно было подумать, что это вино, настолько необычен цвет для чая. «Индийский, чёрный. — восхищается Женя. — Посмотри, какие листочки, чуть ли не от вербы». Он ставит стакан для меня, а себе заваривает в кружку. Только мы расположились за небольшим столиком, как кто-то перекрывает вливающиеся  в мастерскую лучи солнца. В помещение спустился милиционер, которого я видел на аллее.
– Чем занимаемся? — посмотрев внимательно на меня, на Женю и окинув помещение взглядом, спросил он.
– Работаю, — удивлённо ответил Женя. — Сейчас чай пьём.
– Так-так, — милиционер подошёл к рабочему столу, на котором лежала стеклянная заготовка будущей вывески, — а это что?
Он указал на сапожный нож, лежащий тут же на столе.
– Инструмент, — ответил Женя. Подошёл к столу, сел за него и подвинул к себе заготовку.
   Краска, нанесённая на обратную сторону стекла уже подсохла, и по ней, в зеркальном отображении, были нанесены контуры букв какого-то учреждения. Кончиком ножа Женя стал прорезать краску по нанесённому контуру одной из букв. Пройдя весь контур, он поддел краску ножом и отклеил необходимую часть будущей буквы. Затем, поставив для обозрения стекло на ребро, Женя приложил лист белой бумаги с тыльной стороны, и на синем фоне вывески чётко прорисовалась буква. Милиционер согласно кивнул головой, ещё раз посмотрел на меня и, окинув помещение взглядом, удалился.
   – Сколько лет работаю, а участковый впервые зашёл, — после его ухода поделился Женя.
  Мы сели пить чай. Чай мне понравился. Женя сказал, что его продают «на развес» прямо из мешка в гастрономе, и  я поспешил туда.
   Мешок был чуть ли не вдвое больше наших стандартных мешков; серо-чёрного цвета, сотканный из толстой нити. В нём, в такой грубой вязке, не удержался бы и рис.
   Я рассматривал мешок с чаем, а продавец меня. «Сколько?» —  спросил он. Я растерялся, потому что даже примерно не знал, какой объём занимает сто грамм заварки. «Сколько совков?» — пришёл на помощь продавец. «Три», — обрадованно произнёс я.
   Не знаю, что произошло в тот год в Индии, раз стали поставлять нам чай в мешках. Активность на солнце повлияла на урожайность чая и его некуда было девать, или сломалась чае развесочная фабрика? А может индусы поняли, что изготавливать фанеру из красного дерева расточительно? Индия в ту пору поставляла нам чай, расфасованный в небольшие пачечки, этакие бумажные параллелепипеды с ребром примерно в пять сантиметров. Сами пачечки складывались в большие фанерные ящики высотой примерно восемьдесят сантиметров, а в основании квадрат, где-то шестьдесят на шестьдесят сантиметров. Все рёбра ящика обивались для крепости полосовой жестью. Мы с дедом как-то пытались купить в магазине пустые ящики (нам нужна была фанера), но продавцы не продали, объяснив, что сдают их на базу. И значительно позже я узнал, что фанера-то из красного дерева!

   Чай Ипе понравился. Жаль, что у меня не было стакана продемонстрировать его цвет.
   Уже давно закончились сигареты, а в беседах перебраны всевозможные темы. Пришла усталость. Ипа поднялся из-за стола и встал в проёме двери, ведущей из кухни на лоджию. Стоял, разглядывая прилегающую к дому территорию. Небо рассвело, со двора слышалось как дворник сметает листву. Зима в Азии сухая, редко когда в январе-феврале просыплет снег, когда снежинками, а когда «пенопластовой» крошкой. Дети успеют немного поиграть в снежки, полизать сосульки и всё, через два-три дня и всё растает. Подмокший суглинок превратится в тонкий слой липкой глины, которая цепко клеится к подошвам обуви. И короткое удовольствие превратится в целую неделю мучений по ежедневному приведению обуви к чистоте. Но это в посёлке, городским нет забот, под ногами асфальт и бетон.
   – Во сколько первый автобус?
   Я не знал. Помолчав, Ипа предложил сходить к Вахшу, и мы стали одеваться. Я позвонил дежурному и предупредил, что на работу опоздаю: у меня гость, и его нужно проводить. Поинтересовался временем отправки первого автобуса. Как оказалось, времени у нас было достаточно. Но мы всё же пошли от дома напрямую по не ухоженной, заросшей площади между домами, которая должна в скором времени превратиться в красивую внутридомовую детскую площадку. Об этом говорили сваленные бетонные лотки под будущие арыки и бетонные детали будущих лавочек. Затем пересекли центральную дорогу, недавно омытую поливочными машинами. Прошли площадь с памятником Ленину, она блестела от воды. Затем пошли вдоль ажурно зарешеченной веранды ресторана. Тут я в сердцах хлопнул себя по  бедру, сообразив, что можно было придти вчера с посудой, купить на вынос десяток котлет, гарнир, салатик. Это же так просто! Я никогда этого не делал, но зная работу кухни, и почти всегда полупустой ресторан, это было вполне  возможно. Ипа вопросительно глянул на меня, но я махнул рукой — не важно, и мы продолжили путь уже мимо окон ателье индпошива. Здесь мы пошли медленнее, разглядывая через огромные, витринные окна внутренний интерьер и исподволь погружаясь в чужой мир.
   Брошенный на подоконнике раскрытый журнал мод, швейные машинки, одна из которых с опущенной иглой и лапкой на незаконченном шитье. Манекен с наброшенным на него шитьём, беспорядочно расставленные стулья — все говорило о спешности с которой портнихи покидали свои рабочие места: кому в садик, кому в гастроном, а кому на автобусную остановку. В следующем окне мы увидели стол для раскроя. На нём ткань, расчерченная мелом, портновский сантиметр, ножницы, большое лекало. А вот в третьем — строгий порядок. От подоконника внутрь уходил широкий письменный стол, на нём по одну сторону стояла зачехлённая пишущая машинка, с другой — бронзовый, письменный прибор с давно высохшими чернилами, и из стаканчиков которого торчали поизносившиеся карандаши и что-то ещё. С боку — стопка папок, амбарных книг. Такая же стопка напротив, у печатной машинки. Стулья строго сдвинуты под стол. Через проход, от дальнего конца стола, полки с тюками костюмной материи не ярких тонов, с торчащими из них бумажными листиками.
   Неторопливо идя и рассматривая внутреннюю обстановку помещений, представляя и додумывая жизненный цикл происходившего внутри, мы, словно зрители картин Босха, решали для себя зрительный кроссворд. Правда, от картин Босха, где я, атеист, понятия не имевший о существовании библейских сюжетов и потому, ломавший голову в попытке осмыслить увиденное, в нашем сегодняшнем мире всё отгадывалось с лёгкостью.
   Ателье закончилось, и мы ускорили шаг, чтобы наверстать потерянное время, и, разогнавшись чуть было не врезались лбами, в неожиданно распахнувшуюся перед нами дверь фотоателье. Из проёма на нас широко раскрытыми глазами смотрел фотограф. То ли он поругался с женой и заночевал на работе, то ли забыл вчера что-то выполнить и пришёл пораньше, но и он никак не ожидал увидеть двух парней в такую рань. «На паспорт?» — растерянно спросил он. «На память!» — прорычал Ипа и шагнул прямо на фотографа. Тот попятился увлекая за собой тяжёлые тёмно-синие портьеры. Следом, стараясь не рассмеяться, шагнул и я. Нас усадили, и фотограф стал ладить перед нами на деревянной треноге камеру с мехами для настройки резкости. Попросив замереть он снял с объектива крышку и, сделав ею круговое движение в воздухе, снова надел
 на объектив. Съёмка окончена, расплатившись и получив квитанцию, уходим. Отойдя метров на двадцать, мы весело рассмеялись и лёгкой трусцой поспешили к реке.
 
   Смотровая площадка, устроенная для обозрения реки, ограждена бетонным бордюром такой высоты, что позволяет удобно опереться предплечьями на его скруглённый оголовок.
   Вид реки, её цвет, меняющийся от положения солнца на небосклоне; её тело созданное из нескольких огромных струй, сплетающихся между собой, словно змеи в любовном танце, и оставляющих на поверхности динамично меняющиеся в размерах круги;  её шум от многочисленных небольших воронок созданных течением цепляющимся за огромные бетонные блоки, которыми выложен берег от размыва, а также плеск, вместе составляющие «белый» шум, приятный слуху. Вдобавок к этому вес вашего тела частично переносится с ног на предплечья, и тем самым даёт небольшой отдых ногам. Всё это в купе создаёт комфорт для глаз, слуха, ног. И стоишь так долго, пока боль в предплечьях от опоры их на бетонный оголовок не подскажет, что пора уходить.
   Слева вдалеке виднеется мост. Смотрю на него и вспоминаю нашего сотрудника Сашу.

   Скромный, мало разговорчивый, он как-то заговорил на перекуре и сообщил, что к нему приехал отчим из-под Воронежа. Приехал проведать Сашу — всё ли у него в порядке, да посмотреть, что же это такое — Средняя Азия. Саша, водя его по нашим достопримечательностям, завёл и на мост. Отчим, глянув с него вниз на воду и увидев сквозь неё каменистое дно, воскликнул: «И вы её ещё хлорируете!». Мы все дружно рассмеялись.
   Надо отметить, что в виду жаркого климата и во избежание инфекционных заболеваний водопроводную воду хлорируют. Но, умываясь, чистя зубы вы не ощутите запаха хлора, а с его запахом знакомы все, кто бывал на приёме в поликлинике, когда там моют полы. О том, что воду хлорируют, мне подсказал брат, когда я увлёкся цветной фотографией.

   Глядя на мост, с улыбкой вспоминая про себя этот случай, я ещё не знал, что пройдёт лет восемь, и Союз начнёт распадаться  в руках неумелых политиков. А я буду вынужден отправиться в Россию в поисках нового постоянного места жительства для моей семьи. Заеду и под Воронеж, по приглашению одного из немногих моих начальников.
   Ночь была душная. В Азии есть жара, есть раскалённый воздух, но нет духоты (наверное из-за низкой влажности, а может быть просто потому, что я там родился?). Разрастающийся день не предвещал никакого послабления, и шеф предложил съездить на речку окунуться, попить пива да полакомиться запечёнными на углях сосисками. Я согласился и мы поехали.
   Остановились в низине, в то время как река протекала выше. Возможно, это был деривационный канал. Пока шеф доставал из багажника  стульчики, дрова и прочее, раздевшись, я стал подниматься к реке. А поднявшись, обомлел — передо мною текла чёрная, поблёскивающая вода. После секундного замешательства я решил, что вода прозрачная, и я вижу дно и бока канала из так называемого чернозёма, о котором я слышал но никогда не видел. Я шагнул в воду и чёрная взвесь затянула мою бледную ступню. Сразу вспомнились слова отчима Саши. Постояв, я вернулся к машине. Костёрчик полыхал, шеф, увидев мои сухие трусы удивлённо спросил, почему я не окунулся? Я соврал, что вода больно холодная. «Ну вы — азиаты, — заворчал шеф. — Это у вас вода в реках от таяния ледников ледяная. А тут?» Он скинул брюки и широкими, сильными скачками легко взлетел наверх и бомбочкой полетел в воду.

   Предплечья заныли, и мы решили, что пора идти. Укорачивая путь, лавируя средь жилых домов, выходим на аллею, ведущую к автостанции.
   Автобус ЛАЗ стоял с открытой дверью, внутри было несколько пассажиров. Ипа прошёл в здание за билетом. Большое остекление позволяло видеть, как он приобретает билет. Возвращается ко мне и мы молча стоим. Видно, как из дверей кассы вышел водитель и замер что-то разглядывая в путевом листе. Тут я спохватился.
– Ипа, а ты чего приезжал? Так просто или что-то хотел сообщить?
– Ты знаешь, вчера взял билет на Курган, вдруг слышу разговор, что в Нуреке обвалилась гора и засыпало два дома. Твой дом под горой, стал прикидывать я, а тут  ваш автобус — последний, мотор заводит, расспрашивать времени нет, я и прыгнул в него.
   Подошедший водитель, глянув на нас, поднялся в автобус. Ипа, хлопнув меня по плечу, вскочил за ним. Мотор взревел, дверь захлопнулась и круто развернувшись автобус помчался к предгорьям. Я стоял, глядел вслед и пытался осмыслить услышанное, затем, спохватившись, заспешил на работу.

   – Кто же к тебе приезжал? — с хитрым прищуром поинтересовалась Вера Васильевна. Она уже давно на пенсии но продолжает трудиться и так опекает меня, что назвать её второй мамой не будет преувеличением.
   – Да, школьный товарищ.
– Ой ли, — приехал и с первым же автобусом уехал? — продолжала выспрашивать Вера Васильевна.
– Да.., говорит услышал разговор, якобы гора у нас обвалилась и засыпала два дома. А так-как дом, в котором я живу, стоит прямо под горой, он и решил, что завалило меня. Вот и приезжал «откапывать», — уже со смешком добавил я.
   Наступила пауза, Вера Васильевна и Елена Яковлевна, ещё одна пенсионерка, молча рассматривали меня. По их взглядам я понял, что тут что-то не так.
– Ты где был вчера? Мы полдня обсуждали оползень, что засыпал несколько домов в кишлаке.
   – Да... разве я слушаю ваши разговоры — растерянно попытался оправдаться я.
   И меня тут же проинформировали. С десяток лет назад на кишлак, что недалеко от нас, обвалилась часть глинистой горы. Завалило несколько крайних домов вытянутого вдоль склона кишлака. После этого случая жителей отселили: кому выделили земельные наделы и денег на строительство, а кому — квартиру в городе. И вот теперь новый оползень завалил ещё пару домов.
   – Какой у тебя товарищ, — оценила поступок Ипы Вера Васильевна.
В ответ я только покачал головой.

   Близился конец января. Мы с Витей, поёживаясь от холода, в свитерах курили во дворе нашей конторы. Сильно похолодало, это в горах выпал снег, а вот под нашими ногами сухое бетонное покрытие двора.
   Периметр нашего участка, по изгороди заросший разновозрастными деревьями айланта высочайшего, листва которого с весны и до поздней осени создавала непроницаемую для глаз стену, теперь же просвечивалась насквозь.
   – Видишь вон ту гору? Со срезанным боком. — спросил Витя, указывая рукой. Три огромных земляных холма, выстроенных друг за другом, были похожи на высокие хлебные караваи, обильно посыпанные снегом-мукой. У среднего словно гигантским ножом отрезан бок, и теперь он чернел в отличие от других, покрытых остатками трав. Я кивнул головой.
   – А тропинку по снегу, что идёт параллельно срезу?
На белом чётко вырисовывалась линия ещё одного среза ножом, но этот «ломоть» остался нетронутым.  Я снова кивнул.
   – Это не тропинка, а расщелина от двух до четырёх метров шириной. Когда-нибудь и эта громадина рухнет. И, наверное, похоронит весь кишлак.
   Я замер, представляя гигантский объём оползня и само стихийное бедствие. Вечером того же дня под впечатлением увиденного, сел сочинять стих в котором хотел описать приезд Ипы, но просидев часов до трёх ночи, так и не смог ничего путного написать. Не поэт, заключу я о себе и брошу свои попытки.             

   Пачка чёрно-белых фотографий хранится у меня в полиэтиленовом пакете. Во времена моей молодости сложно было купить фотоальбом, но когда все же я приобрёл его, то дома выяснилось, что привычной фигурной перфорации для крепления снимков в нём нет. Для этих целей в него были вложены заготовки уголков, которые следовало вырезать ножницами и приклеивать к страницам альбома. Этакий фотоальбом «Сделай сам». Помучившись с приклеиванием уголков (доступные клеи плохо держали их на лощёных страницах альбома), я так и оставил все  фото в полиэтиленовом пакете. Раз в год я достаю их и просматриваю.
 Лежит среди них и наш с Ипой снимок на память. А в основном это школьные фотографии. На них тридцать три ученика разных национальностей, объединённых годом рождения и знанием русского языка. Неплохой и, как говорили, дружный класс в школе. Перекладываю, пересматриваю, тоскую по тем временам и не только школьным, и мысленно прошу:    
   «О, Всевышний! Если Ты есть, пошли моим внукам таких же одноклассников, какие были у меня. Аминь.»