Игнат

Глава 1. В дорогу
Наша жизнь протекает поэтапно с момента рождения —
младенчество, детство, юность, зрелость и, наконец,
старость, то есть пенсия и свобода от трудовой деятельности.
Достиг и Никитич этой свободы и не знал, то ли радоваться
ему теперь, то ли грустить. Ну, радоваться, конечно, особо
нечему — жизнь практически прожита, осталось только
дожить её столько, сколько бог позволит. Но, в общем -то
время есть ещё, чтоб исполнить свои заветные мечты,
которые не осуществил раньше. Вот он и думал — чего ему
хочется? Утром проснёшься, как обычно на работу, пойдёшь
на кухню, поставишь чайник и вдруг вспомнишь, что идтито никуда не надо на пенсии и опять задумаешься.
Так вот он и додумался — поехать путешествовать. Ему
всегда хотелось на реку Каму попасть. Сам он был с Волги
— большой, великой реки. А хотелось на Каму, на Урал. По
диким местам походить, на тайгу посмотреть, рыбки
половить. Сказал об этом своей жене.
— Ой, да ради бога, проветрись. Только не пропади,
осторожным будь да водку зря не пей, — с какой-то иронией
в голосе произнесла она.
Никитича её последняя фраза возмутила.
— Я тебе чё, алкаш какой-то, что ли? Сейчас вот возьму
и никуда не поеду, — он сел на стул и сделал обиженное
лицо.
— Да ладно, пошутила я. Знаю, что не напьёшься. Но
лучше не езди, обо мне подумай. Вот что я одна делать-то
буду?
— Почему одна? Нинка к нам каждый день ходит, дочка,
денег просит.
— Ну что ты за человек такой? Один раз спросила и всё,
«каждый день»... Давай, езжай, а то ведь покоя не дашь, —
с улыбкой на лице произнесла жена. — А ты к кому там
поедешь-то?
4
— Есть у меня там товарищ, мой друг, давно мы с ним
не виделись. Учились когда-то в институте, а сейчас он тоже
на пенсию вышел. Созвонился я с ним, вот он и позвал.
Давай, говорит, Никитич, приезжай, буду рад тебя видеть.
Повожу тебя по тайге, везде побываем, красота у нас
неописуемая, говорит. Вот я и решил.
— Ну, раз решил, так и съезди, друзей не надо забывать,
плохо это.
Вот так они с женой поговорили, и вот уже Никитич едет
в поезде, вспоминая их разговор. В купе со ним ехали ещё
три женщины, так что поговорить было не с кем. Они были
намного моложе, так что пожалели его старые кости и
уступили нижнюю полку, хотя билет был на верхнюю. Он
лёг, отвернулся лицом к стенке и задремал. Но не спалось,
всё думал, как с Володькой встретится, сколько будет
воспоминаний. Про девчонок их тогдашних вспомнят:
«Одна-то вот его жена, а где другие и что с ними стало —
ведь ничего не знаю».
Лежал он и мечтал, и постепенно стук колёс укачал его.
Никитич крепко уснул, даже не слышал, как попутчицы его
проснулись. Разбудил его звон стаканов. «Просыпаться пора,
пожалуй. Чай разносят, да и позавтракать надо, до места-то
только к вечеру приеду», — подумал Никитич и открыл
глаза.
— С добрым утром, — услышал он откуда-то сверху,
потом сообразил, что это с верхней полки.
— Доброе утро, красавица, как спалось?
— Спасибо, хорошо.
— Я вам не сильно мешал своим храпом?
— Да нет, Вы совсем не храпели.
— Странно, неужели не храпел? Что, совсем не храпел?
переспросил он.
— Да нет, только чуть-чуть, — с улыбкой произнесла
другая девушка, что лежала также на верхней полке, но
напротив.
—
5
— Ну, слава богу, а то я думал, не умер ли я, если не
храпел.
Шутки девушки не поняли и скрылись за полкой.
— Тут что, чай разносят? — обратился Никитич к
третьей девушке, что лежала напротив.
— Да, мы на Вас тоже заказали.
— Вот спасибо.
— Ничего, всё нормально, — произнесла девушка и
вернулась к своей книге, которую она читала ещё с вечера.
— Интересная книжка? — попытался заговорить
Никитич, но получил короткий ответ: — Да так, не очень.
«Да, — подумал он, — поговорить тут не с кем». Тогда
Никитич достал свою сумку, извлёк из неё курицу, яйца и
ещё много вкусного, выложил всё это на стол и произнёс:
— Кушать подано, красавицы.
После этих слов с верхних полок показались две головы,
а третья девушка отложила книгу:
— Какая прелесть! Я давно не видела такой стол. Вы нас
извините, но Вам придется выйти на несколько минут, пока
мы переоденемся.
— Конечно-конечно, — скороговоркой произнёс он и
вышел из купе. Подошёл к окну. За ним мелькали деревья,
поля, снова деревья, так что не понятно было, где едет
поезд — пейзаж за окном однотипный, но взгляд всё равно
приковывает. Никитич засмотрелся, задумался и тут
неожиданно услышал голос из купе:
— Заходите!
Когда я вошёл, девушки сидели нарядные, как на
празднике.
— Ну что же вы? Давайте, угощайте, — с улыбкой
произнесла та, что лежала на нижней полке ещё десять
минут назад.
Постели были аккуратно застелены, и моя тоже.
— Да зачем мою-то? Я бы и сам застелил.
6
— Нет-нет, можем же мы поухаживать за единственным
мужчиной в нашем купе?
— Ну что ж, раз дело принимает такой оборот, я
позволю себе немного полениться. Давайте сначала
познакомимся. Друзья всю мою сознательную жизнь меня
зовут Никитичем, и, кстати, мне это нравится.
— А несознательную? — переспросила одна из
девушек.
— Алексей. Но я не помню, чтоб меня так кто-то
называл.
— А жена Вас как называет?
— Так же, как и все — Никитич.
Девушки засмеялись.
— Ну, значит, и мы Вас так будем называть, —
произнесла та, что была напротив. — Я Анюта.
— Я Вера, — произнесла девушка, что спала над
Никитичем.
— А я Наташа, — эта девушка спала напротив Веры.
— Ну что ж, познакомились — можно и к завтраку
приступить.
— А может, немного коньячку? За знакомство, —
предложила Анюта.
— Я только «за», — сразу подхватил Никитич, — у меня
есть.
— Давайте лучше наш коньячок, а Ваше всё остальное.
В ответ он только молча развёл руками. Так и оказалось,
что всё же есть с кем поговорить. А в разговоре выяснилось,
что эти девушки — студентки, едут в Пермь на практику. За
время пути до Перми съели все припасы Никитича, выпили
их коньяк и его коньяк, и выпили бы ещё, но больше не
было. Когда поезд остановился и пришло время попутчикам
расставаться, они долго прощались и обещали друг другу
обязательно встретиться. И даже, возможно, ещё зашли бы в
кафе или ресторан, но тут появился Володька — друг
7
Никитича. Он подошёл сзади и потихоньку шепнул тому на
ухо:
— Ну, ты и ходок, Никитич!
Никитич попытался возразить, но Володька за себя и за
друга попрощался с девушками, усадил его в машину и увёз.
— Давай, Никитич, я тебе наш город покажу, в общих
чертах. Пока жена там стол готовит, покажу тебе, что у нас
есть хорошего, — заговорил Володька, как только они сели в
машину.
— Давай, покажи.
Они не очень долго колесили по городу. Никитичу
Пермь понравилась, но не это ему хотелось увидеть. Он ехал
к реке, к тайге, к нехоженным тропам, по деревням
прокатиться, посмотреть, как люди живут. «Ну что город?
Дома, асфальт, по музеям ещё какие-то диковинки, может
быть... А мне хочется подальше от города», — размышлял он
и смотрел в окно.
— Да ты, похоже, меня не слушаешь, — прервал его
размышления Володька. — А я тут распинаюсь — «это то, а
то вот это...» Ну, ладно, всё, экскурсия закончилась, поехали
домой.
Володька резко развернулся и погнал в обратном
направлении.
— Ну, ты и лихач! А если ГАИ? Ведь две полосы
пересёк.
— Ничего страшного, у меня сын в ГАИ работает,
отмажет.
— Так ты что, блатной, что ли? — уже со смехом
произнёс Никитич.
— Ну, смейся, не смейся, а не трогают.
— Надо ведь, как все сложно — «смейся, не смейся», —
и оба рассмеялись.
— Ну вот и приехали, тут я и живу.
— У тебя что, свой дом?
— Верно, свой.
8
— И два этажа? Куркуль, — произнёс я. — Хотя чему
удивляться, ты всегда был кручёный.
— А что делать? — развёл он руками.
— Ну, молодец, Володька, молодец, я рад за тебя от всей
души.
— Ну, ладно подлизываться, пошли в дом.
Володька шутил весь вечер. Любаша, жена Володьки, в
прошлом была стройной, круглолицей студенткой, с
курносым носом и длинной пшеничной косой – её
гордостью, как она говорила.
Со временем она располнела, но осталась такой же
симпатичной и круглолицей, и все с той же пшеничной
косой. Её глаза при встрече светились счастьем и добротой.
— Никитич, миленький, как я рада тебя видеть! Ты, помоему, совсем не изменился, такой же стройный и крепыш, а
я вот, видишь, расползлась. Это он виноват, — ткнув
пальцем в мужа, произнесла Люба. — «Пойдём поедим,
пойдём чайку попьём с пирогами», и вот результат.
— Люба, я тебе прямо скажу, безо всякого там... —
Никитич покрутил ладонью над головой. — Ты стала только
краше.
— Ну, слава богу, а то я думала, что ты промолчишь.
Володька стоял в стороне и наблюдал эту сцену, затем
подошёл ко мне и шепнул на ухо:
— Ты, Никитич, ходок, но имей в виду — это моя жена.
И они оба рассмеялись. Люба ничего не поняла за их
смехом, и чтобы завершить затянувшееся приветствие,
пригласила всех к столу, шикарно накрытому — по высшему
разряду кулинарного искусства. Любаша в этом плане была
мастерица. Володька всегда, ещё с учёбы, любил похвастать
чем-нибудь, а тут такой случай выдался. И, конечно же, он
на стол поставил всё самое лучшее, что было в доме и
местных магазинах.
— Ну, ты, дружище, в своём репертуаре, — осмотрев
стол, произнёс Никитич.
9
— Что, нравится? — довольно улыбнулся Володька.
— Ну как это может не нравиться?
— Так, мальчики, садимся за стол, хватит болтать!
— Вот ведь, Никитич, тысячу лет нас так, наверное,
никто не называл. С того самого дня, когда мы, помнишь, в
общаге устроили вечеринку, а нас за это потом к директору,
и строгое предупреждение.
— А ведь точно, и тогда Любаша приглашала нас к
столу, «мальчиков». Да, Володька?
— Как это давно было... Давным-давно, Никитич. Ну,
ладно, давай за стол. Итак, выпьем за встречу, — подняв
рюмку с водкой, произнёс Володька, — и, надеюсь, не
последнюю.
— На Новый год жду тебя, Володька, к себе, в Горький.
— Так ведь он сейчас вроде по-другому называется?
— Не знаю, как он сейчас называется, пусть как угодно
его называют, а для меня он всегда останетс я Горьким. Я там
родился, там и пригодился.
— Ну, Никитич, это твоё право. За встречу, значит, с
продолжением. Так, Любаш, слышишь? Кто-то пришёл.
Похоже, Сергей, только он так может зайти — как на
тракторе заехал.
— Привет честной компании.
— Во, точно, он. Вот, Никитич, смотри, это мой сын,
гаишник, моя крыша, — улыбаясь, произнёс Володька.
— А у меня дочка. Скоро будет ещё внучка. И зять,
уважаю я его, хороший мужик, а дочь его всё пилит и пилит.
Особенно когда мы с ним в гараже у меня спрячемся. Ну, ты
меня понимаешь.
— Как не понять? Знакомая картина, — Володька с
укором посмотрел на жену.
— Ну, хватит уже болтать-то. Когда это я вам с сынулей
мешала? Они, Никитич, уйдут в свой гараж — и до песен.
Этот старый сунет Сереге гитару, а тот и рад. И вот так до
полуночи.
10
— А что делать? — развёл руками Сергей. — Отец всё
же.
Старые друзья рассмеялись.
— Ты давай, сынок, присаживайся. Что в дверях
стоишь?
— Сейчас, бать, руки помою и вернусь, — и Сергей
вышел из комнаты.
— Вот, Никитич, такой у меня сын. Я им, если честно,
горжусь. Хороший у меня сын, даже очень хороший, что ни
попрошу — никогда отказа нет, Никитич.
Володька изрядно захмелел:
— Ну, давай, Никитич, ещё по маленькой.
— Давай, друг мой, дождёмся твоего сына и тогда уж
хлопнем.
Любаша не выдержала нашей пьяной болтовни и вышла
в другую комнату.
— Люба, ты куда?
— Да ладно уж, мужские разговоры не для женских
ушей.
— Во, Никитич, слыхал? Умница, люблю я её, и всю
жизнь любить буду. А помнишь, как мы с тобой из-за неё
разругались?
— Помню, конечно.
— Ты мне: «Она мне нравится». А я тебе сразу: «А я
люблю её». И ты меня понял, и остались мы с тобой навсегда
друзьями, а Любаша моей женой. Так может поступить
только настоящий друг. Спасибо тебе, Никитич, давно я
хотел тебе это спасибо сказать, да только вот не было случая.
— Теперь есть, — произнёс я.
— Да, теперь есть.
В комнату вернулся Сергей:
— Ну, чем вы меня будете потчевать?
— Водкой, сынок, — торжественно произнёс Володька.
— Наливай, батя.
11
— Вот тебе, сынок, штрафной. И поешь. А потом сходи
за гитарой. Ох, и хорошо он у меня на гитаре играет!
Володька разговорился. «Ну, всё, теперь слова не даст
сказать. Да, человек с годами характером не меняется,
только облик, а всё остальное остаётся неизменным», —
подумал Никитич.
Через какое-то время появилась гитара, и зазвучали
песни. Некоторые Сергей сам сочинил, какие-то услышал
где-то. Все песни были душевные, со смыслом, я бы даже
сказал, с глубоким смыслом. Одна мне очень запомнилась,
Сергей её пел с таким вдохновением — заслушаешься.
— Ну что, сынок, спой нам ту песню... Помнишь?
Которую ты мне спел в гараже. Ну, ты еще сказал: «Батя,
оцени, недавно сочинил». Ну, вспомнил?
— Всё, вспомнил.
— Вот и спой нам, начни с неё.
И Сергей заиграл:
«Я проснулся однажды в тёмном лесу,
Надо мной лишь серые тучи,
И вокруг ни души, и вокруг темнота
Да ветер — холодный и жгучий.
Я у ветра спросил: «Как сюда я попал?
Как заброшен судьбою злодейкой?
Он в ответ промолчал и лишь дико завыл,
И умчался меж сосен змейкой.
Я по лесу бродил, один, в темноте,
Ни дороги мне, ни подмоги.
Я забрёл далеко, я на землю упал,
Подвели уставшие ноги.
Я прижался грудью к этой земле,
И кричал: «Я сильный и смелый!»
И вы знаете, мне повезло,
Я увидел луч света белый».
Когда Сергей смолк, Никитич долго думал, что ска зать.
Пауза затянулась.
12
— Ну, ты что молчишь, Никитич? — не выдержал
Володька. — Ну, как?
— А что «как»? Хорошо, вот как. Даже очень хорошо,
правильная песня, не надо унывать, надо верить в себя, свои
силы, и тогда точно всё будет хорошо. Молодец, Серёга,
продолжай в том же духе.
— Да ты, сынок, не останавливайся, продолжай,
продолжай, — подбадривал Володька сына, и Сергей пел
ещё и ещё.
Застолье затянулось до поздней ночи. Много было песен
спето и много выпито вина, и лишь под утро компания
угомонилась и разбрелась по своим комнатам.
Люба проснулась рано, и хотела было начать готовить
завтрак, но, пройдя по комнатам, поняла — завтрак будет в
обед, не раньше. И вновь легла спать. Но не спалось ей, она
прекрасно помнила молодыми и мужа своего, и Никитича, и
всех остальных ребят со своего курса. Какое же всё-таки
прекрасное это было время. Вспомнила она и тот спор, что
произошёл между Володькой и Никитичем, и улыбка
скользнула по её лицу. «А ведь и впрямь, кабы Никитич не
отступился, то пошла бы за ним, уж больно хорош был он
молодой. Хотя и Володька, муж мой, был не хуже, но вот
Никитич... Было в нём что-то такое, магнитное, притягивало
баб к нему», — размышляла Любаша, лёжа в постели, и
улыбка не сходила с её счастливого лица. Она действительно
была рада видеть этого человека в своём доме. Уж больно
много хороших воспоминаний связывало этих людей.
Так Любаша пролежала почти до обеда. Никогда она
себе этого не позволяла, а тут вот расслабилась. «Ну и ладно,
чего там, успею всё приготовить», — оправдывалась
женщина перед собой. И действительно, когда мужики,
наконец, поднялись с тяжёлыми вздохами, обед был готов.
Да такой, что соответствовал их состоянию — лёгкий
куриный бульон, малосольные огурчики, немного коньячку
и крепкий горячий чай. Когда, проснувшись, мужчины
13
увидели этот стол, они просто развели руками и послали
Сергея за цветами. «Самые красивые купи!» — кричали они
вслед парню.
До вечера мужики лечились и, наконец, пришли в норму.
Усевшись за стол, чтоб поужинать, Володька обратился к
сыну с просьбой:
— Вот что, сынок. Мы завтра или послезавтра с
Никитичем поедем в глубинку, поближе к тайге, уж больно
он хочет посмотреть наши дебри. По деревням прокатимся.
Они, говорит, тут другие, не такие, как наши. Оно, может, и
прав он. Так вот я к чему...
— Уж больно ты, батя, говоришь как-то замудрёно.
Говори прямо — чего надо? — перебил отца Сергей.
— Ну, в общем, мы возьмём твой уазик, а ты пока на
моей покатаешься. Если, конечно, надо будет.
— Да берите, жалко, что ли.
— Ну вот и договорились.
— Тогда я его завтра подготовлю, топлива налью в
канистру. Литров 150 хватит вам, думаю?
— Да, сынок.
— Залью в канистры, закреплю на багажник сверху. Ну
и продуктов надо будет закупить. Куда вы планируете
попасть — там ни магазинов, ни заправок нет.
— И больниц тоже нет, — влезла в разговор Любаша.
— А мы и не собираемся болеть, — с иронией в голосе
ответил ей муж.
Никитич улыбнулся, в этом жесте он узнал молодого
Володьку.
— Ну, в общем, что говорить, завтра отдыхайте, а я
позабочусь о вас, — поставил точку в их беседе Сергей.
— Ну вот и хорошо, сынок.
— Так я вам сегодня не нужен? Песни я вчера все
перепел. Ну тогда я пошёл к своей Наташке, а то вчера она
мне такие обиды высказала...
— Подружка, что ли? — поинтересовался Никитич.
14
— Невеста, — бодро ответил Сергей, — осенью,
наверное, поженимся.
— А почему «наверное»? — возмутился отец.
— А вдруг другую найду, — рассмеялся Сергей.
— Я те найду! Я те найду! Ишь, нашёлся мне тут...
Хорошая девушка, лучше и не надо.
— Да ладно, мам, я пошутил.
— Пошутил он, — недовольно повторила Любаша.
Друзья ещё долго сидели за столом в саду. Вечер был
тёплый, пахло цветами. У фонаря, что висел над столом,
кружили в своём хороводе ночные мотыльки. Друзья
углубились в воспоминания и, кажется, ещё раз прожили то
время, что ушло в прошлое, оставив след в их памяти.
Хорошие были годы.
— Никитич, давай пойдём спать. Завтра пораньше
встанем и поедем, покажу я тебе город. Уверяю тебя, тут
есть что посмотреть.
Мужчины поднялись и разошлись по своим комнатам
Никитич долго не мог заснуть, он ещё раз пролистывал в
своей памяти страницы прошлого, и с его лица не сходила
улыбка. Потом он вдруг как-то неожиданно для себя
вспомнил жену, свою квартиру, кота, наглого и жирного,
вечно спящего на подоконнике. А что тому ещё оставалось
делать, если кастрированный? И как-то уже немного
захотелось домой. Никитич глубоко вздохнул и повернулся
на бок, но сон все равно не шёл. Тогда он вновь лёг на спину,
закинул руки за голову и вновь утонул в воспоминаниях.
Незаметно для себя он уснул, и снилась ему голубая река,
огромные ели и тёплое ласковое солнце.
Утром его разбудила ворона своим карканьем. Она
уселась на яблоню, под которой вечером сидели друзья, и
орала. Не каркала, а именно орала.
Никитич не выдержал. Он поднялся, открыл окно и
попытался спугнуть ворону. На секунду та замолчала и,
посмотрев на человека, перепрыгнула на другую ветку, что
15
была гораздо ближе к окну. И вновь продолжила орать, с
большей яростью.
— Тьфу ты, будь неладна, — плюнул в неё Никитич,
закрыл окно и вновь лёг в постель. — Пожалуй, ещё полежу.
Он закрыл глаза, но поспать ему так и не пришлось — в
дверь постучали.
— Заходи, — не вставая с кровати, крикнул Никитич.
Дверь распахнулась, в дверном проёме появился
Володька в чёрных семейных трусах и белой длинной майке.
Никитич осмотрел его с ног до головы и рассмеялся:
— Где ты, дружище, взял такие трусы? Сейчас таких уже
вроде не шьют.
— У меня шьют, — тоже с улыбкой проговорил
Володька. — Хочешь, и тебе такие справим? Ситец ещё
остался. В общем, так. Через час завтрак, и в путь, —
скомандовал Володька.
— Понял, человек в чёрных трусах, — не переставая
смеяться, проговорил Никитич.
Володька действительно выглядел смешно: чёрные
трусы почти до колен, майка, похожая на ночную рубаху
беременной женщины, и лохматая седая голова.
Никитич ещё какое-то время понежился в кровати, затем
поднялся и привёл себя в порядок. Подойдя к зеркалу, он
внимательно вгляделся в отражение и одобрительно
произнес:
— Не красавчик, но и не чучело. Готов, стало быть, к
завтраку.
А ещё через час Володька и Никитич уже ехали по
улицам Перми.
— Итак, Никитич, сейчас я тебе покажу главную
достопримечательность. Это «Пермяк–солёные уши», так
что готовь фотоаппарат. Затем поедем на набережную Камы,
ну и ещё куда-нибудь заедем. Да и закупаться продуктами в
дорогу уже надо.
16
— Я так понимаю, день у нас с тобой, Володька, будет
насыщенный?
— Перенасыщенный, — поправил Володька, — так что
смотри, любуйся, запоминай.
Весь день друзья катались по городу, и Никитич много
чего успел увидеть и набраться впечатлений. Лишь к вечеру
они вернулись домой на загруженной до краёв машине. Там
их уже ждал Сергей.
— Ну что, вездеход готов? А, сынок?
— Как обещал, батя, все нормально. Наверху горючка,
багажник пустой, в салоне чисто.
— А я всегда говорил, сын, что ты у меня умница.
— Да ладно, батя. Кто же ещё о тебе позаботится, если
не я?
— Умница, сынок. Люблю тебя, сил нет, дай -ка я тебя
расцелую.
— Ну, начались телячьи нежности... Вон лучше мамку
иди поцелуй.
— Ну уж её-то, как водится, без внимания не оставлю, —
рассмеялся Сергей .
— Вот, Никитич, что маленький был, что вырос —
никогда не давал мне себя поцеловать. Мать целует — это
можно, а отец — «телячьи нежности».
— Так ведь он мужчина, ты не забыл? А, друг мой,
Володька?
— В первую очередь, Никитич, он мой сын, а сын —
это... — Володька задумался, а потом, с выдохом,
прояснился: — Это сын. И моя гордость, вот.
— В этом, Володька, я с тобой полностью согласен.
— Ну ладно, Никитич, пойдём в дом. Любаша, наверное,
уже заждалась.
— Да, пожалуй.
— Ты как, сынок? С нами или..?
— Или, батя, или.
17
— Ну, понятно. Пойдем, Никитич, — и друзья вошли в
дом, где их давно поджидала Любаша.
— Так, ну что, ребята, мойте руки. Если текли сопли, то
и морды небритые свои мойте тоже, — подчеркнула
Любаша.
— Мне вот всегда, Люба, нравилось твоё
красноречие, — заметил Никитич. — Пошёл я сопли
смывать, да руки мыть, — сказал он и правился в ванную.
После него сходил Володька, и уже через полчаса все
сидели за столом. Ели борщ, жареную курицу, и пили не
коньяк, а крепкий чай, потому что рано утром надо было
отправляться в путь. Насытившись, Никитич поднялся к себе
в комнату, лёг и сразу уснул, проспав до самого утра
спокойным сном.
Снилась ему дорога, берёзовые рощи, изумрудные луга.
А ещё жена его, Анастасия. Уж больно ласковой она была во
сне, заботливой, всё говорила: «Не пропади, не пей много
водки, приезжай быстрее, соскучилась». А Никитич как
будто не слышал её, все ехал и ехал куда-то вдаль, через
рощи и поля. И такой был воздух чистый и свежий, так легко
дышалось! И радовался Никитич во сне и дороге, и облакам,
что плыли над ним по лазурному небу. Но вдруг откуда-то из
темноты леса вылетела ворона и заорала: «Кар! Кар!»
Никитич проснулся и увидел на ветке перед окном ту самую
ворону.
— Ты, зараза, такой сон оборвала! Чтоб тебе пусто было!
Он подошёл к окну и закрыл его. «Володька, знать,
заходил, — подумал Никитич. — Отсюда и воздух свежий
снился. Надо ведь, а я и не слышал, как он заходил».
Никитич лёг в кровать и попытался уснуть, и уснул бы, если
бы не эта чёртова ворона. Она вновь подлетела к окну и
вновь заорала: «Кар! Кар!»
— Ну, зараза! Тебя тут мёдом кормят, что ли? Или мясо
дают? — бормотал Никитич.
18
Он подошёл к окну, открыл его и так же, как эта птица,
заорал:
— Кар! Кар!
Затем ворона:
— Кар! — и замолчала, уставившись бусинкой чёрного
глаза на Никитича. Потом посидела ещё несколько секунд и
улетела.
— Ну вот, наконец-то договорились, — с облегчением
произнёс Никитич и вновь лёг в кровать, но теперь он и не
пытался уснуть.
Недолго Никитичу пришлось понежиться в постели —
зашёл Володька:
— Ну что, друг, пойдём к столу, а потом в дорогу.
— Можно я умоюсь, побреюсь, причешусь?
— Только недолго, не на танцы идём.
— Понял, буду скоро.
— Давай, ждем.
И Никитич не заставил себя долго ждать. Друзья
позавтракали, потом загрузили в машину продукты, что
были приготовлены в дорогу, и уазик резво покатил по
дорогам Перми, увозя путешественников от города всё
дальше и дальше.
Глава 2. Первая деревня
— Сколько мы уже едем, а, Володька?
— Да уж часов семь почти.
— Не пора ли нам обед сотворить?
— Нет, Никитич, вот доедем до первой деревни, там и
пообедаем. И посмотрим, что и к чему. Мне ведь тоже
хочется посмотреть, как люди жили, а, Никитич?
— Да я бы поверил, если бы тебя не знал. История, мой
друг, тебя всегда мало интересовала.
— Ну, это ты зря, Никитич. Раньше — может быть, а
сейчас, извини, любопытно.
19
— Смотри, Володя, речка. Давай к ней повернём.
Наверняка там кто-нибудь да живёт, на её берегах. Так... —
Никитич задумался. — А что, мы с тобой карту не взяли, что
ли?
— Зачем она нам? — удивился Володька. — У нас ведь
нет определённого места, куда мы должны приехать.
— И то верно, — согласился Никитич и всмотрелся
вдаль. — Во, я же говорю — вон и первые развалины. Давай
к середине деревни, там остановимся, передохнём.
Уазик, тяжело вздохнув, свернул с грунтовой дороги в
сторону заброшенных полуразвалившихся домов.
— Ну вот, это, кажется, середина, — выйдя из машины и
хлопнув дверцей, проговорил Володька.
Вышел и Никитич:
— Да, зрелище, конечно, плачевное. А тут ведь когда-то
жили люди. И на танцы в клуб ходили, и песни пели, и
женились, наконец.
— И детей рожали, — дополнил Володька. — А теперь,
Никитич, все уехали в город деньги зашибать, тут всё
сдохло.
— Ну что ты, как сдохло? — возразил Никитич.
— Именно, друг мой, сдохло. И никак иначе.
— Тебе видней, — махнув рукой, проговорил гость и
добавил: — Давай-ка к речке спустимся. Тут, наверное,
рыбы тьма.
— Ага. И маленький мешок, — с улыбкой добавил
Володька. — Ладно брюзжать-то, бери удочки и спиннинг.
— Спиннинг мне, удочки тебе, — твердо сказал
Никитич.
— Почему это мне удочки, а тебе спиннинг?
— А ты когда-нибудь спиннинг бросал?
— Нет, — коротко ответил Володька.
— То-то и оно, а это, друг мой, целое искусство.
— Вот только не надо углубляться в процесс, — оборвал
друга Володька, — бери свой спиннинг, и пошли.
20
Они спустились к реке, которая оказалась широкой и
полноводной.
— Она тоже в Каму впадает? — поинтересовался
Никитич.
— А тут все реки в Каму впадают, — ответил Володька
и, немного подумал, добавил: — Наверное. Не в океан же.
До него далеко, она бы пересохла и всё — не дотекла бы.
— Ох и мудрый же ты, друг мой.
Володька развёл руками и улыбнулся.
Берег реки густо зарос кустарником, поэтому им
потребовалось время, чтобы найти удобное место для
спуска. Выйдя к кромке воды, друзья разошлись в разные
стороны. Володька посмотрел на часы, время было далеко за
полдень.
— На что ловить-то? — крикнул он.
— Лови на хлеб, — послышалось из кустов.
— Ага, на хлеб. Эта рыба забыла тут уже, наверное, что
такое хлеб, — пробурчал Володька, но насадил на крючок
крошку и забросил.
И сразу поклёвка. Володька подсёк и выдернул
краснопёрку:
— Ух ты! Наверное, не забыла про хлеб рыбёшка.
Он вновь насадил крошку — и опять поклёвка.
— День, что ли, такой удачный выдался, — бормотал
Володька, выдёргивая рыбёшек из реки. — Ну всё, хватит.
— И пожарить будет чего, — вылезая из кустов и держа
перед собой щуку, громко произнёс Никитич.
По дороге к машине Володька без устали рассказывал,
как дёргал рыбу из реки:
— Оказывается, это здорово, дружище, — ловить рыбу.
А я как-то разочек сходил — не клевала, я больше и не
пошёл.
Друзья подошли к машине и осмотрелись.
21
— Поехали, друг мой Володька, прокатимся до конца
деревни. Может, подходящий домик обнаружим. Я думаю,
что нам тут заночевать придётся.
Они сели в машину и потихоньку поехали по деревне. И
в самом конце они действительно увидели подходящий
домик — небольшой, но с окнами и трубой.
— Давай к нему, — ткнув пальцем в сторону дома,
скомандовал Никитич.
Подъехав вплотную, они вышли из машины и
направились к дому. Дверь оказалась незапертой. Друзья
толкнули её и вошли внутрь.
— Ты смотри, Никитич, полный порядок. Даже кровати
застелены. Только я спать на этой постели не буду, у меня
есть спальный мешок.
— Два спальных мешка, — поправил Никитич.
— Правильно, два спальных мешка.
Друзья осмотрели дом. Ничего ценного они тут не
нашли. Старые фотографии, газеты, журналы...
— Слышь, Никитич, в этом доме, похоже, рыбаки
ночуют, когда на рыбалку приезжают. Вот, смотри, журнал
почти свежий, — держа в руках журнал, говорил Володька,
— и иконы тоже, смотри, на месте. И никто их не трогает.
Хорошие люди, значит, сюда приезжают, не гадят и не
ломают ничего. И печь исправна. Давай-ка будем уху
готовить да щуку жарить.
— И то верно. А по деревне завтра пройдемся.
— Ты это, Никитич, про коньячок не забудь. Я по
четвертиночкам разлил. Это, значит, чтобы для аппетита, и
не больше.
— Само собой, не больше. Я тебя за язык не тянул,
будешь просить — не дам, имей в виду.
— Ты что это? Думаешь, я буду просить?
— Не думаю, а знаю, даже уверен.
— Ну ладно, посмотрим, кто прав.
И через минуту Володька произнёс:
22
— Слышь, Никитич... А четвёрка — ну что это за
ёмкость? Мне кажется, если по четвёрке, то это будет норма.
И оба друга рассмеялись.
— Уговорил, — согласился Никитич. — По четвёрке —
и все!
Время шло, приближался вечер. За рекой над тайгой
повисли свинцовые тучи, где-то вдалеке громыхали раскаты
грома.
— Ого, Володька, мы завтра никуда не поедем, похоже.
— Я тоже думаю, что разыграется. Ты, Никитич, печь
разжигай, посуду готовь, а я воду пойду искать, может, где
колодец сохранился. А нет — я из реки возьму.
— Договорились, иди за водой.
Володька взял пустую канистру и отправился на поиски
воды. Он прошёл вдоль нескольких домов, но колодца так и
не обнаружил. Прошёл ещё. «Что ж такое, нет колодца. Где
же они воду-то брали? Может, родник где -то здесь есть?» —
подумал Володька. Он осмотрелся и увидел густой
кустарник, уходящий в низину. Подойдя поближе, он
обнаружил тропинки и небольшой овражек, на дне которого
бежал ручеёк от родничка: «Так вот ты куда спрятался!»
Вода в родничке была кристально чистая и очень
вкусная. Попив, Володька протянул:
— Да, давно я такой водицы не пил, с самого детства.
И всплыли в его памяти детские годы. Как когда -то
давно, совсем пацаном, он ходил со своей бабушкой на
святой родничок, за деревней. Там собиралось много
старушек, молились, кто-то в сторонке умывался святой
водицей.
— А почему она святая? — спрашивал Володька свою
бабушку.
— Да потому, что ее сам Господь освятил. Вон, видишь?
На дне колодца крестик светится. Это он его туда опустил, и
стал этот источник святым. Видишь крестик? — настойчиво
23
спрашивал бабушка. Но Володька ничего не видел. —
Отойди тогда, раз не видишь. Значит, потом увидишь.
Володька стоял у родничка и вспоминал, а на его лице
застыла улыбка.
— Да-а-а... — вновь протянул Володька, — съездить бы
туда, к этому колодцу. Может, сейчас бы и крест увидел.
Хотя вряд ли, уж больно много на мне повисло всякого —
молиться да молиться. Хотя страшных грехов -то нет. Не
убивал, не грабил, не обманывал. Если только с бабами, так
ведь это у всех, — возвращаясь к дому, размышлял
Володька, — а так, вроде все. Нет, приеду домой —
обязательно в церковь схожу.
С такими мыслями он дошел до дома.
— Ну и куда ты пропал? — войдя в дом, услышал
Володька.
— Ты это, Никитич, не ругайся. Я тут родничок нашел.
Ох, какая там вода!.. Ну, сейчас попробуешь — сам
поймешь. Завтра покажу.
— Давай рыбу чисть, «покажу»! — перебил его
Никитич. — Покажешь, куда денешься! Слышишь, как печь
гудит? Тяга какая. Сразу видно — старые технологии. В
старину так печи ложили, чтоб дров меньше сжечь, а жару
больше было. Понял, дружище?
— Понял, понял, — пробормотал Володька, занимаясь с
рыбой.
— Котелок на печи, картошечку и лук бросай, и больше
ничего пока не надо, — командовал Никитич, подбрасывая
дрова в печь, — а то скоро вода закипит.
— А что сам-то? — с наигранной обидой проговорил
Володька. — Видишь, у меня руки грязные?
— Ну, ты хитер, специально руки испачкал, чтоб не
готовить.
— Ладно, ладно, я не в обиде. Тебе всё равно так не
сварить, как я. Сваришь, а потом на помойку, и сиди
голодом, — с насмешкой бормотал Володька.
24
Никитич молчал и улыбался. В этот момент над домом
громыхнуло, да так, что аж стёкла задрожали,
— Во резануло! Пойду посмотрю, что там на улице
творится. Ты готовь пока, готовь. Приду — расскажу.
Никитич вышел из дома. Небо полностью заволокло.
Сверкнула молния где-то над тайгой, и через несколько
секунд раздался оглушительный грохот. Жутко и в то же
время интересно. В городе не так. А тут и воздух сразу
другой, дышится легко и свободно. Никитич стоял у дома и с
наслаждением вдыхал свежесть тайги со всеми её ароматами
хвои, цветов и трав. Все это смешалось в сказочный букет
ароматов. Он поднял глаза вверх и всмотрелся в свинцовые
тучи над головой. Какая масса висит над землёй и не падает!
Хотя, наверное, скоро упадёт. Да упадёт так, что не пройти и
не проехать будет.
— Да-а-а...— протянул Никитичи улыбнулся. — Не
суждено мне быть поэтом. Хотел что-то придумать
интересное и не придумал. Чего нет, того нет.
Он вернулся в дом. На печи кипела вода в котелке.
— Ты бросил картошку? Лук?
— Да бросил, бросил. И посолил. Сейчас картошка
сварится — рыбу брошу. Ты, Никитич, сядь вот к окошечку
да не мешай творить чудеса поварского искусства.
— Ну-ну, — коротко ответил Никитич, присел на
скамью у окна и смотрел сквозь немытые пыльные стекла,
как за окном уже бушует настоящая буря, срывая листья с
деревьев. — Ох, и резанёт сейчас!
— Пусть. Мы под крышей, нас не достанет, — громко
бросил Володька. — Слышь, Никитич, а ты как варишь уху?
— Ты что, не понял ещё, что ли? Я ж тебе только что
говорил: картошка, лук, укроп, лаврушка, перец, больше в
ней ничего не должно быть.
— Надо ведь, я тоже так. Я, Никитич, считаю, что
лишние добавки в ухе — это только портит её. А вот то, как
25
мы варим — это настоящая уха. Щуку, может, сам
пожаришь? — поинтересовался Володька.
— Ладно, пожарю. Отдохни. Устал, небось, каши
варить-то?
— Не то, чтоб устал... Ответственность всё же, сам
понимаешь.
— Ладно, ладно, иди вон на моё местечко, понаблюдай
за буйством природы, — и Никитич взялся за щуку.
По дому разнёсся аромат жареной рыбы с луком.
— Чую, жарёха будет отменная! Да и уха не подвёдет, —
добавил Никитич.
Друзья накрыли стол, достали бутылку коньяка, которую
Володька не успел разлить по чекушкам, и сели ужинать.
Ели молча, с большим аппетитом.
— Дома так не поешь, а, Никитич? — нарушил тишину
Володька.
— Ты ешь давай и молчи, а то не дай бог подавишься.
— Понял, я немного подзабыл, друг мой, что за едой ты
не любишь говорить.
— Вот именно. У меня свои мысли в голове, я думаю
всегда о своём. И так всю свою сознательную жизнь, —
пояснил Никитич.
— Да-да, припоминаю студенческие годы. Набычишься
и чавкаешь, никого не замечая.
Володька был доволен своей шуткой, на что его друг
никак не отреагировал. После ужина друзья вышли на
свежий воздух, покурить. Буря затихла, ни один листик на
дереве не шелохнется.
— Смотри, какая тишина, а, Володька?
— Ну что. Тихо и тихо. Значит, сейчас польёт.
— Да, парень, далек ты от романтики. «Польёт...», —
передразнил его Никитич и засмеялся.
Друзья общались, как тогда, в молодости — с
подковырками, наигранными обидами, с насмешками. Но все
это было без обиды и злобы. Именно так они и жили в
26
студенческие годы и сейчас вновь вернулись к этому. И их
это радовало и развлекало.
Где-то вдалеке над тайгой вновь сверкнуло, а затем
послышался отдалённый раскат грома.
— Уходит непогода, что ли? — вслух произнёс
Володька.
— Да хоть бы ушла, а то застрянем тут, — поддержал
друга Никитич, — а не хотелось бы. А впрочем, тут рыбалка
хорошая, можно денёк и порыбачить в случае чего.
— Да, можно и порыбачить, — протянул Володька. —
Ты что это, Никитич, спишь уже, что ли?
— Ты знаешь, дружище, засыпаю. Так спокойно и
приятно на душе, как никогда. Да и время, ты смотри, уже
почти одиннадцать вечера.
— Да, — согласился Володька, — время бежит. Ну что,
пойдём тогда укладываться?
Друзья достали спальные мешки. С кроватей убрали
постель и положили свои мешки прямо на сетку. Потом
залезли в них и почти сразу уснули. И ничего им в эту ночь
не снилось. Спокойны были друзья, да и коньячок
посодействовал.
Они проснулись, когда за окном давно уже светило
солнце. Было тихо. Друзья быстро поднялись и вышли на
улицу. Володька задрал голову вверх.
— Смотри, Никитич, ни облачка. Знать, просто попугала
нас непогода да откатила за леса, за горы, — нараспев
произнёс Володька.
Никитич ничего не ответил, лишь улыбнулся и ушёл в
дом, следом за ним отправился и его друг.
— Ну что? Собираемся — и в путь.
— Ты посмотри, сколько времени.
— А что нам время? — удивился Володька.
27
— Скоро вечер. Пока собираемся, пока то да сё, —
говорил Никитич, — и вечер уже. Давай сегодня ещё ночку
тут заночуем, а завтра с утра и рванём.
— Давай, я только «за». Но сегодня только по чекушке.
— Ладно, — отмахнулся Никитич, затем продолжил: —
Значит, так. Распорядок дня: плотно обедаем, потому что
завтрак мы проспали, и походим по деревне. Посмотрим, как
люди жили, чему радовались. Ты знаешь, друг мой, хорошие
дела всегда свой след оставляют, во всём — в камне, в
дереве... Вот тут, в этом доме, смотри, как сложена печь — с
любовью и старанием, и работает до сих пор.
— Да, Никитич, ты прав. На этом и мир держится. Ну,
давай уже обед колдовать будем. Ты, Володька, как всегда,
за водой. Вчерашнюю-то всю использовали. А я на речку,
умоюсь да займусь потом обедом.
— И я умоюсь.
— Ну так пойдём, чего стоим, — прикрикнул Никитич.
— Пойдём, — в той же тональности ответил Володька, и
друзья отправились к речке.
Володька шёл впереди и что то напевал
— Батюшки, когда это ты петь-то научился?
— Ты что, забыл, кто у нас в комнате на гитаре-то
играл? Забыл?
— «Играл», — протянул Никитич, — бренькал, да спать
не давал.
— Что же вы все скулили тогда? «Сыграй, да сыграй».
— Наверное, не над кем было посмеяться.
— Ну ты и язва, Никитич!
Друзья рассмеялись.
— Ты, Никитич, молодец. Сообразил, ведёрко взял.
Обольёшь меня.
— Чё тебя обливать. Снимай трусы — и в речку. Я тоже
занырну.
На берегу друзья остановились. По воде плыли масляные
пятна.
28
— Смотри, Никитич, что это?
— Похоже, масло машинное. Откуда-то сверху плывёт,
надо будет посмотреть. Ну что, будем купаться?
— Нет, подождать будем. Давай -ка пройдёмся по берегу,
может, что и обнаружим.
Пробиваясь сквозь кусты, друзья вышли на песчаную
отмель, где почти посередине реки торчал багажник ом вверх
«Москвич». Двигатель был полностью под водой. Вокруг
никого.
— Вот оно откуда течёт-то. Вчера ещё не было, вода
была чистая. Что будем делать? — посмотрев в глаза друга,
спросил Володька.
— Ну не оставлять же, чтобы река поганилась. Давай
выдернем, сделаем людям доброе дело. У тебя на уазике, я
видел, лебёдка есть.
— Есть, конечно. Как без лебёдки-то? Сынуля у меня в
каких-то соревнованиях участвует, так что лебёдка нужна.
— Ну вот и хорошо. Иди за машиной, а я тут тебя
подожду.
Володька нырнул в кусты, из которых они только что
вышли, и скрылся. Никитич засмеялся:
— Вот баламут! Как был баламут, так и остался.
Дорогой-то пройти ума не хватило.
Он снял штаны и прошёл к машине. Вода ему доставала
лишь до колен. «Ну, точно, а дальше яма. Видать, ночью
влетели и за помощью пошли. Сейчас выдернем — вот
удивятся мужики. Скажут, по щучьему велению вылезла».
Тем временем подъехал Володька. Они без особого
труда выдернули машину из реки и оставили ее на берегу.
— Долго теперь не заработает этот двигатель, —
произнёс Володька, — кругом вода.
— Ну, дружище, это не наше дело. Теперь и искупаться
можно. Потом пообедаем и отдохнём, а уж после по деревне
походим.
29
Друзья разделись и вошли в воду, которая оказалась
приятно прохладной. Но купались они недолго и вскоре
вернулись домой, к столу. Обед они приготовили заранее,
перед купанием, и теперь наслаждались горячей ухой и
крепко заваренным чаем. С коньячком решили подождать до
вечера, после прогулки.
День клонился к вечеру, и вдалеке, над тайгой,
появились первые штрихи заката, хотя солнце было ещё
высоко. Друзья после обеда разомлели на своих лежанках и
задремали, и вот теперь просыпались.
— Ну, Володька, мы тут с тобой так расслабились...
— Если быть точными, — подчеркнул Володька, —
разленились.
— Может быть, и так. Но все равно приятно, согласись,
когда тебя никто никуда не гонит. И жена не жужжит над
ухом — пойди туда, сделай то...
— Точно, Никитич, это одно из главных наслаждений.
Ладно, давай подниматься, да пойдём пройдёмся.
Друзья поднялись, попили родниковой водицы и вышли
из дома. И на них тут же налетела туча комаров.
— Вот ещё одно ужасающее факт, — произнёс Володька
и замолчал. — Чё-то я как-то неправильно произнёс.
— Да ладно, первый раз, что ли? Я же понял, —
засмеялся Никитич.
Володька тоже улыбнулся и предложил:
— Давай-ка, друг мой, побрызгаемся от комаров, а то до
ужина они нас сожрут.
— Это ты правильно подметил. Для них тут благодать —
река рядом, все условия, — заметил Никитич.
Володька вернулся в дом и через минуту вышел с
баллончиком спрея от комаров.
— Давай, Никитич, сперва я тебя, потом ты меня. Ну,
вот и порядок.
— Все равно лезут, — отмахивался Никитич, — но уже
не кусают. Ну что, двинули?
30
— Пошли потихоньку. Может, клад найдём, — пошутил
Никитич.
Почти все дома в деревне были разрушены. Друзья
подошли к первой избе и заглянули внутрь.
— Да-а-а... — протянул Никитич, — ничего живого. Ни
пола, ни потолков. Пошли дальше, Володька.
В следующей избе было то же самое.
— Заметь, Володька, не люди разрушают жилье тут, а
время. Время, дружище, оно не знает ни пощады, ни
жалости. Всё для того, — Никитич поднял вверх палец, —
чтобы обновиться.
— И это правильно, Никитич. Нельзя жить всегда по
старинке. Движение, движение вперёд диктует нам жизнь, —
добавил Володька, — вот и мы тоже...
Володька не договорил и замолчал. Никитич посмотрел
в его глаза и увидел в них небольшую грустинку.
— Что поделать, дружище. Ничего нет вечного, планеты
погибают, что уж про нас, смертных, говорить. Но мы
должны жить. И жить должны не шаляй-валяй, а с полной
отдачей. Чтоб добром нас вспоминали. Есть у меня, друг мой
Володька, одно поверье, я бы так это назвал. Пока человека
помнят, он живёт, даже после своей кончины, — Никитич
замолчал, а потом добавил: — Что-то не ту мы пластинку
завели, а, Володька?
— Да, давай лучше сменим тему, — согласился друг.
Они прошли ещё несколько домов, везде была такая же
картина. И лишь в одном, самом последнем, теплилась
память о прошлой жизни — сохранившаяся крыша не
позволила уничтожить дождям и ветрам это место, где
когда-то жили люди. Три комнаты, огромная русская печь,
остались столы, кровати. В кладовке Никитич обнаружил
огромный сундук. Но один открывать его не стал, а позвал
друга.
31
— Ну, ты, Никитич, молодец! Не только по бабам, но и
сундуки умеешь находить. Надеюсь, там золото-бриллианты.
— По каким ещё бабам? — удивился Никитич.
Володька ухмыльнулся:
— Забыл, что ли? В поезде-то.
— Баламут ты, Вова, и не лечишься. Они же во внучки
мне годятся.
— Не скажи, — погрозив пальцем, проговорил
Володька, — одна там глазами тебя так и пожирала.
— А я что могу поделать, если я красивый и
привлекательный, а не такой, как некоторые? — Никитич
ткнул пальцем в грудь Володьки.
— Ну ладно, расхорохорился... Давай открывай сундук
быстрей, да я за уазиком пойду, чтоб золото и бриллианты
перегрузить, — шутил Володька.
Сундук открыли и обнаружили в нем альбом с
фотографиями, книги, по которым учились когда-то дети,
детские тетради и письма в виде треугольников. Такие
письма писали с фронта, они были аккуратно сложены и
перевязаны красной лентой. А на самом дне сундука лежал
револьвер. Ржавый револьвер, на котором боёк был сточен
напильником, а это значит, что держали его только как
память.
Внимательно его рассмотрев, Никитич произнёс:
— А знаешь, этот револьвер был наградной. Вот,
видишь? Остались две сломанные клёпочки, — показывая
Володьке оружие, говорил Никитич. — Давай прочитаем
несколько писем, потом свернём и опять в сундук все
сложим. Пусть лежит, может быть, хозяева объявятся.
Никитич осторожно развязал ленту, развернул последнее
письмо и начал читать вслух:
«Здравствуйте, мои родные жена Галя, батя, мама и мой
сынишка Федька. Я очень вас люблю всех, и потому буду
бить фашистов, чтоб не дай бог, они не причинили вам какое
горе. Сейчас мы строим оборонительный рубеж и в боях ещё
32
не участвовали. Так что я пока живой и здоровый, чего и вам
желаю. Скоро вам картошку копать. Любил я это время.
Напечешь в костре, да с салом или огурцами — милое дело.
Так что поешьте и за меня. А пока — до встречи. Вот
немчуру побьём, и домой приеду. Крепко вас всех целую и
обнимаю, особенно мою жену и сынишку Федю».
Друзья какое-то время помолчали, потом Никитич вновь
свернул письмо треугольником, положил его в стопочку и
перевязал красной лентой.
— Ты что, Никитич, больше не будешь читать, что ли?
— Нет, мой друг. Если хочешь — на, читай, а я не буду.
По-моему, это последнее письмо, которое он написал.
Видишь, они все по порядку лежат. Так что не писал этот
человек больше домой, и я не хочу узнать, живой он или нет.
Тут он живой, и пусть будет живой. Так-то вот, друг мой.
Хочешь — читай.
— Да нет, один я тоже не буду.
Друзья сложили вновь все в сундук и закрыли его,
привалив старым тряпьём. Хозяева найдут, и слава богу.
Друзья покинули дом и вернулись к себе. На них эта пачка
писем произвела большое впечатление, долго они молча
ходили по комнатам, не решаясь сесть за стол.
— Никитич, что же все таки произошло? — удивился
Володька. — Ну, письмо, ну, с войны, а мы так вот
реагируем.
— Да не в этом суть, дружище. Просто письмо-то
последнее, и больше нет. Вот и реакция у нас такая
непонятная. Ну все, ладно, хватит. Давай ужин готовить.
Видишь, солнце совсем упало в тайгу, скоро стемнеет и
будем при свечах сидеть.
— А что, это даже интересно — готовить при свечах. Но
я не хочу черт те что приготовить с тараканами, мухами и
комарами.
— Это ж хорошо, — смеялся Никитич, — харя толще
будет. Хотя нет, скорее, понос. Ладно, ладно, я пошутил.
33
Давай доставай тушенку, кашу варить будем. Гречневую, в
ней тараканов не видно, пролетит — и не заметим.
— Умнее ничего не придумал опять, что ли? Пошутил...
— Конечно, пошутил, а ты уж больно серьёзный.
Володька ушёл к машине, за тушёнкой и кашей. Ну, и
коньячок, конечно, не забыл. Никитич занялся печкой, и
вскоре ужин был готов. Но как только они сели за стол, в
дверь постучали.
— Ты кого-то ждёшь, а, Володька?
— А ты, Никитич?
— Нет, мы никого не ждём, но кто -то пришёл. Войдите! —
громко крикнул Володька.
Дверь распахнулась, и в комнату вошли трое мужчин.
— Добрый вечер, — поздоровались вошедшие.
— Добрый. Вовремя и к столу, так ходят только
хорошие люди.
— А мы и есть хорошие. Пришли вот вас отблагодарить
за машину, которую вы достали из реки. Ведь это вы, мы не
ошибаемся?
— Точно, не ошибаетесь.
Один из гостей развязал рюкзак и достал оттуда бутылку
самогона, огурцы, помидоры и кусок копчёного сала.
— Не побрезгуйте, — с улыбкой произнёс мужчина,
выкладывая все на стол.
— Ни в коем случае не побрезгуем, — тоже улыбаясь,
произнёс Володька. — Никитич, раскладывай кашу по
чашкам. Вот видишь, одноразовая посуда — это всегда
выгодно, и гостей встретим и мыть не надо. А то «зачем», да
«зачем»?
Никитич поднял ладони вверх в знак согласия.
Вскоре все сидели за столом. Сначала выпили коньяк,
затем бутылку самогона, и ещё бутылку самогона.
— Так, мужики, с вами хорошо, но нам надо ехать утром
на работу.
34
— Как ехать? — возмутился Володька. — Вы нам
толком-то и не рассказали, что да как, откуда и куда, что,
чего и почему.
— Как, разве не рассказали?
— Нет, мы пили только за знакомство да за наш
автопром.
— Ну да, виноваты. Тогда вкратце — если поедете вдоль
реки вверх по течению, то там будет наш леспромхоз. А
дальше всё — тайга и ничего живого, только медведи. Все
деревни кончились уже давно, ну а мы вот еще держимся
пока. Да и то, наверное, недолго осталось. А сюда мы за
бобром ездим. Про струю бобровую слышали? Вот мы
понемногу практикуем. Но это так, полузаконно. Вот
поехали — и не доехали. Бобры, наверное, на радостях ещё
плотин настроили.
— Ты это, — перебил Володька, — расскажи-ка про
струю поподробней.
— Ну что ж, слушай. Начну с того, в первую очередь,
что это семенники бобра, которые сначала сушат, затем
заливают самогоном или водкой. Лучше, конечно,
самогоном, он покрепче водки будет. И настаивают. А затем
по столовой ложке один раз в день, желательно утром,
натощак. Повышает иммунитет, ну и практически от всех
болезней.
— Кстати, — поддержал рассказчика второй гость, — я
не встречал ни одного охотника, чтобы тот сказал, что добыл
больного бобра. Нет таких, ребята, нет.
— Интересно, — протянул Володька, — а на вкус как?
Противно, наверное?
— Да не очень, если не задумываться. А пахнет прелой
корой осины. Так что всё от природы, друзья, рекомендую.
— У вас и сейчас это есть? — поинтересовался
Никитич.
— Вроде есть у одного. Осталось бутылочки три,
наверное, точно не знаю. Ну, будете проезжать — найдите
35
меня. Или вот его, — мужчина ткнул пальцем в своего друга,
— Андреем зовут. Нас там все знают, у любого спросите и
найдёте. Ну всё, ребята, нам пора. Ещё раз спасибо за
машину.
Гости ушли.
— Пойдём подышим, что ли, перед сном, а, Никитич?
— Пойдём, друг мой.
Друзья вышли на свежий воздух. Над тайгой, за речкой,
разгоралась зорька.
— Ты посмотри, Володька, красота-то какая! Не каждый
день такое увидишь. А воздух, воздух-то!.. Дыши — и не
надышишься. К черту спать, пойдём на рыбалку, а то когда
ещё такое выпадет?
— И точно. А я вот как-то об этом не подумал. Давай,
пойдём.
— Я со спиннингом, а ты с удочками.
— Опять ты, Никитич, выбираешь самое лёгкое, —
засмеялся Володька.
— Ну, нравится мне кидать, что уж тут поделаешь, —
развёл руками Никитич.
Друзья быстро собрались и уже через полчаса были на
реке. Лёгкий туман стелился над водой, было тихо, ни
ветерка, вода играла красками вечерней зари. Никитич
залюбовался:
— Только картину писать. Был бы я художник — не
ушел бы отсюда, пока не написал бы картину.
— А ты сфоткай — вот тебе и картина, — проговорил
вполголоса Володька.
— Да, мой друг, нет в тебе той жилки творческой,
которая толкает людей творить чудеса, — так же вполголоса
проговорил Никитич, и улыбка скользнула по его лицу.
— Вот сколько мы с тобой дружимся, и всегда ты меня
выставляешь каким-то... Я даже не знаю, как назвать.
— Ну, если не знаешь, так и не называй. А я знаю.
— И как? — посмотрев на друга, произнёс Володька.
36
— Только другом. Ну, ещё можно закадычным другом.
Володька заулыбался:
— Ох, и хитрый ты, Никитич. Ладно, давай рыбу ловить.
Иди туда, вверх, где раньше был, а я тут сяду.
Друзья разошлись. Володька так же, как и в прошлый
раз, посадил на крючок хлебную крошку и забросил. «Надо и
вторую. На червя, может?» Взял палку, откопал под берегом
червя, насадил на крючок и тоже забросил. Сел и задумался.
Мысли его улетели куда-то далеко в прошлое. Он вспомнил
школьные годы, свою деревню, где когда -то жил летом у
бабушки. Бабушка Володьки была добрая женщина, и,
сколько он её помнит, всегда в коровнике возилась около
своей любимицы Чернушки. А вечером на столе обязательно
стояла крынка холодного молока, наполовину заполненная
сливками. Володька даже проглотил слюну от такого
воспоминания и улыбнулся — такого вкусного молока нигде
он больше не пил.
Бабушка часто по вечерам рассказывала внуку про деда:
— Погиб он, внучек, в последние дни войны погиб. Как
бы он тебя любил! Ох, любил бы, — и вытирала глаза
кончиком платка, что всегда был у неё на голове.
Володька сидел и перебирал в своей памяти прошедшие
дни, свою юность и студенческие годы. И во всех его
воспоминаниях был Никитич.
— Да, сколько воды утекло, — вслух, неожиданно для
самого себя, произнёс Володька и осёкся, осмотревшись. В
этот момент на одном из удилищ дёрнулся поплавок.
Володька сделал подсечку и выдернул из реки увесистую
плотвичку.
— Пошло дело! — произнёс он.
И действительно, поклёвка сменялась поклёвкой. И на
червя, и на хлеб ловилось одинаково хорошо. Он увлёкся
рыбалкой, и вспоминания в его памяти сменились
реальностью.
— Ну что, как дела? — услышал Володька за спиной.
37
— Да слава богу — и уха, и жарёха. А у тебя? —
оборачиваясь, проговорил рыбак.
— Да уж не хуже, — и Никитич поднял перед собой
двух щук.
— Ух ты, вот это зверюги! Килограмма на т ри
каждая, — удивился улову Володька. — Давай, друг мой,
собираться. Хватит, а то всю рыбу выловим.
Друзья вернулись в дом, сварили уху, зажарили щуку.
Володька потянулся за коньяком.
— Нет, дружище, давай сегодня с чайком, — остановил
его Никитич.
— И то правда, — согласился Володька.
— Ну что, сегодня просто ленимся, а завтра в путь? Как
ты думаешь?
— Так я и думаю. Пойду лениться на свою кровать.
Друзья разошлись по кроватям, и уже через час по дому
разнёсся храп. Но они не мешали друг другу, спали крепко, а
проснулись далеко за полдень.
— Опять мы с тобой, Никитич, проспали почти до
вечера.
— Эта деревня и дом нам родными стали. Сколько мы
уже тут живём и отдыхаем, как нигде я ещё не отдыхал. На
курорт ездил — суета, в доме отдыха — суета, ну и вообще
— везде суета, а тут тишина и покой, — добавил Никитич.
— И всё равно, друг мой, пора уже срываться и ехать
дальше.
— Согласен. Обедаем — и в путь, — громко произнёс
Володька.
Друзья поднялись, пообедали и отправились в дорогу. А
уже через час они въехали в леспромхоз, про который
говорили гости.
— Так... Как нам найти Андрея? О, вон сельмаг! Слышь,
Никитич? Как в 50-е годы — «Сельмаг», даже интересно.
Это ж своеобразное справочное бюро в деревне, так всегда
было. Что ты удивляешься, Никитич? Живёшь в своём
38
городе и ни черта не знаешь про глубинку, — говорил
Володька, ни разу не взглянув на товарища, что сидел рядом.
— Вот, подъехали. Пойдём, сейчас все узнаем.
Друзья вышли из машины и направились в магазин. За
прилавком стояла женщина. Не женщина, а ско рее,
бронетранспортёр, и жевала жвачку. Друзья осторожно
подошли к прилавку.
— Что крадётесь? Не местные, что ли? Водки нет и
сегодня не будет.
— А когда? — автоматически спросил Володька.
Никитич улыбнулся:
— Мы, собственно, ищем человека. Андрея.
— Так бы сразу и сказали. «Андрей, будь бодрей», — с
иронией произнесла продавщица. Она вышла из-за прилавка
и подошла к окну: — Вон, видишь, красная крыша? Это и
есть дом Андрея.
Она в упор посмотрела на Володьку:
— Всё? Больше ничего?
— Хлеба, если можно.
— Хлеба? Хлеба можно. Кстати, мы его тут сами печём,
такого хлеба вы ещё не ели, — продавец изменилась в лице,
подобрела и принялась нахваливать свой хлеб, — а если
немного подождёте, то будут пироги. С капустой, с
картошкой, с яблоками. У нас их сразу леспромхозники
скупают, оптом.
— Ну что, Никитич, дождёмся пирогов?
— Конечно, без пирогов не уедем. А можно вопрос? —
обратился Никитич к продавцу. — А что это вы нас так
встретили... Недружелюбно, — выбрал слово помягче
Никитич.
— Будешь тут грубой. Кто ни зайдёт, всем водка нужна.
Как будто тут больше ничего нет, — с обидой проговорила
продавец. И добавила: — И так вся деревня спивается — и
мужики, и бабы... Вот и воюю. Деньги получат, и сразу за
39
водкой, козлы. Я стараюсь как можно меньше её возить,
жалко людей-то.
— Это верно, — согласился Никитич. — Ну, мы до
Андрея, а потом за пирогами, хорошо?
— Оставлю для вас. Какие вам? То есть с чем?
— Да всех по паре.
— Хорошо, — ответила продавщица.
Друзья вышли из магазина и сели в машину.
— Так, Никитич, сколько будем брать?
— Ну, если найдёт по две бутылки, значит, по две.
— Отлично, — бодро ответил Володька.
Подъехав к дому, машина остановилась. Из ворот к
машине вышел сам Андрей:
— А я вас ещё у сельмага сфотографировал. За струёй?
— Конечно, как обещали.
— Пару бутылок найду, а больше пока нет.
— И то хорошо. Как ты на это смотришь, Никитич?
— Положительно, берём всё.
Андрей ушёл в дом и вскоре вернулся с лекарством.
— В общем, так, мужики — по одной столовой ложке в
день, больше не надо. И натощак, — объяснил Андрей,
отдавая лекарство. — Ну, вы сейчас дальше? Смотрите, там
больше нет живых деревень, только тишина и покой.
— Нам это и надо, Андрей, за этим и приехали.
— Ну, тогда удачи.
Андрей ушёл в дом. Друзья развернулись и вновь
подъехали к магазину. В это же самое время к нему подкатил
мужчина на мотоцикле «Урал» и достал из коляски большую
корзину. Оттуда пахло пирогами.
— Володька, ты иди, а я в машине посижу. И хлеба не
забудь купить!
— Ладно, ладно, дружище, отдохни. В годах всё же, —
сострил Володька.
40
— Да что ты! Молодёжь нашелся, на полгода младше
меня. Не летоисчислением мерят возраст, а состоянием
здоровья и ещё многим. Ну, я потом тебе расскажу, а то вон,
видишь — лесовоз пылит? Явно за пирогами. Иди, иди,
молодой, торопись, а то останемся без пирогов, балабол, —
Никитич махнул рукой и закрыл дверцу уазика.
— Молодой... — ещё раз повторил он и улыбнулся.
Пока Володька был в магазине, лесовоз поравнялся с
уазиком. Из кабины вездехода появилось лицо того самого,
второго гостя.
— Привет, туристы! — крикнул водитель лесовоза. —
Ну что, нашли Андрея?
— Всё нормально, нашли.
— В общем, езжайте вдоль реки, у нас все деревни тут
жмутся к реке. Так что всё по пути. Только нет там никого,
пустые они, — с какой-то грустью добавил водитель. — Ну
ладно, удачи вам!
— Спасибо, — ответил Никитич.
Водитель спрыгнул с машины и скрылся в магазине, а
через минуту оттуда вышел Володька:
— Видал, Никитич, гостя нашего? Все пироги забрал.
— Ну, нам-то хватило?
— Хватило, я что, зря ходил, что ли? Поздоровались с
ним, он мне сказал, что тебе всё объяснил. Так что в путь,
друг мой, — скомандовал Володька, завёл двигатель, и
машина двинулась с места, оставляя за собой клубы пыли.
Дорога была ужасной: колеи, заросшие кустарником,
ямы, наполненные водой. И вот, наконец, вс третилась на
пути первая деревня.
— Ну всё, — скомандовал Никитич, — заезжаем на
середину деревни. Видишь колодец? Журавль называется.
По крайней мере, у нас их так называют. Давай к нему — и
перекур. Походим, посмотрим.
Они доехали до колодца и остановились, вышли из
машины, осмотрелись:
41
— Слышишь, Никитич, тут даже ведро есть.
— Ну тогда черпани водички.
Володька опустил ведро в колодец и зачерпнул воды.
Потом заглянул в ведро и принюхался:
— Не, Никитич. Колодец кончился, вода тухлая.
— Очень жаль. Не пользуются, вот и протухло, —
добавил Никитич. — Ну что, друг мой? Прогуляемся по
деревне, пообедаем да дальше рванем.
— Согласен, — коротко бросил Володька.
Они обходили дома, заглядывали в разбитые окна.
Кругом царила полная разруха. Развалившиеся строения,
заросшие огороды, которые когда-то кормили людей...
— Ни одного приличного дома, — с грустью произнес
Володька, — эта деревня, видимо, давно уже умерла.
Смотри, Никитич, вон там, вдалеке, поля, наверное, были, а
теперь берёзовая роща да ёлки.
— Ну и то хорошо, хоть что-то, да растёт, — отшутился
Никитич.
Друзья вернулись к машине. Они развели костёр и
принялись готовить обед. На это времени у них много не
ушло. А пообедав, вновь продолжили своё путешествие.
Проехав несколько километров, они обнаружили на пути
непреодолимую, как на первый взгляд им показалось,
преграду — огромная сосну, с корнем вывернутую из земли.
— Да-а-а... — протянул Володька. — Вот это дунуло
ветерком! Смотри, Никитич, а сосна-то не совсем умерла —
крона ещё зелёная.
— Ну, это ненадолго. Всё равно погибнет — вся
корневая наружу. Давай-ка доставай пилу, проход будем
делать.
— А может, это... — произнёс Володька,
— Ничего не «это», едем дальше и точка.
Сделав проход, друзья двинулись дальше.
— Что-то далековато деревенька. И река ушла куда-то в
сторону, — задумчиво произнёс Володька.
42
— Нет, всё нормально, правильно едем. По этой дороге
не один десяток лет ездили, так что след остался. Газуй,
Володька, да смотри по сторонам, чтоб зверь какой под
колёса не угодил.
Через несколько километров они выехали в луга,
покрытые пышной растительностью. Изумрудная трава,
цветы, кусты шиповника — всё радовало глаз.
— Володька, заглуши мотор, давай подышим, воздух -то
какой!
Друзья вышли из машины и разлеглись на сочной, давно
не кошенной траве:
— Хорошо-то как, Володька!
Они смотрели на облака, которые небольшими кучками
белоснежного пуха плавно плыли по лазурному небу.
— Слышь, Никитич, а ведь ни одна заграница не
сравнится с нашей красотой. Поэтому, наверное, и лезла
всегда к нам всякая нечисть.
— И не только поэтому, — добавил Никитич.
И вновь друзья замолчали, продолжая смотреть на
облака.
— Ну всё, Никитич, поехали, а то я уже засыпать начал,
— толкнув в бок товарища, поднялся Володька.
Они сели в машину и вновь двинулись вперед. Теперь
дорога улучшилась, не было колеи, не было завалов, и к
вечеру они добрались до очередной деревни. Она состояла из
нескольких улиц.
— Никитич, давай покатаемся по деревне. Может, домик
какой подходящий найдём.
И они действительно обнаружили отличный дом.
Пятистенный, как в деревнях такие дома называли. Замка на
двери не было, и они вошли внутрь. Пахло дымом.
— Опа, а тут, видимо, кто-то живёт. Слышь, Никитич? И
печь кто-то недавно топил, и посуда имеется. У меня такое
впечатление, что в этом доме живут, — заключил Володька.
43
И действительно, дом выглядел так, словно его только
что покинули: всё прибрано и никакой пыли, которая обычно
покрывает мебель и вещи в заброшенных жилищах.
— Ну что, Никитич, я думаю, остановиться тут, может?
Но давай-ка, мой друг, ещё пока таемся.
Они вышли из дома и осмотрелись. За домом был огород
— грядки, на которых что-то росло. Одной стороной дом
почти вплотную примыкал к лесу, а с другой стороны текла
река.
— Вот это место! Прям как в сказке о семи богатырях.
— Ну, богатыри нам ни к чему, да и красавицы, я так
понимаю, тоже, — добавил Володька.
Друзья сели в машину, проехали по деревне, а затем
вернулись к дому у реки.
— Да, много тут ещё хороших домов, не все пока
природа разрушила, — помолчав, произнёс Никитич. — Ну
что, друг мой, давай выгружаться, тут остановимся. А если
хозяин придёт и захочет нас прогнать, то мы без боя встанем
и уйдём.
— С тобой не поспоришь, — коротко бросил Володька,
и продолжил выгружать из машины продукты и всё
остальное, что необходимо для временного проживания.
Когда всё было закончено и разложено в доме по своим
местам, друзья решили отправиться на речку, на вечернюю
зорьку. Размотав удочки, уселись на берегу. А вокруг
природа благоухала красками и ароматами цветов, с реки
тянуло свежестью, а за рекой была тайга, откуда доносился
запах хвои и оглушительное пение птиц.
Друзья какое-то время молчали. Тишину нарушил
Никитич:
— Как ты думаешь, дружище, может ли Россия
называться Россией, если всего этого не будет? Я вот думаю,
что нет. Только тут, с этим, и с нами Россия может быть
Россией.
— Ты, Никитич, загнул. Это ведь и дураку понятно.
44
— Да не всем, видимо, понятно, — спокойно произнёс
Никитич и вдруг громко закричал: — Смотри, клюёт!
— Ух ты, напугал! Чего орёшь? Меня напугал, рыбу
распугаешь! Вот, точно! Клевала, клевала и с крючка все
склевала.
Володька снова насадил наживку и забросил удочку. Он
оперся на локоть, собираясь вздремнуть, но тут рыба словно
обезумела — клевала так, что ни минуты покоя рыбакам не
давала. В общем, опять наловили столько, что и на жарёху, и
на уху хватит с лихвой.
Собравшись уходить, Никитич произнёс:
— Да, давненько я такой рыбалки не видел, эта река
просто кишит рыбой.
— А ты что думал? — с деловым видом заговорил
Володька. — Мы тут немного по-другому относимся к
природе-то. Не то что вы там, на Волге.
— Ты давай зря не трещи, мы тоже не свиньи, и любим
свою Волгу со всеми её рыбёшками.
— И это правильно, Никитич. Кто же, если не мы-то?
— То-то и оно, Володька, друг мой. Пойдём-ка уху
варить и рыбу жарить. Скоро уж ночь тайгу накроет, а света
тут нет.
Друзья вернулись в дом, и через час уже сидели за
столом, разливая самогон по рюмкам, да закусывали ухой и
жареными плотвичками.
Наевшись, они вышли покурить. Небо уже было
усыпано звездами, а луна скупо освещала пустующую
деревню, где когда-то кипела жизнь, звенел детский смех и
трещали трактора, а теперь царила тишина. Друзья смотрели
на это, и какая-то тоска грызла их сердца. Зачем и почему
так случилось? Брошенные дома, пустые деревни...
— Пора, наверное, спать, — хлопнув себя по коленям,
проговорил Никитич, поднимаясь со скамьи, что была
сколочена под окнами. И вдруг, тихо тронув за локоть друга,
прошептал: — Володька, слышишь?
45
— Да, что-то шуршит в кустах, — ткнув пальцем в
сторону кустов, так же шёпотом ответил тот. А через минуту
они увидели, как из этих кустов вышел человек высокого
роста, широкоплечий, с большой бородой, спадающей на его
грудь, как куча соломы.
— Доброй ночи, странники, — почти нараспев
проговорил незнакомец. — Напугал я вас? Я тут, в этом
доме, иногда останавливаюсь, так что не пугайтесь, места
всем хватит.
Человек сел на край скамьи. От него пахло дымом и
мёдом.
— А я тут неподалёку ульи держу. Вот, проверял,
оградку поправил. Мишка, видать, добирался, да не
добрался. Спугнул кто-то, а то бы все нарушил, бродяга
таёжный. А вы чем тут промышляете? — поинтересовался
незнакомец.
— Да, собственно, ничем, путешествуем.
— Тоже хорошее дело. Чем больше ходишь, тем больше
знаешь.
Возникла пауза, друзья молчали, и незнакомец тоже.
— Может, в ойдём в дом, сядем за стол? У нас есть
коньяк и самогон, — предложил Володька.
— Ой, нет. Я совсем эту гадость не употребляю.
Господь не велит.
— Понятно. Тогда есть свежая уха и жареная рыба. И
чай.
— Вот за это спасибо, не откажусь.
И все втроём вошли в дом. Зажгли лампу, и дом
наполнился каким-то старинным уютом, а незнакомец
дополнял эту самую старину. Друзья переглянулись, они оба
ощутили все это без слов, и лишь посмотрели в глаза друг
другу:
— Ну что, давайте сядем за стол?
Незнакомец подошёл к рукомойнику и вымыл руки:
— Ну вот, можно и трапезничать.
46
Глава 3. Незнакомец
Уху разлили по чашкам, а рыбу выложили в блюдце и
посолили её.
— Вот это правильно, рыба должна быть немного
солёной, вкус другой. Я тоже всегда досаливаю, —
проговорил незнакомец.
Друзья разлили самогон по рюмкам, а незнакомцу
налили газированной воды, что сохранилась совершенно
случайно.
— Ну что, за знакомство? — подняв рюмку с
газировкой, произнёс незнакомец. — Меня зовут Игнат.
Игнат Данилович Лаптев. Живу я тут, в этих краях, с
малолетства, и никуда не уходил. Тут и предки мои жили.
Ну вот, вроде, и всё пока у меня.
— Владимир. Я из Перми, а это — мой старый
надёжный друг Никитич, он с Волги. Вот как-то так пока.
Все дружно выпили и принялись закусывать. Игнат ел с
аппетитом, молча, друзья же были сытые и лишь немного
закусили. За столом воцарилось молчание, лишь слышно
было, как Игнат хлюпает да стучит ложкой по чашке.
— Ох, хороша ушица. Ну а я вас завтра медком угощу,
если не поленитесь со мной в лес сходить. Тут недалеко. Но
и не близко, — с улыбкой проговорил Игнат. — Может,
выйдем на воздух перед сном?
Время уже было за полночь, и пора было ложиться, да и
к тому же друзей убаюкивал самогон.
— Пойдемте, подышим.
Они вышли и уселись на скамью.
— Вы знаете, как тут, в этой деревне, было весело?
Народу было много, как в райцентре, в каждом доме по семьвосемь человек, а то и больше. Весело жили, дружно, —
начал разговор Игнат. — А как рыбу ловили! Всей деревней,
и всем поровну — и не рыбёшкой больше. Берегли реку, а
иначе как же? Она кормила и зимой и летом.
47
Игнат говорил, не останавливаясь.
— Видимо, соскучился мужик по людям, — шепнул
Володька Никитичу.
— Пусть говорит, — тоже шёпотом ответил друг.
А Игнат все продолжал:
— Девок было больше, чем парней, и немудрено —
сколько проклятая война унесла, ведь не счесть! Сколько
мучений принял народ православный. Да и не православный,
им тоже досталось. Жадный был до крови Гитлер-то, ох, и
жадный, да сам в ней и захлебнулся. Туда ему и дорога,
зверюге. А вон там, видите, где зорька загорается сейчас —
там луга были, трава по самый пояс. Мы мальцами там
дикий лук собирали. Украдёшь дома соли да хлеба — и в
луга, не больно-то тогда нам хлебушком баловаться
разрешали, тяжеловато было поначалу после войны, но мы с
батей как-то справлялись, поесть у нас было всегда. Батя с
утра до вечера на работе, я по дому, так и жили. Баб-то в
доме у нас не было. Как только потерял он жену, так больше
ни с кем и не сошелся. Убили её, вместе с дедом и бабкой, а
я в лес тогда убежал. Не знаю, кто это были — то ли
дезертиры, то ли уголовники какие-то, только боялся я после
этого к людям выходить, так и жил один в лесу, пока война
не кончилась да отец с войны не пришёл. Вот тогда я и
вышел из леса.
Игнат замолчал и внимательно посмотрел в глаза
друзьям. Зорька разгоралась, заливая золотом рассвета тайгу,
луга, брошенную мрачную деревню.
— Ну что, может, всё же ляжем поспим немного? —
вновь заговорил Игнат.
— Да, наверное, пора бы и лечь. Как ты, Никитич?
— А что я? Я «за».
Тройка поднялась и ушла в дом, оставив дверь открытой,
чтобы утренний свежий воздух проникал внутрь. Никитич
долго не мог уснуть, в то время как двое уже храпели:
Володька потише, а Игнат заглушал всё и всех.
48
«Здоровый мужик, и храп здоровый, — думал Никитич,
— Илью Муромца напоминает. Не то, что напоминает, а как -
то словно с картины сошёл, и храп богатырский. Нет, тут я
точно не усну».
Утро было тёплое. Никитич взял куртку и вышел из
дома, лёг на скамью и сразу же уснул. Разбудил его
Володька:
— Ты что, Никитич, забастовку учинил, что ли? Из дома
ушёл.
— Нет, дружище, — потягиваясь, ответил Никитич, —
просто там невозможно было уснуть — такой храп стоял. Не
храп, а грохот просто. Такой, что мои уши не выдержали, и я
был вынужден покинуть хоромы и спать тут.
В это время появился Игнат.
— Друг твой, наверное, храпел, — ткнув пальцем в
сторону Володьки, произнёс Игнат. — Мне ещё никто
никогда не говорил, что я храплю.
— Интересно, — протянул Володька, — а когда ты
последний раз спал в одной комнате с кем-нибудь, чтоб тебе
могли рассказать, как ты храпишь?
— Ну, лет двадцать тому, — улыбаясь, проговорил
Игнат.
— Оно и понятно, почему ты не храпишь, в кавычках.
— В каких ещё кавычках? — поинтересовался Игнат.
— Ну, это чтоб кто-то рассказал, как ты ведёшь себя во
сне.
Разговор прервал Никитич.
— Так, хватит дискуссий. Завтракаем, и пойдём на
пасеку, в тайгу, — сказал Никитич и посмотрел на Игната.
— Да-да, пора, — проговорил Игнат.
Они вошли в дом, разожгли печь, погрели чай, сделали
завтрак. Съели всё — почему-то прорезался зверский
аппетит.
49
— Да, — протянул Володька, — ты, Игнат, разжёг в нас
бешеный аппетит. Мы ведь всегда скромно кушали, а тут,
глядя на тебя, мели все подряд.
— Оно и понятно почему. Дорога неблизкая предстоит, а
обедать будем теперь только на пасеке, ближе к вечеру, —
сказав это, Игнат пристально посмотрел на товарищей.
Собрав все необходимое, они двинулись в путь. Машину
с вещами загнали в густой кустарник, чтоб её не было видно
ни с одной стороны.
— Ну, вот так надёжнее будет, — осмотрев укрытие,
проговорил Игнат, и добавил: — Да тут и нет никого давно
уже.
Они перешли реку через брод и углубились в лес, в
тайгу. Дороги не было. Пробираясь сквозь густой кустарник,
через буреломы, лесные илистые ручьи, друзья быстро
выбились из сил и шли, поглядывая на часы.
— Слышь, Никитич, — почти шёпотом произнёс
Володька, — может, предложим перекур?
— Да как-то неудобно. Игнат, наверное, сам знает, когда
привал, — тоже шёпотом ответил товарищ.
— А ты заметил, что как-то по другому Игнат начал
смотреть на нас? — поинтересовался Володька. — Взгляд
колючий какой-то, недобрый.
— Да, что-то в нем поменялось, это точно. Ну да ладно,
нас все же двое, а он один, — с улыбкой произнёс Никитич.
И тут Игнат прогремел:
— Все, баста, перекур!
Володька как стоял, так сразу и присел, а рядом и
Никитич.
— Ну что, друзья-товарищи, притомились?
— Есть маленько.
— Часик отдохнём, чайку попьём и дальше двинем,
осталось немного уже, — Игнат внимательно посмотрел на
товарищей. Взгляд его действительно изменился, стал
50
колючим, испытующим. — Ну, вы отдохните, а я чай
приготовлю.
Друзья переглянулись, сбросили рюкзаки с плеч и
развалились на траве в полный рост.
— И зачем это мы пошли, не понимаю, — прошептал
Володька.
— Ох, и нытик же ты, друг мой. Пошли и пошли, чего
сейчас об этом говорить.
Никитич закрыл глаза и, казалось, задремал. Он даже не
обращал внимания на комаров, что набросились на уставших
путников.
— Так, встаём, чай готов, — услышали они голос
Игната.
Друзья зашевелились, и над ними поднялась туча
комаров.
— Игнат, а на тебя почему не садятся эти кровопийцы?
— поинтересовался Володька.
Игнат улыбнулся.
— Садятся, как не садятся. На рожу-то сядут, а бороду
не прокусят, так и улетают ни с чем. А ещё меня отец научил
зелье от комаров варить. На-ка вот, намажьтесь, — и подал
друзьям банку с чёрным вонючим веществом. — Надолго
хватает.
Друзья нанесли мазь на открытые участки кожи. Комары
больше не кусали, но их непрекращающийся писк
действовал на нервы.
— Не мытьём, так катаньем достанут, — ругался
Володька.
Теперь идти было полегче, густой кустарник сменился
сосной и ёлками, которые росли тут, казалось, веками, их
размеры поражали путников.
– Я таких деревьев ещё не видел, — удивлялся Никитич,
— какие высокие! Голову сломаешь, пока макушку увидишь.
По веткам прыгали белки, и ещё какие-то зверьки,
похожие на кошек, но только подлиннее.
51
— Что это за зверушки? — поинтересовался Никитич у
Игната.
— Соболёк, куница, — коротко бросил Игнат, сверкнув
колючим взглядом, и Никитич сразу смолк.
«Да, что-то не то с ним, колючка, репей, странный
старик. Если не хотел, чтоб мы шли, то зачем позвал?» —
размышлял Никитич.
Володька тоже как-то насторожился. Никитич посмотрел
на своего друга и пожал плечами, тот ответил тем же, и они
продолжили путь. Шли ещё примерно час, и наконец
показалась огромная поляна. В середине её, словно зеркало,
светилось своей голубизной озеро, а вокруг — луга, сплошь
покрытые изумрудной травой, с россыпью цветов всех
оттенков радуги. Ближе к лесу, с другой стороны, стоял
небольшой домик.
— Ну вот и пришли, — громко произнёс Игнат.
— Красота-то какая! — восхитился Никитич. — Да, ради
этого стоило пройти такой путь.
— Ну, сейчас пройдём в хижину и отдохнём.
Домик был огорожен чем-то вроде забора. Когда друзья
обратили на это внимание, Игнат без вопросов пояснил:
— Это чтоб зверь какой близко к дому не подошёл, а то
мало ли что. Ружьё-то я редко в руки беру, особенно летом.
Тут рыбы в озере столько, что можно ведром черпать. Я
рыбку люблю, так что мясо только зимой ем. Вот и вас буду
рыбкой угощать. В общем, располагайтесь, отдыхайте, а я
ульи проверю, завтра и вас туда свожу.
Игнат занёс вещи в дом, и затем вышел:
— Ну, я пойду, оставайтесь, значит.
Игнат ушёл.
— Ну, что ты думаешь, а, Володька?
— А что я могу думать? — пожав плечами, произнес
мужчина. — Какой-то он непостоянный, как будто нам в
чём-то не доверяет. Или подозревает, только не
понятно, в чём.
52
— Я тоже так думал. А с другой стороны — сколько лет
он в лесу живёт один, поневоле одичаешь.
— Может быть, — махнул рукой Володька. — Давай,
Никитич, будем ужин готовить.
— Вот это правильное решение, друг мой.
Они разожгли печку под навесом и пос тавили варить
кашу.
— Ты, Никитич, сходи к озеру, может, рыбки на жарёху
поймаешь. А я уж тут над кашей поколдую.
— И то правда. Чего тут вдвоём-то делать...
Никитич взял спиннинг и ушёл к озеру. Пробравшись
сквозь густой кустарник ближе к воде, он забросил блесну в
воду. Блесна пришла пустая, и лишь с четвёртого раза он
почувствовал удар и резко, но аккуратно подсёк.
— Та-а-ак, — с удовольствием хищника проговорил
Никитич и начал потихоньку тянуть.
Необычно долго он подводил добычу к себе, пока та
совсем не выбилась из сил и смирилась со своей судьбой. И
только после этого Никитич достал щуку. Это была не
просто щука, а огромная щука. Акула, как её потом назвал
Володька.
Вскоре ужин был готов, и друзья с нетерпением ждали
Игната. И, наконец, он появился, как будто из ниоткуда, вот
появился и всё.
— Ты как так незаметно подошёл?
Игнат улыбнулся:
— Я же человек леса, охотник. Мне труда не составит
тихо подойти.
— Понятно, — протянул Володька.
— Ну, друзья, давайте ужинать будем, что ли? —
предложил Никитич.
Компания молча уселась за стол, сколоченный из старых
досок.
— Ну что, вкусно?
53
— Даже очень. Давно я не ел такой каши. И щука
удалась. А я вот вас сейчас своим медком угощу.
Игнат ушёл в дом и вернулся оттуда с глиняным
кувшином, накрытым сверху тряпицей.
— Ну вот, разливайте чаёк, да посудинку мне какуюнибудь дайте.
Игнат налил мёд в чашку. В нос ударил его свежий
терпкий аромат.
— Какой запах! — вдыхая в себя воздух над тарелкой,
произнёс Никитич.
— А польза-то какая! — добавил Игнат.
Теперь он смотрел как-то иначе. Огонёк недоверия
исчез, и не было той колкости, что замечали раньше друзья.
— А вы что это без градусов? — поинтересовался Игнат.
— Каждый день нельзя, это будет пьянка. Тем более в
таком месте. За стаканом и красоты не увидишь, и аромат
природы не поймёшь, так что чай с мёдом — это лучшее, что
мы сейчас имеем, — проговорил Никитич.
— Я бы возразил, но Никитич — мой друг, а желание
друга — закон.
Наступила пауза. Молчал и Игнат, но через некоторое
время он заговорил.
— Молодцы, — начал он, — завидую я вам белой
человеческой завистью вашей по-настоящему мужской
дружбе. У меня такого не было. Не было ни друзей, ни
подруг. Один я всю свою жизнь, как волк одиночка.
Игнат ещё немного помолчал, пристально глядя в глаза
друзей, и вновь заговорил:
— Видать, время пришло поведать про свою жизнь
кому-то, давно ищу собеседника чистого, бескорыстного.
Выговориться хочется, снять с себя всякие тайны да секреты.
Видать, вы мне и выпали. Расскажу я вам, мужики, про
жизнь свою без всякой утайки, как на исповеди, а то помру
— и никто не узнает, как жил да грешил Алёша Дубской.
Друзья переглянулись.
54
— Готовы слушать, или не начинать?
— Говори, Игнат. Всё равно нам дальше нести некуда, а
тебе, видимо, полегчает, — проговорил Никитич.
Игнат налил себе чая, бросил в чашку немного мяты,
сделал несколько глотков и начал свой рассказ.
— Родился я в Берлине. Отец мой был офицером
царской армии, жили мы там просто замечательно. А когда
началась война с Россией, то есть с Советской Россией, он
ушёл на войну, и больше я его не видел. Но помню его слова.
Он всегда мне говорил: «Помни, сын, ты — русский, и дом
твой там, среди русских». Вот эти слова въелись мне в душу,
с ними я и живу. И ещё я помню, как он говорил: «Не
позволяй топтать свою землю кому-либо, люби её, и она тебя
любить будет». Так вот он и стоит у меня перед глазами, в
форме обер-лейтенанта фашистской армии.
Однажды ночью меня разбудил стук в дверь. Я вскочил с
постели и побежал в комнату матери: «Мама, кто это?» —
«Ты ложись, сынок, успокойся». Мама меня уложила в свою
постель и укрыла одеялом. Я немного успокоился, но тут
зажёгся свет, и в комнату вошёл человек в форме СС.
Сердце моё забилось неестественно быстро, стало
трудно дышать. Мама подбежала ко мне и прижала к груди:
«Я его вам не отдам! Муж воюет, а сын-то вам зачем?»
Немец спокойно, но твёрдо ответил: «Не волнуйтесь, фрау, с
ним ничего плохого не случится. Вы его будете навещать.
Каждый немецкий мальчик должен уметь защищать свою
родину».
«Мам, но я ведь не немец», — тихо шепнул я матери в
ухо. Она зажала мне рот ладонью и так же едва слышно
прошептала: «Молчи, молчи, мой родной». Я только потом
понял, почему она заставила меня замолчать. Иначе забрали
бы нас обоих, и тогда неизвестно, чем бы все это
закончилось. Мать хотела собрать мне мои вещи, но немец
ничего не взял. Так меня и оторвали от матери, и попал я в
детский дом при абвере. Тут я многое понял в моем раннем
55
возрасте. Понял, сколько стоит человеческая жизнь. А стоит
она, мужики, совсем ничего.
Игнат остановился, глотнул ещё чая, и продолжил.
— Началось моё воспитание. Лепили из меня снайпера.
В свои двенадцать лет я научился стрелять, драться и
убивать. Правда, убил я тогда всего одного человека, и то —
об этом он попросил меня сам, и не просто просил, а умолял.
«Вот, Алёшка, — говорил эсэсовец, — твой шанс стать
настоящим воином великой Германии. Убей этого русского
комиссара, это твой шанс». Рядом с ним стоял русский,
который являлся моим... я бы назвал его воспитателем. Он
очень часто пользовался латынью. Я вспомнил его фразу:
«Mementо mori» – «Помни о смерти». Я посмотрел на
человека, что лежал передо мной. Он был почти голый,
только набедренная тряпка, грязная и пропитанная кровью,
прикрывал его. Его ноги были синими и в язвах, а в глазах
его я увидел страшную боль, которую он испытывал. И тут я
услышал его голос, даже скорее не голос, а стон: «Стрельни,
малыш, не бойся, освободи меня!» И я послушно поднял
вальтер и выстрелил ему в сердце. Вдруг на его лице я
увидел улыбку. Это было страшно, так страшно, что я
бросил оружие в грязь и убежал.
Я не помню, сколько я прятался в одном из сараев, пока
меня не нашёл мой наставник. «Ты, Алёшка, все правильно
сделал. Ты освободил этого человека от нечеловеческих
мучений, так что он тебе будет благодарен на том свете, —
наставник замолчал и присел рядом со мной, а потом
произнёс на латыни: «Imperare sibi maximum imperium es» —
«Власть над собой — наивысшая власть». Так вот, Алёшка.
Ты русский, и должен уметь это».
«Ты говоришь, как мой отец, только я не знаю, где он
сейчас», — взглянув ему в глаза, произнёс я. «Да? —
удивился наставник, — а кто он был?» — «Он был офицер
царской армии, мама говорила». — «Что ж, я тоже бывший
офицер, я тоже русский, как и ты, и твой отец, и мать.
56
Доверься мне, Алешка, я сделаю тебя сильным и ловким,
чтобы ты смог выжить в любой обстановке».
И он не обманул меня, от чего я многое приобрёл, очень
многое, что и помогло мне дожить до этих дней. Я научился
различать добро и зло, ложь и правду, любовь и ненависть, а
ещё он научил меня быть сильным и очень хорошо стрелять
из любого вида оружия. Я ему за это очень благодарен.
Перед самой заброской он погиб. Плакал я тогда, как по
родному человеку, а может, он и был мне единственным
родным человеком в то время. Застрелил его тот самый
эсэсовец, немец. Позвал его: «Русская свинья», а тот ему
кулаком в глаз. Ну и всё, не стало у меня наставника. А ещё
через неделю меня перевели, или перевезли, я вот сейчас не
помню, в другое место, где поселили в очень странную
компанию из пятнадцати человек. Как мне объяснили —
чтобы «породниться» потому что жить нам придётся вместе
долго. Тут были четыре женщины, четверо мужчин, и мы,
семеро подростков почти одинакового возраста.
Два месяца нас учили каким-то обрядам, молитвам, но я
так ничего тогда и не понял, а понял я другое: что наша
команда состоит из зверей, больших и маленьких, в образе
мужиков и детей. Сколько мне там драться пришлось! Если б
не мой учитель, я не знаю, в кого бы я превратился. А тут я
забил всех своих сверстников. Между собой они ещё что-то
делили, но ко мне уже больше никто не лез. Дико было
наблюдать когда молодёжь хлещется, а четыре здоровых
мужика и бабы наблюдают и смеются.
Один там был такой... «Гнус» погоняло. Он всегда
косился на меня и приговаривал: «Ничего, вы****ок
белогвардейский, прибудем на место — я тобой займусь,
шёлковый у меня будешь». Я, конечно, молчал. А что я мог,
пацан сопливый? Но возненавидел его жёстко.
Игнат замолчал и посмотрел над собой, где по небу
разлетелись светлячки звёзд. Жёлтый диск луны скупо
освещал луга вокруг озера.
57
— Ну что, может, пора поспать, а завтра продолжим?
Никитич долго не мог заснуть, в его голове звучали
слова Игната. «Какая судьба и как долго он жил с этим.
Просто в голове не укладывается, как мальчишка мог пройти
через этот ад и не потеряться. Ужас просто», — размышлял
Никитич. И вот с такими грустными мыслями он все же смог
уснуть. Но спал он беспокойно, его мучил кошмар: эсэсовец
стрелял в него и не попадал, а он бежал, но ноги не
слушались, и боль пронзала мышцы ног.
Никитич проснулся, когда ещё все спали. Он вышел из
домика и сел на скамью под окном. Дул сильный
прохладный ветер, по тёмному небу плыли серые тучи,
скрывая рассвет. Вдруг ударила молния, на секунду озарив
окрестности и озеро, а через несколько секунд раздался
страшный грохот. Земля под ног ами вздрогнула. «Вот ведь
какой я стал чувствительной к перемене погоды, как это
чувствуют мои ноги и руки, — Никитич погладил икры ног,
мышцы рук и зябко передёрнул плечами. — Да, ливень
будет знатный, так что теперь Игнату и карты в руки, будет
время поговорить. Да и мне интересно, как там у него
дальше-то сложится. Ну, поживем — увидим». Никитич ещё
немного посидел на скамейке и, вконец замёрзнув, вернулся
в дом. Он залёг в свой спальный мешок. Утро было совсем
раннее, так что можно было ещё поспать.
И в этот раз он уснул и проспал дольше всех. Его никто
не пытался разбудить. Володька ушёл на озеро ловить рыбу,
а Игнат — к пчёлам, так что в домике он остался один.
Никитич открыл глаза, прислушался к тишине и крикнул:
— Эй, люди, вы где? Я проснулся, встречайте!
Но в ответ — молчание. Только пение птиц и лёгкое
шуршание ветра в листве деревьев.
— Как же хорошо тут! — вслух произнёс Никитич. — А
воздух какой! Дыши — не надышишься. Ну что, пора
вставать.
58
Никитич вышел из дома. Солнце заливало поляну своим
светом и теплом. Никитич снял рубаху, взял мыло,
полотенце и отправился к озеру. Там он встретил Володьку.
— А, проснулся? Ну ты и спать, Никитич! Я попытался
тебя разбудить, да Игнат не дал, сказал, что ты только с
рассветом лёг.
Это точно, друг мой, я всю ночь почти просидел под
окном и смотрел на звёзды.
— И что ты там увидел?
— Многое, друг мой, многое. Тебе не понять.
— Подумаешь, звездочёт нашёлся, — с наигранной
обидой проговорил Володька.
— Ночью громыхало, тучи плыли над землёй, звёзд не
видно было, а я сидел, смотрел вверх и думал, какой же всётаки Володька дурак, что не сидит рядом со мной.
— А может, это Никитич дурак, что сидит ночью под
раскатами грома и молниями под окном вместо того, чтобы
спать?
— Может быть, Володька, может быть, — мечтательно
проговорил Никитич. Умывшись, он грубо произнес: — Ну
что, рыбы наловил? Давай, пойду завтрак готовить. А затем
мягко нараспев произнёс: — А от грозы и следа не осталось,
как будто и не было никакого ливня.
— Тебя случайно ночью молния не зацепила? — с
усмешкой проговорил Володька.
— Да, друг мой, не был ты романтиком — и не будешь
никогда. Надо уметь видеть красоту, что окружает тебя,
понял? Давай рыбу и лови дальше. Я крикну, как будет
готово. А до этого воздержись приходить, коль нет в тебе
романтизма.
— Надо ведь, какой романтик, — так же с усмешкой
произнёс Володька, — ну, точно, ночью молния зацепила!
Никитич взял ведро с рыбой и ушёл, а Володька остался.
Клёв был отменный, так что он вновь увлёкся рыбалкой.
Никитич тем временем развёл огонь в печи и приготовил
59
уху, пожарил рыбу, затем взял пустое ведро и полено и начал
стучать по пустому ведру, призывая к завтраку. И долго
ждать не пришлось.
— Люблю уху с утра, — хлебая из своей внушительной
глиняной чашки деревянной ложкой, говорил Игнат.
— И я тоже, когда с похмелья хочется чего -нибудь
такого жиденького. А ты что молчишь? — обратился
Володька к своему другу.
— А я её готовил. Думаю, что этим все сказано.
Завтракали они недолго.
— Так, вот что. Я пойду к пчёлам. Как приготовите
обед — стучите в ведро, а пока отдыхайте, загорайте,
купайтесь, такого вы больше нигде не увидите, — сказал
Игнат и ушёл, забрав с собой свои чашку, ложку и кружку.
Володька и Никитич сразу обратили на это внимание, но
виду не подали, лишь переглянулись, но вопрос в их головах
созрел.
Игнат ушёл. Помыв посуду, друзья освободились от дел
и отправились к озеру — поваляться на песке да покупаться
в озере.
— Слышь, Никитич, вода тут волшебная. Она просто
заставляет радоваться жизни. Ощущение, как будто тебе
двадцать лет.
— А ты помнишь, какие у тебя были ощущения в
двадцать лет?
— Конечно. Мне жить хотелось.
— И спать, — добавил Никитич.
— Вот всё ты стараешься опошлить, — улыбаясь,
возмущался Володька.
— Да нет-нет, что ты! Молодец, попёрла из тебя
романтика наконец-то!
— Ты хватит трепаться, ныряй ко мне, поплаваем, а то
одному как-то жутковато. Игнат говорил, что глубокое это
озеро, а что там, в глубине?
— Ты сейчас договоришься, я вообще купаться не буду!
60
Но Никитич не удержался от соблазна и залез в воду:
— Да, ты прав, Володька, сразу хочется жить.
— А я что говорил?
Вода обжигала прохладой разогретые на солнце тела
товарищей и бодрила, заставляя улыбаться и забыть о тех
проблемах, которые остались где-то там, далеко, и о
болячках, которые мучили друзей по возрасту. Сейчас они
были счастливы и совершенно здоровы, ничего у них не
болело и не было никаких проблем.
Выйдя из воды, Никитич громко произнёс:
— Слышь, Володька, даже поговорить не о чем, ничего
не болит.
— Точно, так и есть, — засмеялся Володька.
Друзья разлеглись на горячем песке и замолчали. Они
смотрели прямо над собой, где по лазурному небу плавно
плыли облака, медленно меняя форму.
— Колдовство какое-то, а, Никитич?
— Да, — протянул друг, — и никакой заграницы не
надо. Если получится, то с женой сюда приеду и с внуками.
— И я с тобой. Возьмёшь, Никитич?
— Куда от тебя денешься? Друг всё же.
Друзья замолчали и лежали, наслаждаясь тишиной.
Каждый думал о своём.
— Ну что, Никитич, давай ещё раз окунёмся да обед
надо готовить.
— Да, пора, режим — дело серьёзное, пойдём.
Обед был нехитрым, но вкусным. Тут, на свежем
воздухе, радовало всё, даже похлёбка из тушёнки — и та
казалась объедением. Да и каша гречневая с говядиной также
пришлась по вкусу всем. Закончив с обедом, друзья решили
поспать, чтобы вечером подольше послушать Игната. Они
зашли в дом, там всё же было попрохладней, и развалились
на лежанках, грубо сколоченных из неструганных досок.
Через несколько минут Игнат заглянул внутрь домика и
услышал лишь сильнейший храп.
61
— Ну, молодцы, — произнёс он, — умеют отдыхать.
Он тихо прикрыл дверь и вернулся к ульям. Игнат любил
своих пчёл. Каждая семья, каждый улей имели свои имена,
по которым он их ласково и называл. Были, конечно, и
капризные матки, которые уводили свои семьи, и тогда
Игнат отправлялся в лес на поиски своих беглецов.
Так и жил Игнат — своими заботами да хлопотами,
вспоминая своё детство, юность, одиночество, да наставника
своего, что у немцев работал инструктором, обучая его,
мальчишку, быть ловким, смелым, сильным, смерти не
бояться. «Carpe diem» – «Лови мгновение», — любил он
повторять, и жизнь становилась краше. «Какой он был, и что
за человек... Точно знаю, что фашистов он ненавидел всем
своим сердцем, но служил. Вот ведь парадокс, — размышлял
Игнат. — Не мне его судить. Он многое мне дал, его науками
я выжил и сейчас живу».
Он вспоминал наставника частенько, особенно когда
было совсем невмоготу. Вот и сейчас он вспомнил его. И
захотелось Игнату поведать новым знакомым всю свою
жизнь от начала и до конца.
За размышлениями да делами день как-то быстро
закончился, солнце опустилось к закату, и с озера потянуло
прохладой. «Пора возвращаться», — подумал Игнат. Он
собрал инструменты, налил в кринку свежего мёда и
вернулся к домику, где его давно уже ждали друзья.
— Ну наконец-то, — увидев Игната, воскликнул
Володька, — каша давно сварена, щучки поджарены. И два
подлещика. Это вам с Никитичем, я их не буду, там костей
больше, чем мяса.
Игнат стоял и слушал, на его бородатом лице появилась
улыбка, что случалось очень редко.
— Так, давайте, моем руки и садимся за стол. Никитич,
где коньяк?
— А может, лучше самогон? — уточнил Никитич.
62
— И самогон тоже. Я выспался, а значит, будем говорить
до зорьки.
— Что ж, хорошо, я согласен. Ты как, Игнат? Твоё слово
— закон.
— Ну, если вы так решили, тогда да, будем говорить до
зари, — с улыбкой ответил Игнат.
Через несколько минут все сидели за столом и разливали
самогон. И вот, когда уже начало смеркаться, Игнат сходил в
дом, принёс керосиновую лампу и повесил над столом.
Володька разлил ещё по стопочке. Не чокаясь, выпили за
тех, кто не вернулся с войны, и Игнат продолжил свой
рассказ.
— Мы говорили про детдом. Немецкий, вернее,
фашистский, — начал Игнат. — Так вот, я и говорю: мал я
ещё тогда был и не ощущал всего того ужаса, что творился
вокруг меня, да и не до того было. Инструктор мой не зря
определил меня в снайперы: «Тempora mutantur, et nos
mutamur in illis» — «Времена меняются, и мы меняемся
вместе с ними», так что учись, малец, не ленись».
И я не ленился: каждый день по несколько часов бегал,
стрелял, прятался, и знаете, научился стрелять, не целясь, в
яблочко. Как-то так осторожно отделил он меня от основной
группы и занимался вплотную со мной, но жить там
приходилось вместе.
— Опа, явился мой ягнёнок! — орал Гнус, когда я
заходил в комнату. Но, увидев моего инструктора, замолкал.
Не раз он Гнусу рыло разбивал, и поэтому тот ещё больше на
меня зуб точил. Но теперь я уже его не боялся. «Я тебя
быстрее сожру, волчара, и моргнуть не успеешь», — мыслил
я, глядя ему в глаза, и он отступал. Понимал, что ли ,
сволочь. А самое жуткое упражнение для нас фашисты
придумали — это обстрел из пулемёта. Помню, рано нас
подняли всех — и баб, и мужиков, и нас, подростков — и
вывезли куда-то в лес. Построили, и тот самый эсэсовец, что
инструктора моего застрелил, говорит по-русски: «Кто
63
спрячется — тот жить будет. Бегите в лес!» Скомандовал —
и пулемётная очередь. Пули над головой засвистели, мы
бросились врассыпную.
Игнат замолчал, выпил из кружки остывший чай, ещё
немного подумал и продолжил:
— Не всех тогда собрали в лесу, одного мальчонку всё
же застрелили. Не побежал он, так и остался там, где стоял.
Ну, а дальше — больше. Нас учили жрать всё подряд и пить
всё, что можно пить.
Я тогда после этого сильно болел — какую-то заразу
подцепил. По этой причине даже одна девушка умерла, но
она была не из моей группы. В таком режиме мы дожили до
февраля, до самого того дня заброски. Да, чуть не забыл
сказать о прыжках с парашютом. Вот это занятие мне
нравилось! Прыгали ночью, всегда ночью, и в лес. Задача
была найти друг друга и выйти в назначенную точку. И
опять я отдаю должное моему инструктору. Где он только
нахватался, я вот сейчас вспоминаю и не могу понять. Если
бы он сейчас был жив... — Игнат вновь на секунду замолчал.
— Для меня он был на то время самым близким человеком.
С вечера нас рано уложили спать, помню. А ночью слышу:
«Подъём! С вещами на выход!»
Собрано было всё уже давно, так что мешки за плечи —
и в машины. Куда везут, зачем — точно не знали, но
догадывались. «Ну, наконец то, — процедил сквозь зубы
Гнус, — дождались, свобода!» И, сверкнув волчьим
взглядом в мою сторону, он замолчал. Через час примерно
привезли нас на аэродром, завели в отдельную комнату,
усадили на лавку. «Ждите!» — коротко бросил офицер.
Затем вошли двое в штатском, с иголочки одеты, и на чис том
русском поведали нам нашу задачу, и главным назначили
Гнуса. Вот тогда и утвердилось в моей детской голове: если
не я его, так он меня. Мой инструктор незадолго до того, как
его убили, подарил мне вальтер. Береги, говорит, и никому
не показывай. Так вот я его по сей день и берегу. Игнат
64
поднялся, подошёл к двери и сунул руку под бревно над
косяком и достал оттуда аккуратно завёрнутый в
промасленную тряпицу пистолет.
— Вот он, — Игнат положил его на стол и ухмыльнулся,
— так я из него ни разу и не стрельнул. У меня карабин был
с оптикой, русский, вот это была штучка! Я потом на охоту с
ним ходил. Ну, об этом дальше будет. А пока посадили нас в
самолёт, загрузили мешки с провизией, оружием, одеждой.
Немецкую-то мы сразу сняли, на аэродроме. Так что
полетели в простых комбинезонах, правда, утеплённых
немного, а основная одежда — вся в мешках, и отправились
к чёрту на кулички. Долго летели, потом замигала лампочка,
вышел лётчик и на немецком скомандовал: «Пошёл!» Ну, мы
друг за другом и попрыгали. Я как раз последний. Прыгнул в
черноту, как в бездну. Парашют открылся, и я повис на
стропах, и тут меня подхватила ураган.
То ли вверх, то ли вниз, то ли вправо, то ли влево — я не
понимал, только сжал зубы и ждал. И вот она, земля-то, я
едва успел отреагировать и провалился в снег. А вокруг воет,
кружит, холод жуткий. С трудом собрал парашют, утоптал
небольшую яму из снега, укрылся парашютом и затих. Всё,
от урагана вроде спрятался, а вот от мороза — нет. Я
чувствовал, как начинают коченеть мои руки и ноги, и в сон
понесло. «Только бы не уснуть, — бормотал я вслух, — если
усну, то замёрзну». Вот так и дождался рассвета. Пурга
стихла, а мороз, похоже, усилился. Выполз я из своего
укрытия и огляделся. Повезло мне, мужики, ох, как повезло,
видать, так богу было угодно. В паре сотен метров увидел
одинокий дом. Я туда. Захожу— никого, двери нараспашку,
не топлено, но печь есть. Я во двор — целый двор дров
сухих березовых.
Разжег я печь, согрел дом и сам согрелся, нашел там
одежонку кое-какую для зимы, сапоги тёплые да полушубок.
Великовато, правда, было, но зато тепло. Засунул свой
вальтер за пояс и отправился в лес, искать остальных. Да, и
65
лыжи, самое главное — лыжи. Охотничьи, широченные,
обтянуты шкурой лося, очень хорошая штука, лёгкие и
быстрые. Нашёл, помню, направление, сориентировался.
Долго лазил по лесу, аж до самого вечера. Всех нашел, и
мешки все нашел, только не все были живы. Гнус был живой
да женщина одна. Она ногу сломала, аж кость торчала, чуть
жива была. Сама просила, чтобы я её застрелил, ну я и
застрелил. А вот Гнус на дереве повис, так и висел, стонал,
запутался в стропах, как связанный висел. Увидал меня,
обрадовался. «Давай, — кричит, — снимай меня, я
приказываю». Как мне было приятно видеть, как эта мразь
сдыхает, я в него целую обойму выпустил. Потом раздел их
всех догола, собрал парашюты и всё сжёг. Так, голяком, и
оставил в лесу. Тайга их и схоронила. Через неделю я
вернулся туда — но даже и костей не нашел, и пепел от
костра ветром развеяло. Так вот я и освободил землю
русскую от нечисти фашистской, иначе много бы они бед
натворили, ох, много! Ведь задача-то какая была — найти в
тайге деревню староверов, их перебить, а под их видом жить,
базу для диверсантов держать. Места тут богатые, и золото,
и каменья имеются, всё тут есть. И нагадить есть где —
заводов-то вокруг вон сколько понастроили. Ну вот так вот и
остался в тайге один, к людям идти опасался, думал, что не
примут. Ошибался, мужики, ошибался.
Глава 4. Один в лесу
— Немцы нас хорошо продуктами снабдили, всякого
наложили: тушёнки много, крупы всякой. Да чего
перечислять-то, я на этих продуктах до тепла дожил, и
дальше жил бы, но захотелось мне как-то свежатинки.
Думал, зверька какого-то подстрелю, походить захотелось.
Ведь я всю зиму только и делал, что спал да ел, да радио
слушал иногда — и наше, и фашистское. Но в эфир — ни
звука, а то засекли бы сразу.
66
Нам как-то там говорили, что до нас в эти края
забрасывали уже группу, только она сгинула в тайге, знать,
тоже помёрзла. И не мудрено, да туда им и дорога. Так вот,
пошел я, значит, на охоту, взял свой карабин да патронов
десяток. Долго бродил и добыл все же птицу, глухаря или
тетерева, сейчас уже не помню. Помню, что радовался очень.
Ну, иду с добычей, приплясываю, можно сказать, только
слышу — под кореньями лиственницы кто-то скулит. Я туда.
И увидел картину... неприятную, даже и назвать-то не знаю,
как: лежит волчица дохлая, не один день лежит, уже с
душком, а рядом волчонок, тоже дохлый. Но еще один,
бедолага, — живой, и тычется волчице в брюхо. Сжалось
моё сердце, аж прослезился. Себя представил, оторванного
от матери, а вокруг смерть да тьма, и света белого не видать.
Взял я его, вот с тех пор мы и зажили. Вдвоём веселей как-то
стало, было о ком, в общем, заботиться. А это, мужики,
главное в нашей мужицкой жизни. Есть забота, есть мечта, а
если есть мечта, так и в жизни появляется смысл.
Игнат замолчал, встал, прошёлся, налил себе чаю,
который давно остыл, зачерпнул ложку мёда, съел и запил
чаем. Затем крякнул, как от выпитого стакана самогона, сел
за стол, провел рукой по бороде и продолжил:
— Не сразу я его начал баловать едой, наголодался
малец, боялся, как бы он не сдох. Так вот его и выходил. Рос
он быстро, смышленый: говорю «нельзя» — не трогает,
скажу «взять» — бросается, рычит. В общем, учил его, как
мог. Привыкли мы друг к другу, часто ходили на охоту,
помощником он мне стал отличным.
Игнат вновь замолчал, и через минуту, усмехнувшись,
продолжил:
— Сорок четвертый год шёл, дело к осени. Вот ведь
натура человеческая... Кружил я как-то рядом с деревней и
услышал запах, который забыть просто нельзя — так пахло
пирогами. Неделю ходил озадаченный, пирогов захотелось,
— Игнат вновь улыбнулся. — Пошли мы с Волком, так я его
67
и звал, в тайгу. Целый день искали какую-нибудь живность,
и к вечеру нам повезло. Подстрелил я лосёнка, ну, не совсем
маленького, а такого, уже бычка почти. Ну, куда, думаю,
столько одному-то, протухнет. И решил немного себе
оставить, а остальное обменять на пироги. А чтоб много
вопросов не задавали, притворялся глухим. И пошли мы
тогда с Волком к людям, мясо понесли. Дошли до околицы,
встали. Дело к вечеру, уже смеркалось. Стоим и думаем, как
подойти-то? Одичал я малость, сколько уж с людьми не
общался. А Волк-то вообще ощетинился, стоит, зубы скалит.
Но всё же я решился пойти к дому, откуда пирогами пахло.
Волк, конечно, не пошёл, так у края деревни и остался меня
ждать.
Дошёл, тихо в доме, темно. Постучал в окно. Смотрю —
занавеска отодвинулась, и в окне мордашка детская — то ли
мальчик, то ли девочка, не поймешь. Затем женщина
появилась. Я показываю, чтоб открыли, и через минуту
дверь распахнулась. «Тебе чего, мальчик?» — спросила она.
Я развязал мешок и показываю мясо, пытаюсь объяснить,
что на обмен, мол, на пироги. Долго мы с ней так
объяснялись, и она меня поняла. «Ладно, — говорит, —
завтра, моя очередь хлеб печь. Я поговорю с людьми.
Согласятся, давно у нас в чугунках мясо не варилось,
поменяем, приходи к обеду». Вот так, мужики, я к людям
вышел, и дело у меня появилось — мясом людей стал
снабжать, как удача улыбнется.
— А говорить-то не начал? — поинтересовался
Володька.
— Нет, так и мычал. Да на доске писал тому, кто читать
умел.
— А Волк-то тебя дождался у деревни? — не унимался
Володька.
— Да, конечно. Он еще издали меня заметил, как я иду,
и ко мне. Домой мы с ним вернулись, когда уже совсем
стемнело. И вот что ещё — книг я в этом доме много нашёл,
68
в основном, все по рудному делу. Читал я их запоем,
начитаюсь — и в тайгу, камни искать.
— Ну и как, находил чего? — не унимался Володька.
— Послушай, дружище, ну нельзя же так перебивать
человека, — проговорил Никитич.
— Да нет, ничего, всё нормально. Просто рассказчик из
меня неважный, надо бы по порядку, а я как получится. Ну
ладно, это не важно, главное — понятно.
Игнат замолчал. Никитич посмотрел на часы, было три
часа утра. Зорька отполыхала, уступая место солнышку,
которое поднималось над макушками деревьев, бросая свои
лучи на зеркальную гладь озера.
— Глянь-ка, Никитич, красота-то какая!
— Да, — протянул Никитич, — смотреть и не
насмотреться.
Они вышли из-за стола и, повернувшись лицом к
восходу, замолчали. Так и стояли минут пять.
— Ну что, пожалуй, дальнейший рассказ оставим на
завтра.
— Не на завтра, а на сегодня. Пока Игнат всё не
расскажет, не уедем отсюда, — проговорил Никитич, — а
пока, может, покемарим немного да на рыбалку?
— Вы идите, мужики, поспите, а я немного посижу ещё
да на пасеку пойду.
— Нет, Игнат, давай всё по порядку. Мы спать, и ты с
нами. Видишь, как сегодня хорошо посидели? Это потому
что отдохнули.
— Ну ладно, ладно, все так все.
Игнат и гости ушли в дом, захлопнули дверь, разлеглись
на лежанках и очень быстро уснули. Но не прошло и часа,
как их разбудил рык дикого зверя и звон посуды, что
оставили с ночи на столе.
— Кто это? — закричал Володька. Вскочил с с лежанки,
бросился к двери, сходу её открыл и еще быстрей захлопнул.
69
— Хорошо, что дверь открывается наружу, а то пустил
бы гостя нежданного, — заметил Игнат. — Так, мужики,
сейчас косолапый побуянит и уйдёт. На пасеку, наверное,
ходил, лохматый. Только сейчас ему до ульев не добраться, я
там колючкой так все обмотал, что и мышь не проскользнет.
— А что, Игнат, наведывался туда косолапый?
— Да, — протянул Игнат, — не раз нарушал он мне
хозяйство, вернее, нам с отцом. Вот отец колючку откуда -то
привёз, я и потрудился.
— Что, именно этот медведь, что ли? — уточнил
Володька.
— Да нет, конечно, — с улыбкой ответил Игнат, — тут
их много бродит. Так что вот, изначально забыл вас
предупредить: вы тут осторожнее с ними, не бегайте от них,
особенно, если с медвежатами медведица, очень опасно.
— Ну что, друг мой Володька, мне как-то расхотелось
идти на рыбалку.
Игнат посмотрел на друзей.
— Ну ладно, — протянул он. — дам вам берданку,
стреляйте вверх, отпугнёте.
— Ну, с оружием, конечно, интереснее, чем так вот, с
кулаками.
— Твоими особенно, — заметил Никитич, — только
чесаться твоими кулаками.
— Да ладно, — протянул Володька, — боксёр нашелся.
— А что, не так, что ли? Напомни, как я в институте за
тебя заступался?
Володька смутился:
— Ну было как-то разок. А я что, тебе не помогал, что
ли?
— Ну, было разок, — так же протянул Никитич, и друзья
рассмеялись.
— Ну а всё-таки, кроме смеха, Игнат, может медведь
подойти?
70
— Да может, конечно. Но скорее ради любопытства, чем
для того, чтобы покушать вами. Сейчас зверь сытый.
— Ну и слава богу, — заключил Володька.
Игнат ушел в дом и принес берданку, несколько
патронов и передал друзьям:
— Ну, вот вам самооборона, идите рыбачьте, а я на
пасеку. К обеду буду.
Игнат ушёл, друзья остались одни.
— Ну что, бери удочку и пошли на озеро.
Слегка перекусив, они отправились на рыбалку.
— Ты смотри, Никитич, ни ветринки. Не озеро, а
зеркало. А рыбёшка-то как играет!
На глади озера то там, то тут появлялись круги,
разбегались по воде и медленно исчезали. Друзья
осмотрелись.
— Ну что, вроде тихо. Порыбачим, что ли?
— Это можно.
Размотав удилище, Володька закинул в озеро.
— На что закинул? — поинтересовался Никитич.
— На хлеб, на что же ещё. Как будто нам кто-то
червяков накопал.
— Да рыбы бы ещё наловил, — добавил Никитич, — и
поджарил бы.
— И уху к обеду сварил, да спать после обеда
уложил, — начал перечислять Володька.
— Во-во, ты молодец, знаешь, чего хочешь.
— А ты бы отказался? — спросил Володька и посмотрел
в глаза другу.
— Нет, конечно, я с тобой в этом согласился бы, но... —
Никитич поднял глаза к небу и замолчал.
— Ладно, можешь не продолжать, — у Володьки
клюнуло, и ему удалось подсечь плотвичку. — Ну всё,
Никитич, иди отсюда, а то всю рыбу распугаешь.
Никитич отошел довольно далеко в сторону и закинул
спиннинг.
71
— Неудачно, — пробормотал он.
Закинул ещё раз, и вновь неудача. Он отошёл ещё в
сторону, и тут ему повезло, на его блесне извивался щурёнок
значительных размеров. Никитич закинул ещё и ещё, и так
поймал несколько щурят. Увлекшись рыбалкой, он совсем
забыл про осторожность, но вдруг почувствовал чей-то
взгляд. Никитич оглянулся: за его спиной, метрах в
двадцати, стоял тот самый медведь, что разбойничал у их
домика.
— Сюрприз, — еле слышно произнёс Никитич и
посмотрел по сторонам. Володька с берданкой остался за
кустами и не мог его видеть.
— Ещё один сюрприз, — так же тихо произнес Никитич.
Медведь и человек вот уже несколько минут смотрели
друг на друга.
— А может, ты рыбы хочешь? — негромко произнес
Никитич, взял щурёнка и бросил медведю.
Тот проглотил рыбу за секунду и вновь смотрел на
Никитича. Рыбак ещё бросил рыбину, медведь с аппетитом
проглотил и её. Так он скормил зверю весь свой улов.
Никитич развёл руками:
— Ну всё, больше нет, приходи завтра.
Медведь минуту ещё постоял, потом развернулся и
ушёл. Никитич с облегчением вздохнул и произнёс:
— Кому расскажешь — не поверят.
Он вновь забросил блесну в воду, и бросал ещё
насколько раз, но так и не поймав больше ничего, вернулся к
другу. Посмотрев на его улов, произнес:
— Ну что, и жарёха, и уха. Молодец, друг.
— А ты вот, Никитич, вижу, не молодец.
— Ты это, Володька, только не смейся. Я сейчас
расскажу, как было дело. В общем, я поймал штук пять, нет,
шесть щурят.
— Может, семь? — улыбнулся Володька.
72
— Нет, шесть. И чувствую, что на меня кто-то сзади
смотрит. Оглянулся — медведь, метров двадцать до меня. А
ты за кустами.
Володькины губы растянулись в улыбке:
— Ну-ну, давай дальше.
— Так вот. Ты меня не видишь, не поможешь. Я беру
щуку и бросаю медведю. Он её проглотил и опять смотрит
на меня. Ну вот так я всю рыбу и скормил, а потом говорю:
«Ну всё, больше нету, приходи завтра». Он развернулся и
ушёл.
— А спасибо? — рассмеялся Володька. — Спасибо-то
хоть сказал?
— Вот я и говорю, что не поверит никто, даже ты, самый
главный болтун.
— Ох, парень, ты выдумываешь, а я болтун.
— Ну хорошо, раз мне не веришь — завтра вместе туда
пойдём.
— Нет уж, Никитич, уволь. Я лучше тут плотвичку
половлю, — ответил Володька и нагнулся, чтобы поднять
ведро с рыбой. — Никитич, где берданка?
— Вон, в кустах, — ткнул Никитич пальцем в кусты и
замер — около кустов, где лежало ружьё, стояли два
медведя, скорее, медвежата, но самостоятельные, без
медведицы. — Ну, что я говорил?
— Что ты говорил?
— Про медведя.
Друзья стояли в оцепенении.
— Ну что, давай корми, ты же медвежий кормилец.
— Ты знаешь, друг Володька, давай потом посмеёмся,
когда дома будем.
Никитич достал из ведра рыбёшку и бросил медведям.
Потом достал ещё и опять бросил медведям. Аппетит у них
был отменный, и ведро быстро опустело.
— Ну всё, больше нет, — развел руками Никитич.
А Володька добавил:
73
— Завтра к нему приходите.
Медведи ещё постояли и, увидев, что больше угощения
нет, развернулись и скрылись в кустах.
— Ну что, теперь поверил? — закричал Никитич.
— Да, теперь поверил. Надо будет Игнату рассказать.
Завтра на озере точно делать будет нечего, если только
медведей покормить, — с улыбкой произнес Володька.
— Ты это, иди ополоснись, пустил, наверное, в
трусишки?
— Тебе тоже не мешало бы. Я-то один, а ты два, —
подчеркнул Володька.
Друзья к домику с рыбалки вернулись без рыбы, сели за
стол и какое-то время молчали.
— А что? В общем, что ни делается — всё к лучшему.
Надоела уже эта рыба каждый день. Пару дней можно и
тушёночкой попитаться, — вдохновенно произнёс Володька.
— А ты что, завтра на рыбалку не пойдёшь, что ли?
— Что, каждый день, что ли? — и друзья громко
рассмеялись.
Обед был приготовлен вовремя: суп из тушёнки,
гречневая каша с тушёнкой и компот из лесных зелёных
яблок — такой кислый, что и сахар не помогал, но полезный.
— А где уха? — удивился Игнат, когда вернулся.
Друзья ему рассказали о случившемся.
— С огоньком поиграли вы, ребятки. Рыбёшка вас
спасла. Медведи молодые, глупые, вы на их территорию
вошли. Так что к озеру пока не ходите, они сейчас туда
каждый день будут наведываться. А через пару дней я
освобожусь, мы их и прогоним. Так-то вот, мужики, тут свои
законы.
Друзья молчали.
— Ну что, за стол да по напёрсточку? Так любил
говорить мой отец. Отец, который признал меня своим
74
сыном. Вечерком сядем за ужин, я и продолжу свою
историю.
После обеда Игнат и его гости сидели за столом,
понемногу пили самогон, который кончался на глазах. Они
немного захмелели.
— Никитич, а самогон-то кончается, зараза. Как
всегда — думаешь, что хватит, а он, зараза, кончается.
— Это, Володька, его свойство такое — кончаться.
Ничего не поделаешь. Заменим коньячком, — ответил
Никитич и, сделав небольшую паузу, добавил: — Потом.
Или завтра, понял?
— Понял. Давай чайку, покрепче да погорячей.
Игнат выпил стопочку и больше не стал.
Тем временем день заканчивался. Солнце покатилось к
закату и вскоре скрылось за деревьями, разлившись по небу
малиновый вином. Посмотрев на закат, Володька произнёс:
— Ну, в общем, завтра опять жарко будет. Видишь, закат
какой? Верная примета.
— Ну что, Игнат, твой выход, — посмотрев в глаза
пасечнику, произнёс Никита.
— Ну что, мой, значит, мой.
Игнат поднялся и ушёл в дом, потом вернулся с
керосиновой лампой, поставил её на стол:
— Пока зажигать не будем, вот когда совсем стемнеет,
тогда и зажжём.
Игнат налил в кружку чай, черпанул ложку мёда, съел,
запил чаем и продолжил:
— Я вот про Волка хочу рассказать. Умный был
зверюга, во многом мне помогал. От весны до осени я,
собственно, и не заметил, как лето пролетело. Подрос мой
питомец, а когда облинял, совсем красавец стал, просто
огромный. Там, в лагерях немецких, я овчарок таких не
видел. Ну, были, конечно, серьёзные псы, но таких, как мой
Волк, не было. Я не раз думал: «Тебя бы туда, друг мой
серый, всю эту фашистскую нечисть перегрыз бы», и
75
говорил это вслух, почёсывая его за ухом. А он смотрел мне
в глаза, и я думал, что он меня понимает. К осени и дичь
появилась, так что охота стала поудачнее. Подружился я с
людьми, зовут меня, порой прям не отпускают. «Чего ты там,
в лесу, один-то? Зима, — говорят, — у нас тут лютая,
сгинешь один». А я, мужики, боялся, вот чувствовал, что не
надо, и уходил. И правильно делал.
Когда собрали урожай с полей, прискакали в деревню
комиссары — посмотреть, как тут да что. И кто-то нашёлся
добренький, сказал, что ходит тут немой парнишка, мясо
меняет на хлеб да на одежонку какую-то. Ну и всё, начались
облавы. Хорошо хоть до дома, где я жил, не дошли,
далековато. Но строго-настрого деревенским наказали: как
появится немой, чтоб сразу доложили. Ну, на этом и все. А
деревенские бабы нашли ту болтушку и наказали как-то посвоему. Это мне та женщина сказала, кому мясо носил, ну, а
она уж там сама делила, кому сколько. И всё, мужики, ни
одного лишнего словечка из деревни больше не вылетело.
Так-то вот, бабий cуд — жёсткий суд, а уж если касательно
детей, то и говорить не буду.
Дальше всё шло как по маслу. Попрятали, конечно,
деревенские продуктов, и что греха таить — со своих
огородов у них почти всё осталось, так что к зиме деревня
была готова. И меня не обидели, заполнил и я свой погребок.
Слушал каждый вечер радио и понимал, что Гитлеру конец и
войне конец. Меня это и радовало, и пугало. Пугало, потому
что намекали нам, что если Германия и проиграет, то война
на этом не закончится, для этого нас и готовили, чтобы
продолжить. Я хоть и мал был, но понимал, что всё равно
явится сюда когда-нибудь кто-то. Вот я и ждал их, чтоб
встретить да и закопать тут. В противном случае мне конец,
а жить мне, мужики, тогда ох как захотелось. Мечта у меня
появилась — попасть в места, где имение наше было. Мать
мне, помню, часто о нем говорила. Да и её, бедную, найти
бы. Вот оно счастье-то было бы. Про отца я не думал. Знал,
76
что не смирится он с советской властью, а значит, будет до
смерти воевать, вот я и старался о нём не думать.
— А ты любил его, а, Игнат? — перебил рассказчика
Володька.
— Как не любить? Любил, конечно, но за ним не пошёл
бы. Понял я тут, в деревне, что такое русский человек: сам
не съест, а голодного накормит.
— Но ведь ты только что говорил, что какая-то баба о
тебе поведала комиссарам.
Игнат помолчал, потом тяжело вздохнув, произнёс:
— В семье не без урода.
— Это точно, — поддержал его Никитич.
Начало смеркаться, день плавно затухал, на небе
появились первые звёзды.
— Так, мужики, давайте-ка огонь в печи разожжём да
чаёк согреем.
— Вот это дело, — сказал Никитич, поднялся и
направился к печи, на которой стоял медный подкопчённый
чайник.
Сухие дрова затрещали в печи, излучая жар из открытой
дверцы. Даже тут, под вечерним небом, ощущался уют от
огня. Игнат зажёг лампу, и стало совсем хорошо и уютно:
над головой звёзды, а по бокам чёрная мгла ночи, и нет ни
страха, ни волнения.
Вскоре чайник закипел, крышка запрыгала, издавая
глухие металлические звуки.
— Ну что, чайник на стол? — предложил Володька.
— Нет, пусть там стоит, разлей -ка вот лучше по
кружкам, попьём с медком да поговорим ладком.
Выпив свой чай, Игнат вновь заговорил:
— На чём мы остановились?
— На доброте русской, так вроде.
— Да, и ещё раз скажу — есть в русском человеке то,
чего нет в других. Это его доброта. Всем готов помогать,
даже тому, кому и не надо бы, поэтому и лезут к нам со всех
77
щелей, как тараканы. Нравится им земля наша просторами да
богатствами, что в ней скрыты, да только не дано им, этим
чёрным сердцам с грязными руками, захапать все это добро.
Я так вот думаю, мужики.
Игнат замолчал. Слова, что он говорил, звучали с какойто гордостью и силой. «Прав ты, Игнат, прав», — рассуждал
про себя Никитич.
— Ну да ладно, — после небольшой паузы произнёс
Игнат. — Так вот, значит. Приближается зима, одёжкой меня
деревенские снабдили, дров в дровнике было столько, что
ещё на две зимы хватит, ну а мясо надо было в лесу
добывать. Вот мы с Волком и старались. Старательно
старались, и нарвался я как-то на шатуна. Что-то помешало
косолапому, не залёг в спячку и бродил по лесу, да на меня и
вышел. Я не успел отреагировать, он меня настиг в два
прыжка и лапой сбил с ног. Хорошо, что на мне тулупчик
овчинный был, как-то не удалось ему сразу прокусить, а вот
рвал по полной. — Игнат вновь замолчал, вздохнул и
продолжил: — Что я тогда мог? Свернулся калачиком, затих,
голову спрятал, чтоб когтями не порвал, так и терпел какоето время. Вдруг слышу — медведь дико заревел и отпустил
меня. Я в этот момент успел подняться и карабин схватить.
Оказалось, это мой Волк треплет косолапого — схватит,
вырвет клок и отскочит. Проворный оказался мой Волк, пока
он медведя трепал, я успел выстрелить, и сразу наповал. Так
вот спас мою грешную детскую душонку мой Волк.
Я потом долго отлёживался после такой вот
профилактики, но спасибо фашистам — снабдили они нас
разными лекарствами, да и там учили, что, чего, да от чего.
Так вот сам себя и вылечил, а скорее, организм мой молодой
себя вылечил. Очухался я, да и опять на охоту, теперь уж без
приключений. Ещё раз скажу — если бы не Волк,
трудновато бы мне пришлось. Пустыми никогда не
возвращались. Умело он выводил на меня и сохатого, и
зайца крикуна. Я их редко бил. Было как-то — выскочил
78
заяц на меня, ну, такой красавчик! И не от меня, а ко мне. Я
сразу-то и не понял, он подбежал, метра три осталось, и
встал, смотрит прям в глаза мне и трясётся. Я вижу — за ним
мой Волк. Я, конечно, скомандовал — нельзя, мол, стой, фу!
Прям заорал на Волка. Он тоже встал, а заяц тем временем
прыг-прыг и упрыгал. Подошёл ко мне тогда Волк, с такой
обидой посмотрел мне в глаза... Ну, в общем, мужики, это
надо было видеть. Пустые мы тогда пришли домой, — Игнат
на секунду задумался: — Хотя нет, птицу я тогда добыл, то
ли глухаря, то ли тетерева, сейчас уже и не помню. В общем,
какую-то птаху. Не понёс я её в свой дом, целиком сварил и
почти всю Волку скормил, а себе бульон да крылышко. Вот
как бывает.
— А зачем варил-то? — поинтересовался Володька.
— Так я его никогда сырым мясом-то и не кормил. А подругому никак, не дождёшься от него тогда помощи в охоте.
Так мне наставник мой говорил, когда про охоту
рассказывал. Научил, значит, — после небольшой паузы
добавил Игнат. — Близился праздник Рождества, Новый год
или наоборот, сначала Новый год, потом Рождество. Добыл я
к этим праздникам сохатого — бык огромный, как гора.
Долго он меня водил по тайге, и всё вокруг этой деревни, как
по заказу, будто бы кто-то его подослал. Только к ночи я его
достал, сел на него, он ещё тёплый. Сижу и думаю, булки
грею, что с ним делать, одному не справиться, не дотащу.
Решил так: освежевал его, разрубил, куски по деревьям
развесил и пошёл за народом.
Вот тогда я впервые остался у людей, но всю
оставшуюся ночь не спал, думал о Волке, а он, бедолага, так
и ждал меня на том самом месте, где я лося освежевал. Как
увидел, что я иду, рванул ко мне — и на плечи, с ног сбил,
всю морду, помню, мне тогда языком умыл. Вот такая,
мужики, любовь у меня с ним была.
Зима лютовала, начались морозы. Я никуда не выходил
из дома, спасали фашистские консервы да каши, да и так
79
было чего похамкать. Только вот Волку тяжеловато
пришлось, мяса ему не хватало, никак он к этим кашам не
мог привыкнуть. Иногда уходил он в тайгу, но как-то быстро
возвращался и залегал в сараюшке: зароется в сено и лежит,
пока не позовёшь. А я книгами увлёкся, все перечитал почти,
особенно мне нравились про рудные дела. Многому я от них
научился, не зря, значит, читал.
Хоть и говорят, что зима длинная, но и она подходила к
концу. Солнце заметно пригревало, тайга оживала. Выйдешь
утром на крыльцо, вдохнёшь полной грудью, и жить охота.
Такая вот тут, мужики, природа. Как раз в это самое время
приключился у меня ещё один случай, да такой, что заставил
меня всерьёз задуматься о безопасности.
Снега в тайге все меньше становилось, птичий гомон не
утихал с зорьки да зорьки, и Волк мой тоже какой-то
беспокойный стал. Убежит в тайгу, и день-два его нет, а
потом и вовсе пропал. Решил я походить, поискать его,
выбрал денёк поярче да потеплее, взял свой маузер, патроны
по карманам рассовал, и пошёл. Долго ходил, аж, помнится,
до вечера, и тут — вот оно, чего и не ждал. «Эй, малец! —
услышал я грубый мужской голос. — Остановись, спросить
хочу».
Я остановился и по кустам зыркаю, маузер свой с плеча
снял, передёрнул и стою. И тут из кустов выходит мужик с
бородой — здоровый, как медведь, телогреечка на нем
новенькая, сапожки такие, что, наверное, только генералы
носят. Подходит ко мне и говорит: «З дорово, малец. Что по
тайге один бродишь?»
«А больше и нет никого, один я, мать и дед погибли,
убили их, один я. Вот и брожу тут». Он осмотрел меня, на
маузер мой пристально так посмотрел и, прямо глядя мне в
глаза, грохнул своим басом: «Мне, малец, к Гну су надо,
проводишь?» И тут я понял, кто это и откуда. И жутко мне
стало.
80
«Давай, малец, веди. Что-то молчит Гнус, пьянствует,
наверно, и не до дел ему». Я молча двинулся в обратную
сторону, ближе к дому. Я шёл впереди, он сзади. В голове
сразу мелькнуло — если не я его, то он меня точно прибьёт.
Так вот и иду, не оглядываясь, и вдруг слышу — в кустах
что-то зашевелилось и показалась морда Волка. «Волк! Волк,
ко мне», — закричал я и обернулся. Встал этот медведь в
новой телогрейке, а волк из кустов — и мне на плечи и вот
опять меня облизывать! «Ну, ты, малец, напугал меня
волком-то, я ведь впервые вижу живого волка. Давай,
вставай, двигаем дальше», — и вышел вперёд. Тут я
словчился и стрельнул ему прямо в затылок, сразу наповал.
Снял с него мешок тяжёлый, чем-то набитый. Потом раздел
его догола, одежду всю сжёг до пепла и по ветру развеял, и
ушёл, оставив его валяться. Думаю, через пару дней вернусь,
проверю. И пришёл, а тут и волосинки с его лохматой башки
не осталось. Ну, я немного успокоился.
Игнат замолчал, взял в руки кружку с остывшим чаем,
заглянул в неё и поставил на стол. Друзья тоже молчали,
понимая, что он собирается с мыслями и скоро продолжит
свой рассказ.
— Да, забыл поведать вам, как Рождество да Новый год
справили. Конечно, ничего особенно, но праздник
чувствовался, особенно у детворы деревенской. Женщины
пельменей наделали из лосятины. Я, по-моему, вкуснее
ничего больше и не ел. Как мне хотелось, мужики, если бы
вы знали, из мешков этих фашистских шоколад детям
принести! Я даже на минуту представил, как они бы
радовались, но не решился и правильно сделал, конец бы
пришёл моей тайне.
Игнат вновь замолчал. Зорька разгоралась, но ночь ещё
не хотела уходить и цеплялась длинными тенями за ели да
сосны. Мы переглянулись с Володькой.
— Ну что, Игнат, пожалуй, надо оставить немного на
потом, — предложил Володька.
81
— А что, правда, — Игнат резко поднялся, вышел из-за
стола и, не оглядываясь, скрылся в доме, на прощание
крикнув: — Поспим да поработаем.
Мы вновь переглянулись, не понимая, что он имел в
виду.
— Ну что, друг мой Володька, пойдём. И ты немного
похрапишь, мышей хоть из дома прогонишь.
— Вот ты, Никитич! Язык твой колючка... А ты будто не
храпишь?
— Да ладно, вместе мышей погоняем.
— И всё равно мне больше досталось, — с наигранной
обидой произнёс Володька.
Мужики разошлись по своим лежанкам и дружно
захрапели, а когда проснулись, Игната уже не было, лишь
записка на столе: «После обеда сходим в тайгу, я вам схрон
покажу. Отдыхайте». Записка друзей заинтриговала.
— Ну что, Никитич, будем любоваться фашистскими
вещами. Интересно, а?
— А почему бы и нет, если человек поверил нам и
открывается до конца? Почему бы его не уважить?
— Уважить -то можно, да только вот как бы на нас с
тобой стрелки не сошлись.
— Я так не думаю, мой друг Володька. У него, похоже,
что-то другое в голове. Он изливает нам свою душу, ты
заметил? Знаешь, Володька, — Никитич на секунду
задумался, — тяжело, видимо, ему носить этот груз в себе,
вот мы ему под руку и попались.
— И что дальше? — с удивлением спросил Володька и
сам же продолжил: — Грохнет нас, чтобы дальше не унесли.
А может, наоборот, чтобы мы рассказали, что жил такой
мальчик, который внёс свой вклад в нашу общую победу, и
который не допустил гибели гражданских людей. Вот как ты
думаешь?
— Кто знает, Никитич, может быть. Надо будет задать
ему этот вопрос.
82
— Обязательно спросим, Володька, обязательно. Иначе
нельзя. Если скажет, что не надо разносить, — будем
молчать. Ты как? — Никитич внимательно посмотрел в глаза
своего друга.
— Ну что ты зенки-то на меня таращишь? —
возмущённо произнёс Володька. — Ты, значит, могила, а я
ветер в поле? Я, между прочим, вторая могила. Так что,
Никитич, не в детском саду, и давай к этой теме больше не
возвращаться.
Володька замолчал, Никитич протянул руку другу.
— Я знал, что ты вторая могила, — произнёс он с
улыбкой, и друзья пожали друг другу руки.
— Ну что, время обед обедать
— Чтоб его обедать, надо сначала приготовить, так что
вперёд!
Пока друзья спали, Игнат наловил плотвичек, почистил
и оставил на столе, где их и нашли друзья. Они принялись за
готовку, и вскоре на печи закипел котелок, в коем готовилась
ароматная уха.
— Ну, что, Володька, стучи в набат, обед готов.
Надеюсь, Игнат услышит.
Но стучать не пришлось — Игнат сам вышел на поляну
и направился к домику:
— Чую запах ухи. Вкусно, наверное?
— Так ведь ерунду не готовим. Просим за стол!
Обед прошёл в молчании. Друзья ждали, что им
предложит Игнат. А он, закончив с обедом, произнёс:
— Ну что, читали мою записку?
— Конечно, читали, так что ждём дальнейших действий.
— Решил я, мужики, всё вам до конца открыть, раз уж
начал. И надеюсь, подскажете мне, что делать дальше и как
жить. Вы люди городские, современные, так сказать,
понимаете, что и как, а я человек тайги, да ещё с таким
прошлым. Так что сомнение во мне сидит где -то глубоко,
вот так, — Игнат замолчал, встал из-за стола и, протянув
83
руки к солнцу, громко произнёс: — Вот у него спрашивал,
как мне быть, а он промолчал. Только резанул мне по глазам
своими лучами — и молчок. Жду и надеюсь, что вы мне чтото посоветуете. Старость-то — вот она, за спиной. Подохну
где-нибудь в тайге, да сожрут меня дикие звери. А мне,
мужики, к людям захотелось.
— Да и шёл бы, чего в тайге сидел? — произнёс
Володька.
Игнат на то ничего не ответил, лишь пожал плечами и
сказал:
— Маленько отдохнём да пойдем, я покажу вам, что у
меня есть.
— Как скажешь, Игнат. Ты хозяин положения.
Мужики вошли в дом и разлеглись по своим лежанкам.
Но друзьям не спалось, они молча лежали и думали, каждый
о своём, лишь Игнат рвал тишину своим храпом. Прошёл
час, прежде чем он проснулся, резко поднялся и почти
прокричал:
— Ну что, гости дорогие, пойдёмте! Я вам покажу свои
закрома.
Все трое быстро собрались, и уже через полчаса шли по
тайге, переползая через буреломы и завалы. Володька шёл и
шёпотом ругался:
— Зачем я пошёл? Мне вот это надо? Место гиблое, гнус
просто сжирает заживо.
Никитич тоже шёл и пыхтел, но виду не подавал. Спустя
три часа Игнат скомандовал:
— Всё, други, пришли. Тут всё, — Игнат подошёл к
бугорку и ткнул ногой. — Сейчас отдохнём и вскроем.
Рубашки от пота прилипли к телу, но раздеваться —
значило бы отдать себя на съедение таежным кровососам.
— Игнат, откуда тут богатство такое?
— Какое? — удивился Игнат.
— Да вот это, — хлопнув себя по щеке, произнёс
Володька.
84
— Хочешь жить в тайге — прими это за обыденность,
потому что от этого зверя никуда не спрячешься.
— Никитич, ты вроде брал что-то от комаров? Дай
помазать.
— Точно, ведь что -то есть.
Никитич пошевырялся в мешке и достал флакон с
липкой жидкостью. Они намазали открытые места, и вроде
как бы успокоились, но минут через десять атаки кровососов
возобновились.
— Нет, бессмысленно чем-то мазаться, давайте лучше
займёмся тем, зачем сюда пришли.
Втроём они быстро вскрыли схрон, и взору
путешественников открылась тайна Игната: карабины,
ящики с патронами, консервы, шоколад и ещё много чего, а
ещё мешок того самого бугая, которого убил Игнат.
— Послушай, Игнат, вот этот мешок — того самого
шпиона?
— Да, его, будь он неладен.
— Так ты что, его так и не смотрел?
— Смотрел, как не смотреть.
— И что там было? — с интересом расспрашивал
Володька.
— Что там было? — повторил вопрос Игнат, и сам же на
него ответил: — В основном, деньги, много денег. Они нам с
отцом очень помогли. Мы их тратили потихонечку,
помаленьку, чтобы не вызвать подозрения, и жили сытно и в
достатке. Так вот. А больше там ничего ценного и не было.
Были ещё бумаги кое-какие, вроде как инструкции, я потом
отцу показывал — он отмахнулся, даже смотреть не стал, так
я все сюда и снёс. Ну, про отца это отдельная история,
сегодня поведаю, когда придём. А теперь прошу совета, как
мне вот с этим добром поступить? Тут озеро есть недалеко.
Утопить в нем все это, или властям сдать?
— Ой, нет, только не властям. Нас тогда всех затаскают,
покоя не дадут, а тебя, Игнат, — Володька задумался, —
85
тебя просто сожрут. Так что мое предложение — утопить всё
в озере, пусть там догнивает.
— Да-а-а, — протянул Никитич, — задача. В принципе,
я с Володькой согласен. Если, Игнат, тебе это добро не
жалко, то надо утопить.
— Вот за этим я вас сюда и позвал, чтоб никто не нашёл
все это, откуда смертью пахнет. Тогда за дело.
Схрон быстро опустел, как будто тут ничего и не было.
После всей этой работы Игнат облегчённо вздохнул и
произнёс:
— Ну а то, что вальтер, карабинчик, припрятал, так это
пусть. Все же вальтер мне не раз жизнь спас.
— Понятно, — протянул Володька, — это, в общем-то,
дело твоё, Игнат, так что мы ничего не слышали и не видели.
Верно, Никитич?
— Да, Игнат, не сомневайся, живи спокойно.
— Что это вы так заговорили? Как будто расстаёмся.
— Да нет, ты нам не всё ещё рассказал, так что поживем
ещё. Да и самогон пока остался. Не везти же его назад.
Верно, друг мой, Володька?
— Вот про самогон, Никитич, ты верно подметил, его
допить просто необходимо.
Игнат смотрел на друзей с удивлением. Он не очень
понимал их юмор и в словесные перепалки не
вмешивался — сдерживался и молчал. Вот и теперь молча
выслушал, пожал плечами, и компания двинулась назад, к
своему зимовью из этого таёжного ада с комарами,
сыростью и буреломами.
Обратный путь всегда быстрее. Уже к вечеру они были
на месте, разожгли печь, приготовили ужин и сели за стол,
разлили самогон по кружкам.
— Ну что, мужики, за успешно сделанное дело! —
подняв кружку, произнёс тост Володька.
— Давай, дружище, давай, — поддержал его Никитич.
86
Игнат тоже выпил. Закусили жареной рыбой и
картошкой, потом пили чай с мёдом. В общем, ужин удался.
— Как вы на это смотрите, а, мужики? — с улыбкой
проговорил Володька.
— Всё отлично, друг, и даже лучше. Кстати, теперь
слово Игнату. Давай, Игнат, мы хотим услышать всё. До
самого того момента, как ты нас встретил. И даже до того,
как нас сюда привёл.
— Точно так, — подхватил Володька.
— Ну что ж, я готов сказать вам всю свою жизнь, потому
как и мой вклад есть в победу над этой фашистской грязью.
Как же, мужики, я их тогда, мальцом, ненавидел. Сколько во
мне было злости и ненависти! Но и и к властям, то есть, вы
понимаете, о ком я, доверия не было.
— Ты, Игнат, рассказывай обо всём, что тебя тянет,
может, полегчает.
Игнат налил себе чай, черпанул ложку мёда, съел и
запил чаем. Подумал и продолжил:
— Я закончил, как я помню, на том, что сумел
уничтожить шпиона, что послали на мои или наши поиски с
той стороны. А ведь к этому времени войне-то подходил
конец. Если мне память не изменяет, был конец апреля.
Весна просто ворвалась в тайгу, все оживало и цвело. И волк
мой тоже, мужики, ожил. Пропал мой друг как-то внезапно.
Охотились мы с ним на болоте, уток били. Из карабина както неудобно по уткам, попадёшь — только пол-утки до
земли и долетало. Бабы деревенские мне дробовик откуда-то
раздобыли. Ну, патроны сам приловчился заряжать, и пошло
дело. Так вот. Плюхали мы как -то с Волком по болоту, да все
впустую. Может, поздновато или, наоборот, рано пришли,
только ни уток, ни другой никакой птицы не видно. Смотрю,
Волк мой задёргался, и прыг в кусты! И всё, исчез. День нет,
два нет, в общем, пропал. Я один вернулся к дому, тоска
меня взяла страшная, хоть волком вой. Я бы и выл, если бы
умел. Пришёл тогда в деревню пустой, разбитый, а мне и
87
говорят — все, немой, война-то кончилась! Ну, я тут и
заговорил. То ли с испугу, то ли от радости, да бойко так.
Все от неожиданности замерли, а одна баба тихо проронила:
«Слышите? Охотник-то наш немой заговорил! Знать, и его
победа над фашистами вылечила». Я смотрю, а у неё слезы
из глаз текут. Я и сам тогда чуть было не расплакался. И
тревожно мне стало на душе, не знаю, почему.
Накормили меня тогда в деревне, и я сразу же ушёл. Ну,
дальше сплошные тревоги, ожидания чего-то непонятного...
В общем, жил сам не свой почти всё лето. А ближе к осени
вышел я как-то рано утром из дома, вруг вижу — у дверей
мой Волк и пятеро щенков вокруг него. Осмотрелся, а
вдалеке на бугре — волчица. Вот это была радость так
радость! Только напрасно я радовался: увела волчица своё
семейство от меня, ну и Волка, конечно. Недаром пословицато звучит: сколько волка не корми, он всё равно в лес
смотрит. И всё, больше я его не видел.
Игнат замолчал, вышел из-за стола, немного прошёлся,
посмотрел на звёзды. Ночь уже вошла в свои права. Он зажёг
лампу. До этого наше застолье немного освещали только
тлевшие в печи угли, а когда разожгли лампу — совсем
стало хорошо. Игнат подбросил в печь несколько поленьев,
взял с печи чайник, разлил по кружкам и вновь занял своё
место.
Глава 5 Он назвал себя отцом, а меня — своим
сыном.
И так вот я остался совсем один, но недолго. Вскоре
случилось событие, которое перевернуло мою жизнь с ног на
голову. Было начало сентября, тайга преобразилась,
готовилась встретить осень. Не люблю я эту пору, когда
дожди, сырость, грязь. Совсем не люблю, и даже краски
осенние меня не радуют. Хотя, надо признать, что бывают
такие дни, когда выйдешь на какой-нибудь высокий холм,
посмотришь на тайгу — и не верится, что это всё вокруг
88
тебя, что вся эта красота рядом с тобой, и залюбуешься.
Жёлтые, огненно-красные, зелёные, розовые — все цвета
радуги, всё есть. Ну, в общем, красиво.
— Знакомо нам это, Игнат. Не только тайга такой
бывает, но наши леса тоже. Вот есть у нас на Волге липовая
роща. Ты когда-нибудь ходил по золоту, и сыпалось тебе на
голову золото? Так вот, эта липовая роща — удивительное
творение природы.
— Вот я и говорю, что бывают такие дни, но больше
дожди да грязь.
— Ну ладно, мы не договорились, — с улыбкой
произнёс Никитич.
А Игнат продолжал:
— В один из таких непогожих дней я проснулся рано,
затопил печь, поставил на неё вот этот самый чайник, и
опять лёг в кровать. А за окном воет-завывает непогода,
дождь косой, сильный, в окно стучит, а мне в доме тепло,
уютно и сухо. Чайничек на печи журчит... Не помню,
сколько я тогда пролежал, только слышу — в сенях кто-то
топчется. Я руку под подушку — и за вальтер. Подумал
тогда, что опять они ко мне «гостей» прислали, передёрнул
затвор и потихоньку поднялся. Встал за печь, тут как раз от
двери не видно. И только я скрылся, как дверь распахнулась,
и кто-то вошёл. Я услышал мужской голос: «Наконец-то я
дома!»
Я догадался, что это хозяин вернулся, и не знал,
радоваться мне или бояться. Вышел не сразу. Вальтер свой
сначала припрятал и только потом вышел.
«Вот те раз! — увидев меня, пацана, произнёс
вошедший. — Ты кто такой?» — «Я тут живу», —
«Один?» — «Да, один. Правда, раньше со мной жил волк,
только он сейчас убежал, и вот я теперь один. А вы кто?» —
«Я хозяин этого дома, Данила Лаптев. Тебя -то как зовут?» —
«Алёшка меня зовут... — и тут, мужики, я осёкся. — Чай
будете пить? И картошка у меня с мясом есть, правда, хлеба
89
нет». — «Ничего, — бодро ответил Данила, — у меня
есть». — «Тогда я сейчас картошку погрею». — «А мясо-то
чье?» — «Я зайцев вчера добыл, вот и сварил. Раньше с
волком на двоих за раз съедали, а теперь вот один, и не
осилил». — «Ничего, малец, сейчас мы всё поправим».
Данила развязал свой мешок, достал хлеб, консервы,
шоколад — точно такой же, как у меня в схронах был. Дал
мне плитку шоколада, а я взял и сразу же съел. Потом он
достал сахар и положил на стол. Вскоре нагрелась картошка,
мы сели за стол. Данила ел с аппетитом: «Ты знаешь,
Алексей, давно мне не приходилось так вкусно завтракать».
А когда закончили с едой, он пристально посмотрел мне в
глаза: «Давай, парень, рассказывай, только не ври. Кто, что,
чего и где те, кто тут жил».
Я и рассказал ему всё о себе с самого начала — кто я,
как сюда попал и что делал. Данила меня внимательно
выслушал, затем поднялся из-за стола, подошёл к шкафчику,
что висел на стене, сунул за него руку и достал какой-то
свёрток. Развернул, там были бумаги: «Вот что, парень.
Теперь ты будешь моим сыном, Игнатом Даниловичем
Лаптевым. А я, значит, буду твой отец. В деревне мне про
тебя поведали, так что ты теперь мой сын. А если вдруг кто
будет донимать, откуда ты тут оказался, говори, что всегда,
мол, тут жил да в лесу прятался. Так что вместе теперь будем
жить, парень, вместе». Данила достал бутылку то ли водки,
то ли спирта, залпом выпил целую кружку и через несколько
минут уже спал на лавке, подложив под голову насквозь
промокшую шинель.
Вот так, мужики, появился у меня отец. И жил я с ним до
самой его кончины. Ни он не женился, ни я. Хотя была у
меня девушка, а как уехала в город, так и не вернулась, и я
про неё забыл. Так вот и жили. А может, и к лу чшему. Время
шло, я рос, мужал. Не хвалясь, скажу — силушкой меня бог
не обидел. Начал вроде ходить в школу, только неинтересно
мне там было. Всё, что мы там проходили, я уже давным-
90
давно знал — мама обучила меня этому ещё в Германии,
постаралась.
Пришла зима. Отец работал вместе со всеми в колхозе,
поднимал его. Он был самым грамотным, и его поставили
председателем. Почти все своё время отец проводил в
колхозе, но и про меня не забывал, навещал почти каждый
день. А я вновь книгами увлёкся, все по тому же рудному
делу. Только теперь отец мне привозил и новые книги, так
что теоретически я изучил много всего и с нетерпением ждал
весну.
Игнат замолчал.
— Ты затуши лампу-то, — обратился он к Володьке, —
совсем светло стало.
Володька не услышал, его голова склон илась над
столом.
— Спишь, что ли? — вновь проговорил Игнат.
— Да нет, слушаю. И удивляюсь, сколько же силы было
в этом пацане, что жил тогда, а, Игнат?
— Много было силы, много. А ещё больше было
желания жить. И мечта была. Или зарождалась тогда в нём,
чтобы... — Игнат не договорил. — Ну что, мужики,
пойдёмте спать. Сегодня спать можно долго, мне больше на
пасеке делать пока нечего, так что отдыхаем.
Он встал из-за стола и как всегда, не оглядываясь,
бросил последнюю фразу, прежде чем войти в дом:
— Медведей гонять будем.
И скрылся за дверями.
В этот день, действительно, долго спали, почти до обеда.
Игнат проснулся первым.
— Да, — потягиваясь, промычал он, — что-то
невероятное случилось, старики так долго не спят. Эй,
бригада! Слышь, что говорю?
— Чего говоришь? — пробормотал сквозь сон Никитич.
— А то и говорю. Мужики, говорю, так долго не спят.
91
— Да спят, как видишь, ещё как спят. Да с храпом, да с
причмокиванием.
Володька тоже проснулся и молчал. Ну и его Игнат не
оставил без внимания,
— Что молчишь? А, Володя?
— Вот ведь, молчал человек — нет, надо зацепить,
чтобы разбудить.
— Всё, мужики, просыпаемся, обедаем, и к озеру —
медведей гонять. Я тут вчера прошёлся... Они, бродяги, прям
прописались там, а нам это ни к чему.
Игнат вышел из дома и занялся приготовлением обеда.
Друзья ещё немного полежали, потом поднялись и вышли на
свежий воздух.
— Ты что там кашеваришь? — спросил Володька.
— А то, друг мой, чего ты ещё не ел. Ну, по крайней
мере, в этом году.
— А что именно-то? — повторил вопрос Володька.
— Суп грибной. Вчера немного собрал, вот сейчас супец
и сварим.
— Ты, Игнат, угадал — не ели мы ещё в этом году суп из
грибов, — выходя из зимовья, произнёс Никитич, — и судя
по всему, это будет вкусно, запах уже с ног сшибает.
Со стороны печи, где возился с обедом Игнат, пахло
жареным луком.
— Ты морковки туда не забыл покрошить? — подойдя к
печи, спросил Володька.
— Как раз последнюю и порезал.
— Ну, ничего. Главное в грибном супе — это морковка.
А, Никитич? Я прав?
— Нет, Володька, не прав. Главно е в грибном супе —
это грибы.
— Ну, это и дураку понятно. Но морковь-то тоже должна
быть, — не унимался Володька
Никитич махнул рукой.
92
— Понятно, — произнёс Володька, — спёкся, не хочет
дискутировать.
Игнат смотрел на друзей и с улыбкой произнёс:
— Вот приятно мне на вас смотреть, мужики. Нет в вас
ничего такого, чтоб вы обижались, что ли, друг на друга —
всё со смешком, с шуткой, и всё чинно и мирно.
— Да, Игнат. Мы с ним с института дружим. Всякое у
нас было — и хорошее, и плохое, но никогда мы не ругались
так вот чтобы, как враги. И по сей день — подковырнём
друг друга, да и посмеёмся. Правильно я говорю, Володька?
— Да, правильно, правильно, — согласился,
Володька, — иди-ка вот лучше полей мне из ведра, я морду
сполосну да побреюсь.
— Это можно.
— Только ты смотри не вздумай меня окатить. Сердечко
у меня стало слабое, от неожиданности могу и помереть.
— Да ладно, не окачу, знаю, что слабак.
Володька наклонился и подставил ладони под струю
воды. Друзья умылись, побрились и сразу помолодели.
— А ты что, Игнат, бороду не стрижёшь?
— Я думал сбрить, да только от комаров и от мошки она
немного вроде спасает. Не так кусают, кровопийцы. Вот уж
когда задумаю с тайгой распрощаться, тогда и побреюсь,
омоложусь, а пока и так хорошо. Ну все, айда обедать! — он
поставил на стол котелок, из которого виднелся черпак. —
Самообслуживание сегодня, мужики. Предлагаю не тянуть и
приступить к обеду.
За обедом молчали, а когда закончили, поблагодарили
Игната за суп и чай.
— Так, мужики, час отдыхаем и идём на озеро.
Покупаемся, позагораем, а гости придут — мы там хозяева и
все, раз и навсегда. День-то какой сегодня, солнце так и
палит!
День действительно выдался на редкость жарким,
солнце палило нещадно. Взяв снасти, «чтобы не так скучно
93
было», как выразился Володька, тройка мужиков
отправилась к озеру. Не забыли прихватить и ружьишко.
— На всякий пожарный, — подсказал Володька.
Солнце играло лучами на глади озера, тишина, ни
ветринки. Это все подчёркивало красоту здешних мест —
ели, лиственницы, а где-то в глубине тайги стояли кедры,
макушки которых высились над всеми деревьями. Подойдя к
озеру, Никитич прямо в одежде залез в воду.
— Ты что, Никитич, не раздеваешься?
— А вот угадай.
— Да что гадать-то, заодно и постираешь. Тоже мне,
домовёнок Кузя нашёлся.
Но эти слова Никитич не слышал, он отплыл от берега
на значительное расстояние и наслаждался прохладой озера.
Остальные последовали его примеру.
— Из воды выходить не хочется, — встав на илистое
дно, проговорил Никитич, — уж больно хорошо бодрит
водица.
К нему подплыл Володька:
— Ох, дружище, хорошо-то как! И выходить не хочется.
— Вот и я только что это сказал.
— Кому? — удивился Володька.
— Вон им, — Никитич ткнул пальцем в сторону
песчаного берега, где стояли два медвежонка, а за ними из-за
кустов торчала огромная медвежья морда.
— Понятно, — протянул Володька. — Теперь в два раза
больше выходить неохота.
Тут подплыл Игнат:
— Ну что, друзья, вон и гости пожаловали. Только это
не те, которых ждали.
— Так те, наверное, на подходе, скоро будут, — сострил
Никитич.
— Скоро, не скоро, а с этой зверюгой шутки плохи,
ружьишко-то далековато. Вы, мужики, стойте тут, а я
попробую с другой стороны, вон от тех кустов. Если она
94
вдруг на меня побежит — шумите, кричите... Все, что
угодно, иначе она меня головы вмиг лишит. Так что давайте
готовьтесь к подвигу.
Игнат отплыл в сторону и, прикрываясь редкими
кустами, начал двигаться к ружью. Его манёвр медведица не
сразу заметила, а вот медвежата сразу, и, крадучись, пошли к
нему. Тут и медведица увидела Игната и, вытянув морду
вперёд, направилась в его сторону. Вдруг тишину тайги
разорвал страшный крик Володьки. Медведица
остановилась, встала на задние лапы и осмотрелась. Никитич
тоже подключился, и над озером раздался ещё один крик, а
затем они слились воедино. Медведей это не остановило, но
и небольшой их заминки хватило, чтобы Игнат добрался до
ружья. Раздалось два выстрела подряд, потом ещё два. И вот
тут медведи рванули в кусты и скрылись в них.
Мужики вышли из воды, подошли к Игнату и, посмотрев
друг на друга, засмеялись.
— Вы что смеётесь-то? Ведь это настоящая угроза была.
Нет ничего опасней зверя с детёнышами.
— Да, мы это знаем. Только повезло вон Володьке. В
воде были, так что не определить теперь, насколько он
испугался — на литр или больше.
— Да и ты, Никитич, не зря, видать, в одежде нырнул.
Игнат не сразу понял их шутку, только спустя минуту он
рассмеялся:
— Ну, вы, мужики, молодцы! Подкалываете, значит,
друг друга,
— И не только себя. Ты, Игнат, кстати, тоже из воды
вылез.
— Да, я согласен с вами, мужики. Жутковато как-то,
когда на тебя смотрит такая лохматая клыкастая башка.
— А ты что в воздух-то палил? — спросил Игната
Никитич.
— Так ведь у неё два мальца. Погибли бы они, если б без
матери остались.
95
— Да, это верно, — согласился Володька. — Ну да
ладно, мы победили, теперь она сюда не придёт.
— А другие? — с удивлением спросил Володька.
— Другие тоже. Мы отвоевали это место, так что можете
смело рыбачить.
— Пожалуй, на ушицу бы не мешало наловить.
— Так в чём дело, друг мой Володька? Приступай, ты же
у нас рыбак-то.
Володька, покорно взял снасти и отправился к озеру.
— А ты что?
— Нет, Игнат, я немного лучше полежу. Да и рыбак я не
очень, у него всё же лучше получается.
Никитич снял с себя мокрую одежду и развалился на
песке. Время было далеко за полдень и солнце теперь не так
палило. Лежать на горячем песке было намного приятнее,
чем сидеть на берегу озера и отбиваться от назойливых
кровососов. Игнат сидел рядом и о чём-то задумался. О чём
он думал — только ему это и было известно, он смотрел
куда-то вдаль, за озеро, где стояла дикая тайга, и что он там
видел — может, своё детство, что затерялось где -то там, за
соснами да елями, или отца своего неродного, с которым
бродил когда-то по тайге в поисках дичи, или врагов своих и
не только своих — можно было только догадываться.
Никитич не беспокоил его своими вопросами, а просто
смотрел на это мощное обнажённое тело, на котором так и
не рассосались следы от плетей, про которые Игнат так и не
расскажет. Потому что жаловаться или искать какое -то
понимание ему не было нужды. Так и просидел Игнат в
одной позе целых два часа, пока не пришёл Володька:
— Вы что тут развалились? Я думал, вы уже печь
растопили.
— И рыбу почистили, — добавил Никитич, — и уху
сварили из рыбы, которую ты только что поймал.
— Целых три подлещика, — подхватил Игнат.
— Ну, начинается. Нет бы спасибо сказали.
96
— Спасибо, — в один голос ответили Игнат и Никитич.
За то время, пока Игнат общался с друзьями, он заметно
повеселел — и шутил, и смеялся. Но иногда уходил в своих
мыслях куда-то в прошлое, как вот в этот раз.
— Ну что, давайте вставайте, — не унимался
Володька. — Я стою, а они лежат. Пока уху сварим, там и
вечер, а хочется засветло поужинать.
— Ну все, встаём, а, Никитич?
— Встаём, встаём, Игнат. Иначе мой друг Володька
просто обидится и всё, а я этого не хочу.
— Сказал бы я тебе, на кого не надо обижаться, да ладно
уж, погожу.
Друзья поднялись и отправились сторону своего
зимовья. Через час ужин был готов и стол накрыт. Посреди
стола стоял котелок с ухой, три чашки, три кружки да мёд в
деревянной чашке. И сухари, конечно, которых у них было в
достатке. На печи шипел только что вскипевший чайник.
Разлив по кружкам самогон, Володька сказал тост:
— Ну что, парни, за победу! За победу над зверем
лесным, над его мохнатой клыкастой мордой и за то, что мы
всё же не звери и не стали убивать мать двух медвежат.
— Да, Володька, ты прав, давайте выпьем за
человечность, за доброту и мудрость человеческую! —
согласился Никитич.
— А я бы хотел, мужики, выпить за то, что русская сила
была, есть и будет всегда непобедима! Это я к тому, что всё
же русский человек сломал хребет Гитлеру, — пояснил
Игнат.
— Ну, не только русский, тогда много народов воевали
против Гитлера.
— Ну, правильно, — оживился Игнат, — а ты знаешь,
как их называли?
— Как? — переспросил Володька.
— Русский татарин, русский грузин, русский армян, и
так далее. Да, мужики, все мы тогда жили под одним флагом.
97
Куда хочешь — туда и езжай, отдыхай. А сейчас... —
Никитич махнул рукой.
— Да ладно тебе, Никитич. Вот увидишь, всё ещё
вернётся и будет как раньше. Это я тебе говорю, Володька.
— Ну вот тогда давайте и выпьем за это!
Мужики разом осушили кружки и принялись за уху.
— Уха нехитрая, но вкусная, — поспешил отметить
Никитич.
— Согласен, — коротко бросил Игнат.
Лишь Володька ничего не сказал, а громко хлюпал и
чавкал.
После ужина Игнат предложил:
— Ну что, мужики, немного перекур? А потом продолжу
свою исповедь. Хочется мне, мужики, уж до конца все
поведать вам.
Друзья ушли в дом. Там было прохладно и уютно, так
что на целый час они провалились в глубокий сон.
На этот раз первым проснулся Никитич и взглянул на
часы.
— Фу ты, чёрт, — пробормотал он, — и часа не спал.
Комар проклятущий скулит и скулит над ухом.
Он тихо поднялся и вышел на свежий воздух.
— Посвежело, — вновь прошептал он, — а дышится как,
воздух-то какой!
Никитич посмотрел на закат. «Вроде всё как всегда, те
же краски, то же небо, а только каждый раз по-разному, а
главное — видишь всё это не глазами, а сердцем, чувствуешь
душой. Природа, она это... Природа, в общем. Любуйся — не
налюбуешься».
— Ты что тут встал в дверях? — услышал Никитич
голос Володьки. — Стоит, мечтает... Нет бы чайник
поставил. Знает же — скоро проснутся друзья. И стоит,
мечтает... Уставился на закат. Наверное, про красоту
размышляешь? А, Никитич?
Никитич выслушал своего друга с улыбкой на лице.
98
— Тундра ты, Володька. Нет в тебе, да и не было
никогда такого, чтобы... — Никитич сжал кулак и потряс
перед собой. — Ну вот чтобы другой человек послушал и
понял, что да, красиво.
Володька, стоявший к Никитичу спиной, потому как уже
вышел из зимовья и обошёл друга, проговорил:
— Вот ты говоришь, а я закрыл глаза — и вижу всю
красоту заката.
— Да, — протянул Никитич, — тебе палец в рот не
клади.
— Вот и не клади. Пойдем-ка лучше печь топить да
чайник ставить. Игнат проснётся, тогда и за стол.
— Пойдём, пойдём, Володька.
Друзья подошли к печи и занялись делом. Игнат тоже
давно проснулся. Он просто лежал и думал: «А ведь и в
самом деле пора, наверное, с тайгой-то прощаться. Или
рановато? Может, ещё пару -тройку годиков побродить по
местам моим да ещё малость золотишка намыть? Глядишь, и
храм, может, какой построю. Грешки -то надо замолить. А
может, и нет у меня грехов вовсе, ведь я душегубов всё-таки
изничтожил. Нелюди они были, нет для них других слов,
нет».
В этот момент в зимовье вошёл Володька и прервал
размышления Игната:
— Ну, что ты валяешься? Пойдём за стол, чайник
вскипел. Да и вечер уже. Вон, солнышко совсем в тайгу
нырнуло, тоже отдыхать хочет.
— Встаю, Володька, встаю, — торопливо проговорил
Игнат.
Над тайгой повисла ночная мгла. А у зимовья Игната на
столбе у стола висела керосиновая лампа, освещая своим
желтоватым светом стол да трёх мужиков. На большее её сил
не хватало, уж больно таёжные ночи темны.
— Ну что, Игнат, давай дальше. Что там с тобой было?
99
— Дальше-то? А дальше, мужики, наступила весна, да
такая бойкая, весёлая! Всё щебетала и пела. Запахи, мужики,
с ног сшибали. Это просто было чудо какое-то, так хотелось
жить! Бродить по тайге, дышать этим воздухом и жить,
жить, и ещё раз жить! Хоть и мал я тогда ещё был, но цену
жизни знал. И к сожалению своему детскому знал я и что
такое смерть. Поэтому ещё больше хотелось жить. Да... Вот
она пришла, весна, и у отца забот прибавилось. Домой он
приезжал только, чтоб продукты привезти да про здоровье
моё справиться. «Игнат, может, всё же в деревню поедем?
Или давай я тебя на шофёра отправлю учиться?» —
однажды, приехав, предложил он. «Да не, бать, я в тайгу
пойду, в земле поковыряюсь». — «Ну, как знаешь, а то
давай». Так вот мы с ним поговорили, и он уехал, а я
остался. Полежал ещё с недельку да начал собираться.
— А ты, Игнат, про схрон-то отцу говорил? — спросил
Володька.
Игнат задумался:
— Не помню, мужики, честно, не помню. Если бы я ему
сказал, то и меня бы цапнули. Не знаю, не помню.
— Ты это, Володька, тему не переводи.
— Да я так просто спросил. Давай, Игнат, дальше.
— Ну, нет. Если уж перебили, тогда давайте чаю
хлебнём, да покрепче.
— Это можно, — взбодрился Володька и поднялся за
чайником.
— Чай с мёдом — это первое дело, мужики, —
проговорил Игнат, прихлёбывая из кружки ароматный
напиток.
— Да ты уж об этом говорил, Игнат.
— И ещё скажу, и никогда не устану говорить, — Игнат
поставил кружку на стол. — А хорошо, что я тогда, мужики,
с собой вальтер взял, как сердце чуяло. Сколько ведь
времени прошло, а про нас помнили там, за границей, и
опять прислали. Отошёл я от дома на значительное
100
расстояние и встретил двух человек — мужика и бабу. И
встретил их знаете где? Как раз там, где нас должны были
выбросить. Я тогда сразу их раскусил, хоть и мал был. Шли
они и перед собой что-то всё замеряли, приборчик у них был
какой-то. Я не стал им тогда показываться, ещё немного
последил и услышал, что не по-русски они болтают. И тут
мне совсем стало всё понятно. Снял я свой карабинчик и с
первого выстрела мужика положил, а потом и бабу.
Посмотрел, что у них в мешках. Какая-то книжица на
английском языке, а больше ничего там такого особенного
не было. Раздел я их. Одежду и всё, что горит, сжёг, а что не
горит — разбил и в реке утопил. И это, мужики, были
последние мои гости. С тех пор больше никого не встречал,
и слава богу. Тревожно мне тогда было на сердце, человека
убить — это, мужики, не в носу поковырять.
— Это смотря кому, Игнат, — произнёс Володька.
— Так-то оно так, и всё же... — Игнат какое то время
помолчал, а потом продолжил. — Вспомнилось мне одно
выражение моего инструктора в школе: «Periculum in mora»
– «Опасность в промедлении». Я раньше успел, так что вот
так. Денёк я тогда просидел у костра да ночь пролежал, а
когда успокоился, то продолжил свой путь. Ох и далеко я
забрёл, мужики! Когда опомнился, сам испугался. Увлёкся я
тогда, много всяких камушков набрал, а главное, в одном
отвале нашёл зелёный камушек.
— Неужели изумруд? — удивился, Володька.
— Именно так. И забыл, что домой пора возвращаться,
азарт меня охватил. Ещё копал, но больше ничего не нашёл.
Пошёл домой, и опять мне подфартило. Ну вот течёт по
тайге не речка, а ручеёк небольшой. Думаю, дай покопаюсь
— и вот оно, золото! Вот как бывает.
— И что, и сейчас этот ручеёк существует? — спросил
Никитич.
— Конечно, существует. Только сейчас там прииск,
золото добывают, много его там оказалось. Я сначала
101
частенько туда наведывался, пока прииска не было, а потом
подхожу, слышу — машины ревут. Ну всё, думаю, накрылся
мой золотой мешок. Но не больно расстроился. Я же накопал
тогда уже много всего. Отцу показал, а он испугался, и
говорит: «Спрячь и никому не говори». Сами понимаете,
слово отца — закон. Так вот мы и жили с моим батей, и
ближе и дороже не было у меня человека. Ни в чём он меня
не упрекал и не принуждал. Так-то вот.
Игнат вновь замолчал.
— Так, мужики, может, самогоночки хлопнем
помаленьку? — предложил Володька.
— Ты подними башку-то, алкаш. Звезды над тобой, луна
вон пляшет промеж облаков, а ты про самогонку. Давай чаек,
пока не остыл, — с улыбкой говорил Никитич, глядя на
Володьку. — Как ты, Игнат, относишься к чайку?
— Можно. Попьём да спать пойдём, пожалуй.
— Да, — согласился Володька.
Мужики попили чай и разошлись по своим лежанкам. Не
спалось Володьке, не спалось и Никитичу. Хоть и не были
они жадными до денег, но то, что поведал Игнат, их немного
оживило. «Нет, я, конечно, не пойду ни за каким золотом,
даже если Игнат и позовёт. Не те года, да и просто
физически уже не смогу, стар я стал для этих дел. А,
впрочем, что это я тут размечтался?» — поймав себя на
мысли про золото, неожиданно вслух произнёс Никитич
последнюю фразу.
— Ты что, не спишь? — услышал он голос Володьки. —
Про золото, что ли, гоняешь?
— Точно так, друг мой.
— И я тоже. Что-то понесло куда-то. Ух, и заразное оно,
это золото. Вроде много возможностей сулит, а если вот так,
плотнее задуматься, то где деньги да золото, там дружбы
нет, Никитич. Это проверено временем.
— Да, я согласен. И не надо тут думать да размышлять,
что бы, да как бы, — прошептал Никитич.
102
— Вот именно, я тоже так думаю, — согласился
Володька.
Игнат тоже не спал. Он слышал их разговор и подумал
он тогда про себя: «Типичные русские люди эти два
товарища. Нет у них ни жадности, ни чёрной зависти. Вот
если бы все такие были, то наверное, было бы что-то по
другому», — подумал Игнат и провалился в глубокий,
крепкий сон. А следом и Никитич с Володькой. Понастоящему, по-богатырски. Но Игнат вскоре проснулся и
тихо покинул хижину, не разбудив друзей. А когда
вернулся, то они ещё спали. Игнат сходил до пасеки и
принёс мёд да медовуху, так как самогон уже почти
закончился. Поставил это добро в дальний угол и вновь лёг
на свою лежанку, так что когда друзья проснулись, они и не
заметили, что Игнат куда-то ходил.
Игнат, конечно, слышал, что друзья проснулись, но виду
не подал, остался лежать, выжидая, когда его позовут на
завтрак.
— Так, Никитич, топи печь, а я что-нибудь приготовлю,
— скомандовал Володька.
— Будет сделано!
Мужики занялись делом, и часа не прошло, как завтрак
был готов. Никитич заглянул в кастрюлю и покачал головой.
— А что? Каша как каша, гречневая, — сделав
небольшую паузу, произнёс Володька.
— Да я не об этом.
— А о чём? — удивлённо спросил Володька.
— Да жидкая какая-то.
— Ну, воды немного перелил.
— Да, ничего доверить нельзя, — с улыбкой заметил
Никитич.
— Вот всегда ты недоволен, зато смотри — почти целая
кастрюля. Это, считай, по целой чашке.
— Ну да, — согласился Никитич, — в этом ты прав.
— О чём спор? — поинтересовался Игнат.
103
— Да вот, про кашу. Жидкая, говорит мой друг.
— Это хорошо, что жидкая, больше будет.
— Вот и я говорю — по чашке, считай, — взбодрился
Володька.
— Так, хватит спорить, давайте к столу, — скомандовал
Никитич.
Мужики уселись за стол, и плотно позавтракали. Выпив
свой чай с мёдом, Игнат произнёс:
— Ну что, друзья, какие планы?
— Да никаких, — спокойно проговорил Никитич.
— Тогда немного полежать, а потом на озеро, загорать.
Сегодня, похоже, опять жарко будет. Вон, небо пустое, без
облаков, только глубокая, бездонная синева, — посмотрев
вверх, произнёс Игнат.
Друзья, задрав головы вверх, произнесли:
— Да... Глубина.
— Синяя глубина, — уточнил Володька.
— Ты, мой друг, всегда был романтик, я бы даже сказал,
романтичный романтик.
— А что, не синяя, что ли? Синяя глубина, — начал
оправдываться Володька. — Вот ты, Никитич, во мне всегда
видишь что-то такое, над чем можно подшутить.
Игнат слушал друзей и улыбался молча, а Володька
продолжал:
— Что бы я ни сказал, что бы я ни сделал, обязательно
что-то найдёт, — теперь уже с улыбкой говорил Володька.
— А как же, друг мой? Иначе мы бы и не дружили
целую вечность, скучно бы нам было.
— Это точно, а так... — Володька не договорил.
За него сказал Никитич:
— А так пойдёмте полежим на озеро.
Прошло два часа, прежде, чем друзья отправились на
озеро. Солнце нещадно палило.
— Быстрее в воду, — бормотал Никитич.
— Что, опять по методу Кузи?
104
— Можно и по его методу. Я, наверное, тоже так, заодно
и постираю.
— Правильно, мужики, правильно, — поддержал их
Игнат.
Окунувшись в воду, они испытали огромное
наслаждение, свежесть вернула им бодрость и подняла
настроение.
— Ну что, вроде гостей-то не было больше? —
осматривая берег, стоя по пояс в воде, громко произнёс
Володька.
— А что им тут делать-то? Мы с тобой уже несъедобны.
Нас надо вымачивать, как кабана-секача, чтоб потом
сожрать, а то в рот не вломишь, даже медведям.
— Это ты о чём?
— Как о чём? О кабанах-секачах, ну то есть, самцах со
стажем. Ну, вот как мы с тобой. Ты сколько лет с женой
живёшь? — поинтересовался Никитич у Володьки.
— Столько же, сколько и ты.
— Ну, — протянул Никитич, — и не кастрированный.
— А, вот ты о чем. Да, радости мало будет нас жевать,
это ты, Никитич, точно подметил.
— Ну, вы, мужики, завели тему, — остановил их Игнат,
— кастрированный, не кастрированный, жевать... Не надо об
этом, мы же всё-таки люди.
— Да мы шутим, конечно. Человек — это звучит гордо.
Игнат ещё что-то хотел сказать, но сдержался и,
перевернувшись на песке, лёг на живот, отвернувшись в
другую сторону.
— Это он о чём? Что это его так зацепило? —
прошептал Володька.
Никитич пожал плечами:
— Ну, наверное, мой друг, неудачная шутка получилась
у нас с тобой. Давай-ка больше так шутить не будем.
Друзья замолчали и растянулись на песке, подставляя
животы солнцу. Но Володька долго лежать не стал, вскоре
105
поднялся, взял удочки и отправился ловить рыбу, а Никитич
закрыл глаза и, как ему показалось, немного задремал. То ли
спал Никитич, то ли не спал, он сам этого не понял, просто
провалился и забылся ненадолго. Проснувшись, он поднял
голову. Недалеко, у воды, стоял Володька, с удочкой в руках
и лопухом на макушке. Видимо, солнышко пригрело его
седую голову.
— Ну что, рыбак, наловил, что ли чего?
— Не особо много, но на уху хватит.
— А пожарить?
— Чтоб пожарить, возьми вон спиннинг да иди
побросай, может, зацепишь щучку.
— А что, это идея, — согласился Никитич.
Взяв спиннинг, он отправился в сторону от Володьки,
поближе к кустам. «Вот тут точно должны быть щуки, в
траве. Если есть, точно зацепим», — рассуждал Никитич,
подойдя к месту.
Он осмотрелся. Определив место, Никитич забросил раз,
потом другой, третий, четвёртый, и лишь на пятый раз он
почувствовал мощный удар.
— Опа! Кажись, есть, — пробормотал он и начал
потихоньку вести.
Вот тут он почувствовал сильное сопротивление,
началась борьба. Долго Никитич выматывал рыбу. На
помощь подоспел Игнат. Володька оставил свою удочку и
тоже присоединился к товарищам. Лишь совсем обессилев,
щука сдалась. И вот эта огромная, килограммов на пять,
рыбина лежит на берегу.
— Тут и на жарёху, и на уху хватит!
— Голова в уху, — подсказал Игнат, — остальное
зажарим.
День катился к вечеру, жара спала, и у озера больше
делать было нечего. Друзья вернулись к зимовью, выложив
свои трофеи в тазик из меди.
106
— Ты смотри, Никитич, — медный таз. Таких давно уже
не делают. И сколько же этому тазику годиков , Игнат?
— Много, наверное, мужики, очень много. Я его из
отцовского дома сюда принес.
— Да, — протянул Никитич, — раритет настоящий.
Разделив обязанности, мужики занялись приготовлением
ужина. Всё у них ладилось: кто-то рыбу чистил, кто-то
картошку, а кому-то печь топить. И вот, наконец, ужин был
готов. Мужики уселись за стол.
— Так ведь мы забыли главное, — поднявшись с места,
громко произнёс Володька.
— Ну да, конечно. Самогон. Иди, мой друг, —
поддержал Никитич.
Володька ушёл в зимовье и через минуту вернулся с
грустной физиономией.
— Ну, что там? — поинтересовался Никитич.
— Всё, — развёл руками Володька, — я думал, что там
ещё одна есть, но увы, всё кончилось. Больше нет.
— Да-а-а, — протянул Никитич, — жаль. Ну что ж, на
нет и суда нет.
Игнат смотрел на мужиков и улыбался.
— А ты чего улыбаешься, Игнат? Тебе хорошо, ты кроме
чая и не пьёшь ничего, а нам вот с другом иногда хочется,
так сказать, употребить.
— Так ведь эта беда — не беда. Если хочется, значит,
употребим, — проговорил Игнат и ушёл в зимовье, откуда
вышел через пару минут, держа в руках четверть с какой-то
мутноватой жидкостью.
— И что это? — удивлённо спросил Никитич.
— Медовуха, так что получше самогона. Не будем
унывать, мужики, — с этими словами Игнат поставил
четверть на стол и добавил: — Вот как только допьём, тогда
поедем по домам. Как вы на это смотрите?
— Я «за», — подняв руку, произнёс Володька.
— Да и я не против.
107
— Тогда, наливай, Володька, — скомандовал Игнат.
После плотного ужина и выпитой медовухи друзья
немного захмелели и расслабились. По телу растекалось
приятное тепло.
— Ты, Игнат, заметно изменился тут, с нами. Прям вот
так вот заметно. И всё в лучшую сторону, — заговорил
Володька. — Мне кажется, даже помолодел тут, среди нас.
— Да, мой друг, — произнёс Никитич, — ты, похоже,
немного перебрал. Может, пока больше не будем? Вечер
впереди.
— Вот ты сказал, Володька, что я изменился, и
вспомнилась мне одна фраза моего инструктора, из того
самого гнезда смерти, где «посчастливилось» мне побывать,
будь оно неладно. Любил он говорить: «Tempora mutantur, et
nos mutamur in illis» — «Времена меняются, и мы меняемся
вместе с ними». Так что удивляться тут нечему. Давайте-ка,
мужики, немного отдохнём, да я продолжу свой рассказ.
Осталось совсем немного, так что как раз примерно на
четверть. Вот эту, — ткнув пальцем в сторону бутыли,
произнёс Игнат.
Друзья покорно встали и ушли в зимовье. Володька,
коснувшись подушки, то есть своей куртки, что заменяла
ему подушку, сразу захрапел. До вечера ещё было время, так
что можно и покемарить. Уснул и Никитич. Не спал лишь
Игнат.
«Черт бы меня взял, зачем я затеял эту исповедь? —
думал Игнат. — А с другой стороны, легче делается как-то
на душе. Ведь столько лет я ношу этот камень на сердце, а
вот сейчас скину. Глядишь, и легче станет, можно будет
жить, легче землю топтать. Может, так и надо. Неспроста,
видать, Господь меня на этих друзей вывел. Не на хапуг, не
на разбойников, а на простых русских мужиков. Так что всё
нормально пока, а там видно будет». Игнат повернулся на
правый бок и даже вроде задремал.
108
Проснулись в этот раз все одновременно, поднялись, как
по команде. Никитич взглянул на часы:
— Так, мужики, время чая, ну и немного медовухи. Да
лампу не забудь. Володька, это я к тебе обращаюсь.
— Батюшки, что это за командор такой? «Володька, к
тебе обращаюсь», аж жутко как-то, — с иронией проговорил
Володька.
— Ну, ладно, ладно, я пошутил.
— Надо думать, что пошутил, — с наигранной обидой
проговорил Володька, — а то бы я повернулся на правый бок
— и до утра. Сидел бы ты без лучшего друга за столом, а
это, извини, как-то... Без друга... В общем, плохо без друга,
— не подобрав нужных слов, проговорил Володька.
— Ты, Володька, мог бы и не начинать свою реплику,
если не знал, как закончить, а то «друг», «без друга»... —
улыбнулся Никитич.
Игнат не вступал в их наигранную перепалку, а только
смотрел, слушал и улыбался.
Друзья вышли на свежий воздух. Игнат подошёл к печи
и приоткрыл дверцу:
— Ух ты, а тут ещё угли теплятся. Так что можно просто
подбросить дровец.
Он взял несколько поленьев и положил их в печь. Вскоре
из трубы повалил едкий дым, прижимаясь ближе к земле.
— Во как дымок-то жмёт к землице, — заметил Игнат.
— И что это значит? — поинтересовался Володька.
— Погода будет меняться, так говорят. Похолодает,
должно быть.
И действительно, вечер был тихий, безветренный, и
похолодало, но не настолько, чтобы как-то насторожиться и
приготовить тёплую одежду. «А под медовуху и горячий чай
с мёдом и вовсе ничего нечего опасаться, лишь бы не было
дождя», — размышлял Никитич.
109
— Ну так вы что же за стол-то не садитесь? —
возмутился Игнат. — Чай вскипел, брага на столе, закуска
тут же. За стол, мужики, за стол.
— Видал Володька, как красиво говорит Игнат? Как
поэт. Ты, Игнат, стихи не пробовал писать? — обратился
Никитич к таёжнику.
— Ну, наконец-то и до меня добрался. А то я жду и
думаю, ну когда прорвёт Никитича, что и меня заметит? А то
как будто меня тут и нет, — улыбаясь, ответил Игнат.
Никитич лишь махнул рукой.
— За стол, значит, — только это он и смог сказать.
— Молодец ты, Игнат, вовр емя остановил вот этого...
Слов нет, — ткнув пальцем в Никитича, произнёс Володька.
— Да ладно, наливай давай, хватит уже болтать. Вон как
солнышко-то быстро падает за ёлки да сосны.
— Там и кедры есть, — подсказал Игнат. — Ох, и
старые! Всю войну туда деревенские за шишкой ходили.
Рассказывали, когда я мясо им приносил, что помогали эти
шишечки кедровые им выжить.
— Ну что, тогда выпьем за кедр? Я думаю, он этого
заслуживает, — перебил Володька Игната и поднял кружку с
брагой. — Давайте, мужики, за кедр!
Выпив за кедр, выпив за здоровье, которое было тут
накоплено, потом ещё выпив за звёзды, которые замерцали
на чёрном небосводе, мужики зажгли лампу, и Игнат
продолжил свой рассказ.
Глава 6. Расставание
— Время, мужики, как-то быстро пролетело. Год за
годом, день за днём, или наоборот... Ну, неважно. Натаскал я
тогда золотишка и всё, затаился. Не ходил больше в тайгу.
Иногда только, когда уж совсем скука одолевала. Были такие
времена, мужики, были.
110
Отец меня в колхоз тянул, а я никак. Не могу, говорю, я
там работать, скучно мне, каждый день одно и то же. А по
тайге, говорит, бродить неделями не скучно? Ну, так вот
перекинемся с ним словечками да и разойдёмся. Он понимал
меня: не хочу я в этом навозе возиться. И вот как-то в
праздник, весной, поехали мы с ним в район на ярмарку.
Первый раз тогда я выехал из тайги за все эти годы. Народу
там тьма, разодеты все красиво, весёлые, а я как волчонок —
озираюсь, пугаюсь, во всех мне видятся фашисты. И что вы
думаете? Привлёк я внимание одного, в погонах: «Ты кто
такой и откуда?»
Я встал, как вкопанный, и стою, молчу, а рука за пояс
лезет. Хорошо, что там ничего не было, а то бы, наверное, и
достал. Не знаю, чем бы всё это закончилось, только
подошёл в этот момент отец. «В чём дело? — спрашивает. —
Это мой сын». — «Что-то уж больно какой-то он не
такой». — «Да ладно, молодой ещё, первый раз из деревни
выехал, так что...» — «Что, не в себе, что ли?» — перебил
отца человек в погонах. — «Да как вам сказать...» —
протянул отец. — «Ну ладно, ладно, отдыхайте. Ты
поглядывай всё же за ребёнком-то», — с какой-то иронией
проговорил человек. Ну и всё, праздник для меня кончился.
Просидел я тогда все оставшееся время в машине, а потом и
до дома поехали. Отвык я от людей, мужики. Тогда я и
решил, что тайга мой дом. А потом и то событие с девкой
тоже масла в огонь подлило. Ведь жениться у меня тогда
мысль была, и она вроде как согласна была, но только уехала
и не вернулась. Да я уж говорил вроде об этом.
Ну вот и всё, вконец я тайгой проникся. Нашёл еще одну
речку, тоже золото мыл. К отцу за все лето раз или два
приходил, только зимой в доме и был. Скучал я по нему, да и
он, наверное, потому как зимой мы всегда были вместе. У
него дел поменьше, да и я в тайгу ходил поохотиться
только — и снова в дом. И вот тоже случай...
111
Игнат остановился, налил чаю, черпнул ложку мёда,
запил, крякнул, как после выпитой водки или самогона,
немного помолчал и продолжил:
— Точно, мужики, случай, надо сказать. Добыл я тогда
лося молодого, бычка. Ну и принёс его, как водится, домой.
Нам-то куда столько мяса вдвоём? Пропадёт. Вот и поделил
отец на несколько частей, я даже и не знал тогда, кому. Да
мне и все равно было. А вот только часть одна досталась
фронтовику одному из деревни, Акулькой звали его.
Шустрый мужик, на фронте разведчиком служил, был
израненный весь, места живого на нем не было, как отец
говорил. А охотился я, мужики, всегда со своей винтовочкой
— немецкой, как вы уже догадались, с оптикой. И вот
пулька-то из неё в мясе и застряла. И нашёл этот разведчик
её, эту пулю, и затаился, значит. Хитрый был, чёрт, недаром
разведчик, только я оказался хитрее.
Пригласил он нас с отцом к себе в дом, мяса нажарил,
самогон поставил на стол, ну, и пошла гулянка. А потом он
— хлоп, и вывалил эту пулю на стол. Пуля-то, говорит,
немецкая. Отец опешил и не сразу сообразил, что ответить,
да вроде и потом не ответил, потому как пуля к утру исчезла.
Когда они очнулись утром, то пулю не нашли — я её взял
по-тихому и утопил в реке. Вот так и концы в воду. Видели
бы вы, как этот разведчик бесился, искал её, а отец говорит:
«Надо было сразу в район везти, а теперь если поедешь да
расскажешь, так и тебя припишут. Скажут, что привёз с
войны винтарь и не сдал. Чуешь, чем пахнет?»
Так вот отец его и осадил. Сложное тогда время было.
Мне, конечно, тоже досталось. «Ты бы хоть предупредил, из
чего стрелял. Неси, — говорит, — свой винтарь». Я принёс.
Он покрутил его в руках и говорит: «Да, такой аппарат
жалко выбрасывать. Смотри, сын, не попадись с ним кому. А
если попадёшься, то скажи, что в заброшенном доме какомто нашёл да вот на охоту и приспособил. Хотя и эта
отговорка, кажется, не поможет. Так что лучше убери куда
112
подальше, да и забудь». Отец отдал мне винтовку и больше
ни слова не сказал. Он смотрел на этот маузер, и я видел в
его глазах всё, что творилось в его душе. Но он ничем меня
не упрекнул и ни в чём не обвинил, такой вот он у меня был.
Игнат немного помолчал.
— Слышь, Володька? Там что, чайник-то остыл или как?
— Игнат, вот ты как считаешь? Что кроме меня тут
никого больше нет, и чай поставить больше некому? —
Володька говорил и косился на Никитича, а тот, в свою
очередь, на Игната. — Ладно, пойду сам поставлю, раз вам
лень.
— Правильно, и мы попьём горяченького, —
развеселились друзья.
Ночь вступила в свои права. Над тайгой висела тьма,
такая густая, что в двух шагах совсем ничего не было видно.
Лампа, что стояла на столе, едва могла осветить пару метров
от стола, а дальше чёрная густая мгла.
Игнат встал и через пару шагов растворился в темноте.
— Ты такой мрак хоть раз видел?
— Видел, Володька. Когда в темноте глаза закрывал.
— Во-во, и я тоже ни разу не видел. А представляешь,
как сейчас в лесу? Там, наверное, вообще...
В этот момент из темноты появился Игнат.
— Чего напугались, мужики? Обычное дело в это время
такая тьма. Если она меня в тайге нахлобучит, я сажусь,
разжигаю костёр, и до утра, пока рассвет эту черноту не
разгонит. Так что пьём чай, ещё немного посидим, да и
спать.
Игнат разлил чай по кружкам и с наслаждением начал
пить вприкуску с мёдом. Друзья тоже присоединились.
Потом Игнат отставил кружку и заговорил:
— Винтарь я, конечно, не убрал, но стал более
осторожным. В другой раз, когда я ушёл в тайгу, отца не
было дня два. Я оставил ему записку, набрал сухарей, взял
113
соль, сахар, лук... Лук я брал всегда и помногу, чтоб хватило.
Без лука я ничего не ел, он везде нужен.
— Это да, без него и суп не суп, — вставил Никитич.
— Да. Собрался и ушёл рано утром, чтобы засветло
добраться до места. Шёл не торопясь. Может, думаю,
зверушка какая попадётся или птица. И пока шёл, пару
глухарей добыл — вот и мясо. Тут же освежевал их, засолил
и двинул дальше. Погода, как назло, портилась прямо на
глазах, и в один миг так громыхнуло, что я аж присел.
Почернело все вокруг, жутко как -то стало, быстро собрал
веток, срубил несколько жердей и сделал что-то наподобие
шалаша, а сверху вместо крыши накинул плащ. Только я это
соорудил, тут и подуло.
Сначала по верху пробежало, а потом и по низу. Ураган!
Такой мощный, что ёлки выворачивало с корнем. Казалось,
наступил конец света. Но стих он так же внезапно, как и
налетел. И ливень, единственный раз за всю свою жизнь я
увидел такой мощный ливень и столько воды. Почему так
говорю? Да потому, что свой шалашик я соорудил в овражке,
по нему и хлынул мутный поток, смывая всё на своём пути.
Смыл и мой шалаш, но вещи свои я всё же успел спасти. Сел
на берегу этой внезапной речки и сижу — мокрый,
голодный, холодный. Дождался рассвета, а с рассветом и
речка исчезла, и мгла растворилась, и мне стало ясно, где я
нахожусь. До места своего я не дошёл примерно с километр.
Вот так вот мужики, бывает.
Этот ураган, как ни странно, мне помог: берега моего
ручейка, где я золотишко добывал, так хорошо размыло, что
мне и копать-то не пришлось. Намыл я тогда больше
обычного. На три дня я там задержался, а потом обратно
рванул. Золотишко в кармане, думаю, отца удивлю. Домой
летел как на крыльях. Пришёл уж ночью, захожу — а дома
никого. Обычно в это время отец уже дома был, а это и печь
не топлена, и чугуны пустые — ни каши, ни щей. Напугало
это меня тогда не на шутку. Уж не из-за пули ли это? Может,
114
арестовали его? Чего только в моей голове не пронеслось.
Подумал обо всём, кроме одного — смерти. Не пришёл он
ни утром, ни днём. Тогда я отправился в деревню. Там всё и
узнал, весь тот ужас, что меня поджидал.
Игнат замолчал, посмотрел на тёмное небо, выпил
остатки чая и продолжил:
— Погиб мой отец. Бык его затоптал насмерть да рогами
порвал. Хоронили одно месиво, даже крышку гроба не
вскрывали. И опять я остался один. Двадцать два года мне
тогда уже было.
— Так ты что, Игнат, в армию не ходил, что ли?
— Нет, не ходил. Отец промолчал про меня, так вот я и
остался. Да и в деревне я не так часто бывал, чтоб меня там...
— Игнат не договорил. — Да и нечего мне там было делать,
в армии-то.
— Понятно, — протянул Володька.
— Ну, в общем, один я остался. С пчёлами да с тайгой, и
со всем своим горем. Так и жил. К людям редко ходил —
только чтобы мёд продать да припасов купить: муку, сахар,
соль, ну и всё, что необходимо. Трудновато мне пришлось
дальше-то. Вроде богатый — золото, каменья, а бедный —
хлеб, который сам научился печь, картошка, что с огорода
сниму...
— И когда ты только всё успевал? — удивился
Володька.
— Жить захочешь — успеешь. Зима, брат, лентяев не
любит.
— Это да, — согласился Никитич.
— В общем, везде успевал. А самое интересное
произошло спустя три года после смерти отца. Сижу я,
значит, у своей речки и глухаря варю. Дело уже к вечеру,
или даже ближе к ночи, и слышу — что-то в кустах шуршит,
осторожно так. Ну, я ружьишко поближе придвинул, с
предохранителя снял и жду, что будет дальше. И вижу — из
кустов волчья морда на меня смотрит. Я сразу его узнал,
115
хоть и говорят, что все животные на одно лицо. Но нет, я
сразу, вот как только взглянул — он! Мой Волк. «Волк!
Волк!» — кричу ему. Он зашевелил ушами и, веришь или
нет, взгляд его изменился.
— Ну и что? Он подошёл?
— Ты, Володька, не спеши, дай договорить.
— Стоит он и смотрит на меня, а я на него. Минут пять
мы в гляделки играли, а потом он развернулся и скрылся в
кустах. Вот так вот встретил я своего первого друга.
Грустно, конечно, было, но что поделать, природу не
изменишь.
— Это да, — согласился Никитич.
— А смотрите, мужики, — мрак-то рассеивается.
Серовато, правда, пока, но уже можно предметы видеть, — с
каким-то оживлением проговорил Володька.
— А вот и я думаю, мужики, не пора ли нам немного
поспать, а? Проснёмся — махнём опять на озеро загорать, уж
больно солнышко ласковое стало.
— Согласен, — произнёс Игнат, — только чаю хлебнём.
На печи он еще не остыл, так что пойду принесу чайничек.
Он поднялся и направился к печи.
— Сколько навалилось на этого человека, а, Никитич? —
провожая взглядом Игната, проговорил Володька.
Никитич ничего не ответил Володьке, а только пожал
плечами.
Рассвет разгонял солнечными лучами ночь, но она
сопротивлялась, цепляясь своими тенями за ели, стволы
деревьев, за каждую травинку. Но время нельзя остановить,
и очень скоро утренняя заря пылала всеми своими красками,
радуя друзей, сидевших за столом и с восторгом
наблюдавших за этой борьбой.
— Ну что, мужики, может, всё -таки приляжем,
отдохнём? — предложил Игнат.
— Пожалуй, да, — согласились друзья, сказав это почти
синхронно.
116
Через полчаса зимовье наполнил храп мужиков, но они
не мешали друг другу, потому что уснули одновременно и
без сновидений, такому сну можно только позавидовать.
Проснувшись, они сами же и восхищались этим.
— Ты знаешь, Никитич, я уснул сразу, даже не слышал,
как ты храпишь.
— Это потому, что в отличие от тебя, Володька, я не
храплю, а вот ты, мой друг, — Никитич задумался, а потом
добавил: — По-моему, в этот раз тоже не храпел.
— А Игнат? — спросил Володька. — Может, он просто
вышел куда-то, пока мы уснули?
— Да нет, друзья, эта ночь меня тоже подкосила, я тоже
сразу уснул и ничего не слышал
— Ну что ж, со сном разобрались, теперь завтракаем и
на озеро. Володька ловит рыбу, а мы с тобой, Игнат, так как
нам Володька ничего не доверяет, будем мучиться, лёжа на
песке.
Володька слушал и улыбался:
— Ты, Никитич, говоришь, как книгу пишешь.
— А может, и напишу. Вот про это наше с тобой
путешествие, почему бы и нет.
— Ты, Никитич, главное, меня называй своим именем,
когда будешь писать для истории. А тебя? — обратился
Володька к Игнату.
— Меня — просто Игнат.
— Ну всё, с героями будущей книги разобрались, теперь
завтракаем — и на озеро. На завтрак вот уж который день
каша с говядиной, то есть консервы.
— Уже надоело, макарончиков бы или картошки для
разнообразия.
— Ты, Володька, кишкоблуд. Ты же знаешь, что
картошка только в уху, и то в ограниченном количестве. Ешь
кашу и хвали: вкусно, мол, ещё хочу. Тогда она никогда не
надоест. Понял, друг мой? Давай бери ложку, а лучше
117
черпак, и вперёд, — уговаривал Никитич Володьку с
хитрыми глазами и широкой улыбкой.
Игнат, как всегда, держал нейтралитет, но слушал эти
шутки с огромным интересом.
После завтрака друзья быстро собрались и отправились
на озеро. Но сегодня погода их не баловала, по небу плыли
тяжёлые серые тучи. Подойдя к озеру, Игнат осмотрелся.
— Так, друзья, — проговорил он, — опять мишки
приходили, и совсем недавно. Так что нам с Никитичем
сегодня лежать и мучиться на песке не придётся. Давайте все
вместе наловим рыбы на уху и на жарёшку — и до хаты.
Дождь будет, мужики, коленками чую.
— Да и мне что-то косточки поламывает, — добавил
Никитич.
Друзья разобрали снасти и закинули в озеро, но клёв был
плохой, так что наловили гораздо меньше, чем в прошлый
раз, но на уху и пожарить хватит. Свернули снасти и
собрались уходить. Но, отступив от воды метров десять,
увидели вдруг, как из ближайших кустов показалась
огромная лохматая морда медведя. И он явно имел очень
серьёзное намерение пообедать — то ли рыбой, то ли кем-то
из друзей.
Игнат взял ружье и заглянул в стволы, там был один
патрон с мелкой дробью.
— Так, мужики, патронов нет, только «хлопушка». Для
такого мальчика это только толчок для атаки.
— Что делаем? — взволнованным голосом прохрипел
Никитич.
— У тебя что голос-то захрипел? — спросил Володька,
— Ничего, просто пить захотелось.
— Значит так, мужики, оставляем ведро с рыбой и тихотихо отходим.
— А как же уха? — огорчённо прошептал Володька.
— Выбирай — или ты на обед будешь есть гречневую
кашу...
118
— Гречневую кашу, — не дав договорить Игнату,
хрипло проговорил Володька.
— Тогда ставим и уходим, только без резких движений.
Друзья оставили ведро и по-тихому начали отступать.
Медведь задвигал ноздрями.
— Вот сволочь, почувствовал халяву, — пробормотал
Володька, — сейчас нажрётся и спать пойдёт.
— Нет, друг мой, не пойдёт, ужин будет ждать, — так же
тихо прошептал Никитич.
Они удалялись всё дальше и дальше от ведра, и как
только отошли на значительное расстояние, медведь
подошёл к ведру и с удовольствием пообедал.
— Давно эта бестия тут кружится, — проговорил Игнат,
когда они оказались в полной безопасности. — Он уже стал
опасен — людей не боится, может легко напасть из засады.
Так что лучше ликвидировать. «Periculum in mora» —
«Опасность в промедлении», как любил говорить мой
наставник. Выжидать, пока он кого-нибудь заломает — это
ни к чему, человек зверя выше и дороже. Ну что, уха
сорвалась, но есть сухие грибы, так что грибная похлёбка —
неплохой вариант. И надо торопиться, пока дождь нас не
накрыл.
Мужики зашевелились, они знали уже, кто что делает, и
очень скоро сидели за столом и обедали. Но обед прервал
оглушительный раскат грома, затем молнии, и началось!
Грохот и молнии — тут уж за столом под открытым
небушком не посидишь. Мужики всё собрали со стола, ушли
в зимовье и там продолжили свой обед. Открыв окно, друзья
наблюдали, как бушует непогода и как льёт дождь.
— Да, вот это ливень, — прошептал Володька.
— Ты смотри-ка, и хрипотца прошла.
— Да у тебя голос-то чище стал.
— Это от чая с мёдом, — объяснил Никитич.
— Или просто мишани рядом нет, вот голосок -то и
очистился.
119
— Ну и это, конечно, повлияло, — безо всякой иронии,
попытавшись сделать серьёзный вид, проговорил
Никитич. — Да и не в голосе дело, мой друг. Вот сожрал бы
тебя медведь...
— А почему это меня? — возмутился Володька. —
Может, тебя?
— Я к примеру, — коротко произнёс Никитич.
— Плохой пример, — вновь возмутился Володька.
— Ты, Володька, после этой встречи с медведем какойто прям невыносимый стал!
— А ты говори, что меня бы, мол, сожрал медведь.
— Так я и говорю, что тебя.
— Не меня, а тебя.
— Ты, дружище, уточни, тебя или меня?
Володька на секунду задумался и почти выкрикнул:
— Да обоих! Если бы сожрал, то как бы тогда Игнат
смотрел нашим жёнам в глаза?
— Вот, — ткнув пальцем Володьке в грудь, проговорил
Никитич, и по зимовью прокатилась волна смеха,
заглушаемая очередным раскатом грома.
Просмеявшись, друзья замолчали.
— Ох, а воздух-то какой после грозы! А, мужики? Дыши
— не надышишься, — проговорил Игнат.
Всё это время он молчал и слушал друзей. Его седая
борода иногда вздрагивала от смеха, а в глазах была улыбка.
— Ну что, мужики, я в лёжку. Вы как хотите, — вновь
сказал Игнат.
— И мы так хотим, — ответил Володька за двоих.
И вновь в зимовье наступила тишина, нарушаемая
единичными раскатами грома. Но с каждым разом всё
дальше и дальше от зимовья уходила непогода. Так что
друзья мирно спали несколько часов подряд. Проснулись,
когда уже солнце уходило к закату, небо очистилось от туч,
было свежо и приятно дышалось.
120
— Ну, вот и отгремело, пока мы спали. Что будем
ужинать, а, таёжники?
— Гречневую кашу с говядиной, запивать медовухой и
крепким индийским чаем с мёдом, — ответил Никитич на
вопрос Володьки. — Ты согласен, Игнат?
— Я, мужики, всеядный, что есть на столе — мне всё по
вкусу.
— Меню общим собранием принято, приступаем к
приготовлению! Каждый знает, что надо делать.
Володька больше ни слова не сказал и приступил к
своим обязанностям. За ужином таёжники молчали. Игнат
пил чай, громко прихлёбывая. Он не слышал себя, его мысли
были сосредоточены на чём-то важном для него. Товарищи
это заметили и не мешали Игнату. Наконец, он поставил
пустую кружку на стол и сказал:
— Так, мужики, я до пасеки, а вы тут. Я скоро буду, —
резко поднялся, зашёл в зимовье и через минуту вышел
оттуда, держа в руках ружьё, патронташ и ещё несколько
винтовочных патронов. — Так, я пошёл, а вы готовьтесь к
очередному вечеру моей исповеди. Я вам всё до конца
должен рассказать. Вот только не знаю, для чего.
Последнюю фразу он произнёс тихо, себе под нос, но
друзья услышали. Игнат скрылся в лесу.
— Ну все, киндец мишке.
— Это точно. Знать, он ему и раньше солил.
— Не исключено, — согласился с Володькой
Никитич. — Пойду ещё полежу, время есть. Пойдём, мой
друг, раз нас не взяли на медвежью охоту.
Друзья ушли в зимовье. Там было прохладно и пахло
дымом и травами, так что лежать было приятно.
— Слышь, Никитич, только сейчас вот заметил. Чуешь,
какой запах?
— Что запах? — отозвался друг.
— Да не что, а какой.
— Ну, какой?
121
— Пахнет травой и дымом, лежим, как на лугу.
— Угу, — отозвался Никитич.
— Ты совсем ничего не чуешь?
— Чую я, чую, дай спокойно полежать.
— Ты что, вообще, что ли, говорить не хочешь?
— Слышь, Володька, друг мой романтичный... Я просто
хочу покемарить.
— Ну, кемарь, не буду мешать.
Никитич повернулся на правый бок и захрапел.
— Покемарить, похрапеть... — вполголоса произнёс
Володька, лежа на спине, закинув руки за голову, и тупо
глядя в потолок.
Думал Володька о грустном: ему очень не хотелось
расставаться со своим старым, проверенным годами другом,
ему не хотелось прекращать такие вечера с рассказами
Игната. Но всему приходит конец. Володька понимал, что
очень скоро они должны будут вернуться домой, оставив
Игната одного в тайге. Всё это было очень печально. Свыкся
Володька с Игнатом, и интересно ему было слушать этого
таёжника, интересна была его судьба, ведь с малых лет тот
не знал ни детства, ни юности, и всегда был «под колпаком».
Вот за этими мыслями Володька незаметно уснул.
Проспали они как раз до прихода Игната.
— Ну что, лежебоки, подъём! Будем сегодня мясо
жарить, медвежатину!
Друзья окончательно проснулись и увидели стоявшего
посреди зимовья Игната, державшего в руках кожаный
мешок.
— Ты что, Игнат, убил косолапого, что ли?
— Добыл, а не убил. Это он меня чуть не убил. Шёл,
зараза, за мной по следу, до самой пасеки, а затем вроде как
отстал. Ну я, значит, и успокоился. А он хитрей меня
оказался, обогнал стороной и выскочил прямо мне навстречу
из кустов. Хорошо, что в руках ружьё было, ну, я с обоих
стволов враз и пальнул. И сразу наповал. В общем, сам
122
нарвался. Или бы мне конец. Так вот мы играем в кошкимышки, — Игнат рассказывал, стоя посреди зимовья с
мешком в руках: — Ну, что вы лежите? Я вроде всё
рассказал. Скоро звёздочки загорятся, засверкают, а у нас
пустой котёл, и печь не топлена, как любил говорить мой
отец.
Друзья поднялись, и работа закипела. Через пару часов
всё было готово, аромат жареного мяса с луком перекрывал
все остальные запахи.
— Ну, мужики, это что-то, — произнёс Никитич, держа
кружку с медовухой, — это что-то с чем-то. Предлагаю тост
за Игната, за его ловкость, выдержку, ум и умение находить
выход из сложной ситуации
— Я поддерживаю тебя, Никитич, — подняв кружку,
произнёс Володька.
— Ну что, спасибо вам, мужики, — в свою очередь
сказал Игнат.
Они чокнулись кружками и дружно выпили до конца. А
теперь будем кушать медведя. Если честно, я впервые ем
этого зверя.
— Да и мне как-то не приходилось, — добавил
Володька.
— Ну, а... — начал говорить Игнат.
Но его перебил Володька:
— Ну а ты тоже ни разу не ел, так что всё это впервые. И
следующий тост — за первопроходцев, вперёд!
Друзья ещё пару раз стукнулись кружками за то и за
другое, съели ужин, и по сложившейся у них традиции
отправились полежать, чтобы потом сесть за стол и под чай с
мёдом под тусклым светом лампы слушать дальнейший
рассказ Игната. А пока они лежали на своих лежанках и
думали каждый о своём.
— Ну что, мужики, не пора ли нам пора по чарочке
медовухи да чай с мёдом?
123
— Ну, ты, Володька, наверное, уже алкашом стал, без
чарочки уже и жить не можешь. А не просто ли чай с мёдом?
Хотел сказать, с лимоном.
— Лимончик бы тоже не помешал, — добавил Игнат. —
Чай с лимоном и мёдом — это первое дело от простуды,
— Да и просто с мёдом — тоже ничего, хорошо
помогает, на себе пробовал, и не раз, — закончил Никитич и
добавил: — Я на воздух, печь топить, да чайник погрею, то
есть вскипячу. Ужинать будем чего?
— Да нет, если только сухарей белых достану, с чаем, —
сказал Володька.
— А медовуху-то брать, что ли?
— Нет, Игнат, се годня посидим без медовухи.
— Давайте сегодня и впрямь без неё, — согласился
Володька с Никитичем.
— Ну, правда ваша, так даже лучше.
— Ну, не то, чтобы... Всех тонкостей, ты, Игнат, извини
меня, наверное, не улавливаешь — сидеть, с медовухой или
без. Ты же не пьёшь.
— Ну почему, когда уж большая тоска — так и
пригублю малость, — возразил Игнат Володьке.
Они вышли на воздух. Вечерняя зорька догорала, солнце
спряталось, и по небу полыхал алый закат, растворяясь где -
то далеко, в космосе.
— Ну, вот и ночка скоро ляжет на тайгу, а ночь-то
обещает быть тёплой, мужики, — разглядывая небосвод,
проговорил Игнат.
— Вот и хорошо. Так что ли, а, Никитич?
— Так, так, Володька. Подставь что-нибудь на стол под
чайник, вскипел.
Из медного чайника, стоявшего на плите, вырывались
клубы пара, и крышка хлопала, приподнимаясь.
— Давай сюда ставь, — подсказал Игнат, — на эту
дощечку.
124
Через несколько минут таёжники сидели за столом и
пили крепкий чай, заваренный Игнатом. Да ещё с какой-то
травой, которая известна только ему одному.
Напившись чаю, Игнат поставил кружку на стол:
— Ну что, мужики, продолжим? На чём я там
остановился?
— Ты, Игнат, про Волка своего говорил, — подсказал
Никитич.
— Да, да, про Волка. Вы, конечно, понимаете, что,
прожив всю жизнь в тайге, я кое-чему научился. Например,
всё дальнейшее время я чувствовал на себе посторонний
взгляд. И так близко, что иногда аж жутко становилось. И я
понимал, что кто-то следит за мной и очень искусно
прячется, сами понимаете моё ощущение.
— Да уж, хорошего мало, — согласился Володька.
— Так вот, а дальше ещё интереснее. Не выдержал я
такого пристального внимания на себе, и решил проверить.
Взял свой винтарь с оптикой и пошёл. Быстро, очень быстро
от своей речки долго шёл, а потом резко повернул и пошёл в
обратном направлении. Думаю, если кто-то идёт по моему
следу — обязательно столкнёмся. Хитрость или не хитрость,
но сработало. Пройдя полкилометра, я на него наткнулся.
Вот он, мой Волк, стоит и ушами водит в разные стороны.
Ну, я, конечно, закричал: «Волк, Волк!»
Игнат вновь замолчал.
— Ну? — напряжённо проговорил Володька.
— Ну что «ну»? Ушёл он опять в тайгу, и всё, больше не
появлялся. А я вновь вернулся на речку, на своё место. Ещё
дня два я там был, а как продукты кончились, я обратно
домой к себе вернулся. Так вот и жил: тайга – дом, дом –
тайга, да иногда за продуктами схожу. Время шло быстро,
неумолимо. Не успел побродить по тайге да с пчёлами
позаниматься, смотришь — а уже и зима пришла.
Игнат замолчал, налил чай, взял сухарь и начал лениво
его грызть, так что хруст стоял, казалось, по всей тайге.
125
— Ну а дальше, мужики, я ничего значительного вроде
и не припомню. Только, правда, всплывают эпизоды из этой
трижды проклятой школы фашистов. Я вот вспоминаю и
думаю: сколько эти суки детских душ загубили! Смерть для
них, мужики, это очень лёгкое наказание, очень лёгкое.
Игнат вновь замолчал и задумался. Прошло минут
десять, прежде чем Игнат вновь заговорил:
— Так вот сейчас-то, мужики, как вы думаете, лучше
живётся или как?
— Тут, Игнат, вот так вот сразу и не ответишь.
— А что тут отвечать? — заговорил Володька. — Деньги
есть — живёшь, денег нет — существуешь. А откуда они
могут появиться, если в городе человеку работать негде?
— Но ведь вы-то жили и работали, — произнёс Игнат.
— Мы, Игнат, люди Советского Союза. Успел и и
поработать, и пенсию заработать, а вот молодёжь сейчас както не очень хотят в земле ковыряться, все в город лезут. Тут
и деревни пустые, и поля берёзками заросли.
— Я так скажу, мужики, — всё вернётся на круги своя. И
поля пшеничкой зашелестят, и роднички в овражках
зазвенят, будет это время будет, — проговорил Игнат с
какой-то грустью, и добавил: — Может, пойдём? Что -то мне
как-то не очень на душе.
— Да, пожалуй, — согласился Никитич. — Ты как, друг
мой, Володька?
— А я так, как все.
— Что-то не получились у нас сегодня посиделки, — так
же невесело произнёс Игнат.
Друзья поднялись и ушли в зимовье.
Проснулись они рано, почти с рассветом.
— Что-то рановато мы тут глазоньки открыли.
— Так и легли не поздно, — зевая, добавил Володька.
— Так, мужики, вы тут останьтесь, а я уйду. К вечеру
вернусь, — решительно произнёс Игнат.
126
— Дело хозяйское, — всё так же позевая, проговорил
Володька, — ты хоть завтракать с нами будешь?
— Да, конечно, дорога у меня длинная, обедать не
придётся. Теперь только к ужину вернусь.
— Ну, тогда подъём, и к печи, друг мой Володька.
— Опять Володька, каждый день Володька...
— Ведь ты у нас лучший рыбак, лучший повар, жаль,
вот, щука кончилась, я бы тебя сегодня заставил лепёшки
варить.
— Не варить, а печь, — поправил Никитича Володька.
— Ну вот, ты все знаешь — тебе и карты в руки.
— Ну ладно, мужики, давайте позавтракаем, да я пойду.
Друзья вышли из зимовья и, оказавшись за дверью,
вдыхали полной грудью таёжный воздух, пропитанный
запахом хвои.
— Да, — произнёс Володька, — зимовье мало, да и
окошечко маленькое, чтоб туда проник этот чудесный
воздух. Не могу надышаться!
— Ты, Володька, дыши да кушать готовь. Видишь, я
печь уже растопил, чайник почти закипает, а каши всё нет.
— Сейчас всё будет, друг мой Никитич.
Игнат в зимовье складывал в мешок какие-то свои вещи.
Минут через десять он вышел и сел сразу за стол, держа в
руках ложку:
— Ну что, я первый. Значит, и кашу мне первому.
Володька залил консервы кипятком, бросил туда со
сковороды зажарку — лук, морковь, перец. Перемешал всё и
торжественно объявил:
— Объедение готово!
— Тогда подавай, не тяни.
Закончив с завтраком, Игнат вышел из-за стола и,
посмотрев друзьям в глаза, произнёс:
— Я вам не надоел, а?
Никитич сразу смекнул, в чем дело
127
— Ты, Игнат, надоесть не можешь. Это нам скоро пора в
обратный путь. Столько мы уже гостим у тебя, нас уж домато, наверное, потеряли.
— Ну ладно, мужики, про жизнь свою бродяжью я вам
рассказал, вот ещё пару дней меня потерпите, и газуйте
домой на своём уазике. Ну, в общем, до вечера.
Не дождавшись ответа, Игнат повернулся и направился в
тайгу, где его ждали какие-то важные, только ему одному
известные дела.
— Да, — протянул Никитич, — ты заметил его взгляд?
А, Володька?
— Тяжёлый взгляд, — ответил тот, — взгляд уставшего
человека. Что-то он замыслил, мне кажется. Как ты думаешь,
мой друг?
— А что тут думать? Всё равно мы не узнаем, если он
сам не скажет.
— Это верно, — согласился Володька.
Они сели за стол и молча пили чай. Солнышко к тому
времени поднялось и очень быстро согрело всё своими
лучами.
— Во палит! А, Никитич?
— Да, жарковато сегодня будет.
— Пойдём рыбку половим да искупаемся. А завтра
попросим Игната проводить нас до машины и будем
прощаться. Мы тут, действительно, загостились и наверняка
надоели Игнату.
— Нет, Володька, ты не прав. Мы ему напомнили, что
есть и другая жизнь, и там, в той жизни, тоже надо пожить.
Похоже, он это осознал и решил, наверное, уйти отсюда.
Это, друг мой, Володька, я в глазах его увидел.
— Может быть, — пожал плечами Володька. — Но с
нами он точно не поедет, да мы ему и не нужны, это точно.
— Дружище, пойдём-ка лучше на озеро. Захвати с собой
ружьишко и патроны не забудь, — сделав ударение на
«патроны», проговорил Никитич.
128
Подойдя к озеру, они прошлись по песчаному берегу, но
ничего подозрительного не обнаружили.
— Так, следов нет, но расслабляться не будем, ружьё
всегда рядом, — похлопав по цевью, произнёс Володька.
— Ну, всё, я тогда в воду.
— Давай, ныряй, — подбадривал Никитича Володька.
— А ты что?
— А я порыбачу чутка.
— Ружьё всегда рядом, — напомнил ему Никитич.
— Вот оно, — вновь похлопал по цевью Володька.
Никитич остался один, а его друг скрылся в ближайшем
кустарнике.
В этот раз всё шло спокойно, и мужики отлично
отдохнули у озера — погрелись на солнышке, накупались за
все прошлые беспокойные дни, наловили рыбёшки и
вернулись к зимовью.
— Ну, что, Никитич, заварим уху или подождём Игната?
— А что нам его ждать? Оставим ему, если что.
— И то верно. Тогда, Никитич — как обычно.
Никитича этот разговор взбодрил, и он начал:
— Слышь, Володька? Дома ты вот тоже так
подъезжаешь к жене? Давай, мол, милая, супчик сварим —
ты как обычно, а я телек пока посмотрю.
Володька вспыхнул:
— Ну вот ты что опять начинаешь?
Никитичу только это и надо было.
— Ты, мой друг, диктатор, ни дать ни взять. «Дел ай, как
обычно, печь топи, чай кипяти, а я уху буду варить да рыбу
пожарю, почищу сам — ты всё равно не сможешь, как
надо»... Или я не прав?
И, не дав Володьке вставить хоть одно слово, крикнул с
видом обиженного человека:
— Ну и делай так, как обычно!
129
Потом взял топор и отправился к печке, мельком
взглянув на Володьку. Тот стоял с широко раскрытыми
глазами и с улыбкой на лице.
— Ну и хитрец же ты, Никитич! — только и смог он
сказать.
— При чём тут хитрец? Сам сказал — «как обычно», вот
и... — Никитич не договорил, а только развёл руками.
Но, тем не менее, обед или ужин, как сказал Володька,
вскоре был готов.
— Ты, Никитич, постучи вон по ведру. Может, Игнат
где-то рядом идёт, так подождём его.
— Дело говоришь, мой друг, — Никитич взял ведро, и
по тайге разнёсся глухой металлический звон, а буквально
через минуту друзья услышали выстрел. — Ну всё, вон он,
рядом где-то идёт.
— Тогда подождём.
Наступило время ожидания. Но вскоре тишину молчания
прервал Володька:
— Слышь, Никитич? А медовуха там ещё есть?
— По-моему, ещё осталась, — ответил Никитич и,
посмотрев на Володьку взглядом человека, у которого как
будто что-то украли, добавил: — Немного.
— Ты чё так на меня смотришь? Ты всегда себе больше
наливал, — заявил Володька и после короткой паузы
добавил: — Раза в два!
И они оба рассмеялись.
— Вот, сам всё выжрет, а на меня свалит. Ну, прям как в
институте раньше! — заметил Никитич.
— Ты знаешь, я тоже об этом хотел сказать.
И вновь друзья рассмеялись. Потом замолчали, и
каждый задумался о своём. Вот так они дождались Игната.
Он появился спустя полчаса.
— Ну что, Игнат, друг ты наш, все дела переделал? Мы
тоже тут не дремали. Вот ушицу сварили, рыбки поджарили.
130
— Это очень хорошо, мужики. Я как раз голодный, как
волк, и ужин будет очень кстати. Да и я к вам не с пустыми
руками, пирогов вот принёс, свежего мёда. А вот медовухи
больше нет, извините. Ну а самогон я просто не взял — это
яд, друзья мои. Лучше чаёк индийский заварим, я его
индюшкой называю, да травки кое-какой бросим, так что
поужинаем, как надо.
— Тогда к столу, — пригласил: Володька. — А Никитич
чай заварит. Ты садись, Игнат, небось, устал с дороги?
Володька был вполне удовлетворён своим
предложением при расстановке обязанностей и лукаво
поглядывал на Никитича. Никитич, конечно, понял всё
«коварство» друга и только улыбался. А иначе бы и жить
было скучно, как всегда говорил Никитич.
С ужином друзья разделались быстро, после чего зашли
в зимовье, чтобы немного отдохнуть, а потом сесть за стол и
дослушать Игната.
Ночь на тайгу опустилась тёмная. Ещё с вечера небо
затянуло тяжёлыми серыми облаками, так что друзья вышли
из зимовья с уже зажжённой лампой. По обыкновению,
разожгли печь, вскипятили чайник, и Игнат продолжил свой
рассказ.
— Ну что, мужики, дальше в общем, и рассказывать-то
ничего уж не осталось, не считая того, что встретил вот вас.
Да, до вас тут ещё небольшая история произошла, на той
самой Золотой речке. Много она дала мне золотишка-то, да
вот был один денёк, когда я чуть было жизни да и этого
самого золотишка чуть было не лишился. Жил я там уж дня
три, а может, и неделю, точно не помню. Сплю я, мужики,
всегда чутко, я бы даже сказал, что очень чутко — каждый
шорох слышу. И в этот раз издалека услышал, что крадётся
кто-то, осторожно так. Сразу понял, что не зверь. Привычка
у меня была всегда — если я что-то строил, даже, к примеру,
простой шалаш, то всегда был у меня запасной выход. Вот и
в этот раз я не изменил своей привычке. Собрал втихую свои
131
вещички и так же тихо выкатился из шалаша. Дополз до
ближайших кустов и затих, наблюдаю.
Луна тогда, помню, яркая была, а ночь звонкая —
шепчешь, а кажется, в полный голос говоришь. И слышу я,
как они промеж собой договариваются: «Я дверь открою, а
ты кирпич сразу вали, уж больно шустрый этот малый. Кого
ранит — тут останется, это я и про себя говорю. Так что не
надеемся на чудо. А потом забираем всё, что есть, и уходим.
Давно я за ним наблюдаю, много намыл, всем хватит».
Игнат замолчал, налил себе чай и, зачерпнув ложку
мёда, с удовольствием начал пить. Друзья последовали его
примеру и не торопили с продолжением. Прошло какое-то
время, и Игнат вернулся к рассказу.
— Да, вспыхнуло во мне тогда мужики, да так, что аж
дыхание спёрло. Сразу я хотел их положить, не дожидаясь,
когда они стрельнут. А потом думаю — дай-ка посмотрю,
как они отреагируют, когда увидят, что я ушёл. Лежу
дальше, и дождался: один распахнул дверь, а другой сразу
начал палить, забежал внутрь и кричит оттуда: «Нет
никого!» Вот тут-то и начал я стрелять. Нет, не стал я их
убивать. Я их ружья пулями своими разбил — только щепки
полетели! Рванули они тогда от меня, а я их гнал, как зверя
гонят, — как только встанут, так я стрельну кому-то под
ноги или в дерево. Так и гнал, пока они не рухнули без сил.
Честно сказать, и я тогда устал малость, конечно. И всё. С
тех пор никто ко мне в гости больше и не заглядывал.
Пролетели годы, как один день. Жил я один, мало с кем
общался. А потом вот вас встретил. Посмотрел на вас и
решил пожить немного по-людски, время-то прошло много.
Игнат замолчал. Друзья переглянулись, но ничего не
сказали.
— Ну что, спать? И завтра, вернее, уже сегодня, отведу
вас к вашей машине, там и расстанемся. Ты, Никитич,
смотрю, и рыбёшки успел насушить? Это правильно, в
дороге всё пригодится. А я вот вам мёду припас. Ну ладно,
132
вот светло будет — там уж и соберёмся, а пока спать. Ноги
гудят, мужики, если по-честному.
Тройка скрылась в зимовье и затихла до рассвета.
Утро выдалось неприветливое, серое, туманное. Над
головами таёжников плотным одеялом висели облака.
— Да, видимо, сама природа не хочет, чтобы мы
расставались. Слышь, Игнат? А давай с нами? Поживёшь
немного в Перми, не понравится — можно к Никитичу на
Волгу, — предложил Володька.
— Нет, мужики. Конечно, спасибо за приглашение, но
этой тропинкой я один пойду, мечту свою буду искать.
— Ну, как знаешь, — ответил Володька и посмотрел на
Никитича, а тот лишь пожал плечами.
Вещи все были собраны. Идти было гораздо легче,
потому что рюкзаки опустели — кроме сухой рыбы, в них
почти ничего не было.
— Голодом поедете, — заметил Игнат.
— Ничего. До магазина доедем, а там купим всё, что
нужно.
Налегке они к обеду пришли к машине. Всё было на
месте, ничего не тронуто, хотя чужие следы рядом Игнат всё
же заметил. Володька полазил по машине, по всем
потаённым местам, и нашёл несколько бутылок пива, сухари
и кашу перловую.
— Ура! — закричал он. — Какой всё же я молодец, что
припрятал вот это богатство тут!
Поймав слово «тут», Никитич не упустил момента:
— Ты и не только тут молодец. Помнится, в общаге
когда жили, в самый голодное время у тебя вдруг оказывался
то шмат сала, то консервы какие-то. Тебе, Володька, только
старшиной где-нибудь в армии служить.
— А что, это плохо, что ли? Видишь, как мой опыт нам
пригодился.
133
— А то, что сюда шли голодные, это ничего? — возразил
Никитич.
— Ничего, сейчас и похамкаем, — с улыбкой
проговорил Володька.
Володькины запасы действительно очень помогли. Их
разделили на два раза — по приходу и перед сном. Съев
половину, друзья решили ещё раз пройтись по заброшенной
деревне. Вернулись они, когда уже совсем стемнело. Ничего
интересного не нашли, только брошенные дома и
развалившиеся постройки. Это печальное зрелище навевало
тоску. Поужинав остатками Володькиных запасов, друзья
легли спать и проспали аж до девяти часов.
Первым проснулся Володька и осмотрелся. Лежанка
Игната была пуста.
— Ушёл, даже не попрощался, — вслух произнёс
Володька.
— Кто ушёл? — отозвался Никитич.
— Игнат, не ты же.
— Да, не я, я не ушёл.
— А куда ты с подводной лодки-то? Вот ведь... Мог бы и
попрощаться.
Володька встал с лежанки и прошёлся по комнате:
— Опа, смотри-ка! Иди, Никитич, читай, а то я без очков
не вижу.
Друг подошёл к столу и взял в руки измятый лист
бумаги, на котором было написано: «Извините, мужики, что
ухожу, не попрощавшись. Не люблю телячьи нежности.
Привык я к вам, хорошие вы люди. За свою жизнь я понял,
мужики, что хороших людей на земле во много раз больше,
чем плохих. Это я твердо усвоил. Не поминайте меня
плохими словами. Жил, как мог, всё вам выложил — и на
сердце легче стало. А эти два мешочка, что рядом с бумагой,
— вам от меня подарок. Возьмите, не отказывайте. От
чистого сердца, на этом крови нет, своими руками добыл.
Говорят, что где золото — там и кровь, но тут всё чисто,
134
только уважение. Пообщался я с вами, и вот теперь
захотелось за мечтой своей побегать. Ну, дай вам бог
здоровья и долгих лет. Алёшка Дубской (Игнат)».
Прочитав письмо, Никитич посмотрел на стол, где
лежало два кожаных мешочка. Они были как два близнеца —
и по весу, и по виду
— Ну что, мой друг Володька, посмотрим, чем нас
наградил Игнат?
Они взяли по мешочку и развязав, высыпав немного
содержимого каждый себе на ладонь.
— Вот оно какое, золото чистое! Знаешь, Никитич,
впервые вижу настоящее золото.
— Да там не только золото, Володька, — Никитич взял
пальцами небольшой камень зелёного цвета, — а ведь это
изумруд!
— Да, — протянул Володька, — изумруд и есть. Теперь
и мы богатеями стали.
— Выходит так, Володька. Давай-ка, дружище, попьём
чайку, да в путь, ближе к дому.
— Давай, Никитич. Вот это мы с тобой
попутешествовали!
Вскипятив чайник, друзья погрызли сухарей, запивая их
крепким чаем, и двинулись в обратный путь. Дорога домой
всегда бежит быстрее, так и они через три дня уже были
дома у Володьки.
Люба их встретила ухватом.
— Ты где ухват -то нашла? — смеялся Никитич.
— Специально на рынке для вас купила!
Но очень скоро её гнев сменился на милость. А ещё
через день Володька уже провожал на вокзале своего
закадычного друга, клятвенно обещая приехать к нему на
следующий год в гости вместе с супругой. Крепко
обнявшись и выпив в милицейской машине своего сына на
посошок, Володька проводил Никитича.
135
Эпилог
Володька не приехал к Никитичу в гости, ни на
следующий год, ни через год. Он умер от инфаркта в зиму. И
перед самой кончиной, крепко сжав руку жены, он в бреду
назвал три имени — сына, Игната и Никитича.
Никитич приезжал хоронить своего друга. И, стоя у
гроба, люди видели, как по небритым щекам этого русского
мужика стекают слёзы.
Про Игната никто больше ничего не слышал, и его следы
затерялись. А Никитич сдержал своё слово и описал это
путешествие, как смог, выполнив тем самым обещание,
данное Игнату — Алёшке Дубскому.
136
Содержание
Глава 1. В дорогу 3
Глава 2. Первая деревня Глава 3. Незнакомец 46
Глава 4. Один в лесу 65
Глава 5. Он назвал себя отцом, а меня — своим сыном ...... 87
Глава 6. Расставание ............................................................. 109
Советов Владимир Александрович
Компьютерная верстка ООО «Арзамасская типография»
Подписано в печать 22.06.2026 г. Формат 60х90;
Отпечатано в ООО «Арзамасская типография»
г. Арзамас Нижегородской области, ул. Куликова, 55
Условных печатных листов 7,82. Бумага офсетная.
Печать цифровая. Гарнитура Times.
Заказ №745. Тираж 10.
Игнат
(История одного путешествия)