Молодые годы Иисуса. Глава 12. Закон Джунглей

После выжженных песков Сирии, искусственной роскоши Ктесифона, ледяных камней Гиндукуша и Таксилы, пропитавшей его дымом фальшивых чудес и пеплом мертвецов, этот зеленый океан заполнил Иисуса своей душной, гниющей и вялой текучестью. Дорога к великой реке Ганг шла через Махавану - Великий Лес, и этот лес казался Иисусу огромной, непрерывной стройкой, которую вел безумный, пьяный, ослепший зодчий.
Как строитель-тектон, он привык иметь дело с материалом, который подчиняется закону и мере. Камень прост и понятен: у него есть вес, грань, плотность, его можно обтесать и заложить в прочный фундамент, который простоит века. Дерево в его плотницком ремесле служило человеку - оно становилось сухими балками, осями колесниц, кровлей дома. Здесь же, в Махаване, дерево было агрессивной, прожорливой стихией. Оно наступало, душило само себя и стирало любые следы человеческого труда. Казалось, оно могло поглотить целый город за какой-нибудь год.
В этом лесу не было прямых линий. Огромные, в три обхвата баньяны выпускали из своих ветвей тысячи воздушных корней; эти плети свисали вниз серой паутиной, нащупывали землю, каменели и превращались в новые колонны, заживо замуровывая в свои стены другие, более слабые деревья. Лес пожирал сам себя в удушливых, парящих объятиях. Под ногами путников веками гнила заживо плоть листьев - черная, жирная, скользкая жижа, из которой тут же, сочась ядовитым соком, лезли новые склизкие побеги, цеплявшиеся за лодыжки.
Воздух не освежал - он лежал на груди мокрой, горячей попоной, пах перебродившим диким медом, тлеющим деревом, горьким папоротником и резким, мускусным следом невидимого хищника, который шел параллельно тропе. Каждый шаг давался с трудом, словно Иисус шел по колено в незастывшем известковом растворе. И самое страшное - у этого леса не было тишины. Была глухота. Многотысячный цикадный гул стоял в ушах сухим, сверлящим звоном, бамбуковые стволы на ветру терлись друг о друга со звуком, похожим на скрежет зубов, а в невидимых вершинах испуганно и мерзко кричали попугаи. В этом зеленом чертоге правил закон абсолютной, безжалостной текучести: всё, что не успело вырасти за день - становилось перегноем для тех, кто сильнее.
Спутники Иисуса - двое бродячих торговцев специями и старый буддийский бхикшу из Таксилы - шли быстро, почти не поднимая глаз. Лес пугал их, но они знали его законы.
Впрочем, Иисус достаточно быстро учился, и в этой душной зеленой тюрьме его иудейский стержень подвергался жесточайшему испытанию. Тора была для него ментальным отвесом, по которому он сверял, что чисто, а что нечисто перед лицом Единственного Бога.
В джунглях вопрос выживания упирался в чистоту пищи. Торговцы-индийцы питались тем, что давал лес, но Иисус бережно и упрямо осматривал каждую дикую ягоду, каждый корень, деля пищу на разрешенную и оскверненную. Он отказывался от плодов, если видел, что их коснулся зуб дикого зверя или птицы, отказывался от того, что спутники предлагали разделить поровну, боясь совершить неугодное перед Отцом. Его тело истощилось, видавший виды плащ висел на исхудавших плечах, обнажая ключицы, но он упрямо держался за чистоту своего народа.
На исходе шестого дня, когда солнце еще не скрылось за кронами, но душный мрак джунглей уже начал сгущаться, Иисус резко остановился.
- Надо идти, странник, - сердито бросил торговец, поправляя ремни на корзине. - Скоро ночь. Опустится туман, выйдут кошки. Если мы не дойдем до стоянки погонщиков, нас сожрут. Закон джунглей не прощает задержек.
- Суббота начинается, - спокойно ответил Иисус.
Спутники переглянулись, как смотрят на безумца. Но Иисус уже не слушал их. Он сошел с тропы на небольшой очищенный уступ, где из земли выступал обломок древней, обточенной временем гранитной плиты. Набрав воды из лесного ручья, он тщательно омыл руки, очищаясь от дорожной пыли, и сел на камень, обратив лицо туда, где за тысячу лиг, за горами и пустынями, лежал Храм.
Спутники, ругаясь и шепча молитвы своим богам, вынуждены были остановиться рядом - бросить чужеземца одного означало обречь его на смерть, а какая-то непонятная, тяжелая сила в его голосе не позволила им пойти дальше.
Под сухой, сверлящий звон индийских цикад и далекий вой шакалов, правоверный иудей из Галилеи закрыл глаза и тихо зашептал арамейские слова субботней молитвы. Эта встреча Шаббата посреди зеленого ада выглядела как прорыв другой, высшей реальности. Вокруг него шевелилась, шуршала и ползала нечистая, чужая земля, дышали ядом лианы, но внутри Иисуса стоял Храм. Он свято соблюдал покой, заповеданный Богом, превращая каждый обломок гранита в жертвенник Единому.
Разведя небольшой костер, чтобы отогнать сырость и ползучих тварей, спутники уселись кругом. Ужас перед глухой лесной ночью развязывал языки. Чтобы заглушить сверлящий гул Махаваны, старший из торговцев, подкладывая в огонь сухие бамбуковые щепки, понизил голос до шепота:
- Напрасно ты споришь с этим лесом, белый тектон. У него свои законы, и они старше твоих свитков. Люди думают, что они хозяева земли, но джунгли помнят всё. На юге, в Сионийских лесах, рассказывают о мальчике, которого волки утащили из деревни еще младенцем. Волчица не сожрала его - её сосцы исходили молоком, и она вскормила человеческого детеныша вместе со своими щенками.
Иисус открыл глаза, вглядываясь в дрожащее пламя. Торговец продолжал, завороженный собственным рассказом:
- Он рос среди стаи. Бегал на четырех конечностях, выл на луну и знал каждый шорох папоротников. Закон джунглей стал его кровью. Но когда он окреп, люди поймали его сетями. Привели в деревню, пытались смыть с него волчий запах, научить членораздельной речи и кастовому долгу. И что же? Люди не приняли его, потому что для брахманов он был хуже неприкасаемого - существо без касты, оскверненное звериным ловом. А когда он в тоске сбежал обратно в чащу, стая встретила его оскалом. Он уже пах человеком, гарью костра и железом. Волки прогнали его. Он остался один в этих зарослях - ни зверь, ни человек. Рассказывают, он до сих пор бродит по ночам у окраин, воет от одиночества, и ни земля, ни небо не принимают его душу. Закон джунглей перемолол его, а человеческий закон выплюнул.
Монах бхикшу тихо вздохнул, не открывая глаз:
- Это лишь еще одно доказательство того, что всякое рождение в теле приносит страдание. Его карма была завязана узелом между разумом человека и участью пса. Лучшее, что может случиться с этим несчастным - угаснуть и больше не возрождаться.
Иисус молчал, но слова торговца глубокой царапиной легли на его сердце. Он смотрел в черную, шуршащую стену леса за кругом огня. В этом несчастном мальчике-волке, разорванном между звериным голодом и человеческой душой, он увидел лицо всего человечества. Люди ушли из Отеческого дома, позабыли язык своего Создателя, одичали в джунглях собственных грехов и страстей, подчинившись закону сильного. Но и змеями они стать не могли - божественная искра внутри заставляла их выть от тоски среди ночного хаоса. Человек завис над бездной, потеряв Рай и не найдя покоя в грязи. «Я пришел не для того, чтобы угасить эту тоску, - думал Иисус, сжимая пальцы. - А для того, чтобы вернуть сироту Отцу».
На следующий вечер, когда субботний покой завершился, они двинулись дальше. Вскоре тропа сузилась, зажатая плотными тисовыми зарослями. Вдруг из глубокого распадка в стороне от пути донеслось настойчивое, жалобное и прерывистое блеяние.
Путники остановились. Иисус сошел с тропы и заглянул в скрытую высокой травой яму - старую охотничью ловушку, вырытую погонщиками слонов и заброшенную много месяцев назад. На дне глубокой земляной тюрьмы, среди острых корней и подгнивших веток, металась дикая лесная овца. Её шерсть была покрыта грязью, бок ободран о края ямы, а над краем провала уже кружили крупные черные стервятники, выжидая, пока животное окончательно выбьется из сил.
- Оставь, странник, - потянул Иисуса за рукав торговец специями. - Нам нужно спешить к реке, а эта скотина сама упала. Это её удел, её карма. Закон джунглей прост: упавший кормит сильного. Если мы задержимся, к стервятникам присоединятся шакалы.
Бхикшу равнодушно перебирал четки:
- Спасение одной плоти не изменит круга страданий мира. Сегодня ты достанешь её, завтра её сожрет леопард. Всё есть иллюзия, тектон. Иди своим путем.
Иисус посмотрел на монаха, и в его глазах, обычно тихих, блеснул холодный огонь.
- Камень, выпавший из кладки, разрушает всю стену, - глухо сказал он. - Мой Отец не создавал этот мир для того, чтобы в нем царствовала яма.
Не слушая криков торговцев, Иисус отложил посох, перемахнул через край и соскользнул на дно глубокого рва. Овца в испуге забилась в угол, хрипя и пытаясь ударить его маленькими копытцами. Иисус ласково, но крепко перехватил её мозолистыми руками, прижал испуганно бьющееся сердце к своей груди и, тяжело упираясь ногами в осыпающуюся глиняную стену, вытолкнул животное наверх, на свободу. Овца, едва коснувшись копытами травы, тут же метнулась в чащу и исчезла.
Иисус выбрался наружу, тяжело дыша и отряхивая свой испачканный в жирной лесной земле плащ. Монах бхикшу смерил его укоризненным взглядом:
- Ты потратил силы, осквернил руки грязью ради одной глупой скотины, когда вокруг гибнут тысячи человеческих душ. Стоило ли это того?
Иисус повернулся к нему, опираясь на посох, и его голос разнесся под душными сводами леса с непонятной, непреклонной властью:
- Послушай, бхикшу, и запомни. Если у кого-то из вас будет сто овец, и одна из них заблудится и упадет в такую яму, разве он не оставит девяносто девять в безопасном месте и не пойдет искать ту, пропавшую, пока не найдет её? И когда найдет, разве не возьмет её на плечи свои с радостью? Говорю тебе: так и у Отца моего Небесного нет воли, чтобы погиб хоть один из этих малых. Весь ваш мир сейчас - как эта гнилая лесная яма, а человек в ней - как эта глупая, израненная овца. И если нужно будет, Пастырь сойдет за ней в самую глубь ада, даже если вокруг будут выть волки.
Монах промолчал, но в глазах его промелькнуло замешательство. Они двинулись дальше, и вскоре вышли к широкой, илистой протоке. Воздух здесь стал совсем невыносимым - к удушливому пару болот примешался тяжелый, сладковатый запах горелого человеческого жира.
У самой воды, в сизом дыму костра, сидели лесные аскеты - садху. Их вид заставил Иисуса содрогнуться. Наполовину нагие, с волосами, спутавшимися в жесткие, грязные колтуны, они бодрствовали у ритуального огня, который пожирал плоть их умершего брата. Но страшнее всего было то, что их тела были с головы до ног покрыты серым, жирным пеплом, взятым с этого самого погребального костра. Они черпали его пригоршнями и втирали в кожу, распевая монотонные гимны о том, что этот мир - лишь тлен, гниль и обманчивая иллюзия, от которой нужно поскорее освободиться.
Для Иисуса, воспитанного на строгих и незыблемых законах Моисея, это зрелище было предельным, осязаемым кошмаром. Тора гласила ясно: всякий, кто прикоснется к трупу человека или даже просто войдет в шатер, где лежит умерший, становится нечист, осквернен и отлучен от общины на семь дней. Пепел мертвеца на живой коже был для него высшей мерзостью, проклятием, разрушающим Божий замысел о жизни.
Иисус отпрянул назад как от удара, прижимая край своего выцветшего плаща к лицу, чтобы ядовитый, жирный дым и летящие хлопья пепла не коснулись его. Он смотрел на этих людей с содроганием. Для этих аскетов смерть была ничем, освобождением из тюрьмы плоти; для Иисуса же она была врагом, искажением первоначальной красоты творения, которую Сеятель призвал исцелить, а не прославлять. Садху не хотели чинить сломанный дом мира - они хотели бросить кладку и сбежать из полуразрушенного здания, растворившись в пустоте. Трусость мастера, бросающего резец, вызывала в нем глубокий внутренний протест.
Они поспешно миновали страшное место, но душный морок, казалось, преследовал Иисуса. Воздух между бамбуковыми зарослями стал плотным, как известь.
Внезапно старый буддийский бхикшу, шедший впереди, замер. Птичий гомон в кронах мгновенно оборвался. Наступила звенящая, неестественная тишина, от которой у торговцев поползли мурашки по коже.
Из бамбуковой стены, бесшумно ступая огромными мягкими лапами на прелую траву, на тропу вышел полосатый хозяин этих лесов. Старый, тяжелый тигр. Его шкура была изрезана шрамами от человеческих стрел, одно ухо разорвано, а янтарные глаза горели холодным, голодным огнем. Это была чистая, концентрированная ярость Махаваны, запертая в законе выживания. Зверь опустил тяжелую голову, и из его пасти вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого задрожала земля.
Людей сковал первобытный ужас. Торговцы упали на колени, закрывая головы руками, монах замер, судорожно шепча молитвы об угасании разума перед лицом неминуемой смерти. Страх людей кристаллизовался в воздухе, подкармливая ярость хищника. Спрятаться было негде.
Иисус не двинулся с места.
В его сознании каменщика мгновенно, как чертеж, всплыла сцена у северных ворот Таксилы. Он вспомнил того старого буддийского монаха, который остановил разъяренного царского слона одним лишь взглядом. Иисус уловил скрытый узел этого чуда: страх и агрессия человека - это связующий раствор, который скрепляет ярость зверя. Если внутри тебя нет страха и желания ударить в ответ, ярости тигра просто не обо что опереться. В этой кладке не останется зазора для удара.
Но в этот момент наивысшего напряжения в его голове раздался знакомый, хриплый и насмешливый голос Попутчика - того самого, что искушал его на ледовом перевале Гиндукуша:
«Зачем тебе этот искусанный людьми зверь, тектон? Зачем тебе эта гниющая, кастовая земля? Отрекись. Стань ничем, как эти серые монахи у реки. Закрой глаза, отдай ему свою земную плоть - и ты освободишься. Это самый быстрый путь в твою нирвану. Брось свой отвес, мастер, стройка окончена».
Это было последнее, самое изощренное искушение перед воротами обители - искушение духовным самоубийством и бегством.
Но Иисус ответил ему не как буддист, а как верный сын Израиля, помнящий первую заповедь своего народа. Его Бог был Богом Живых, а не мертвых. Мир был полем Сеятеля, и бросить его означало предать Отца.
Иисус сделал шаг вперед, оставляя спутников позади.
В его взгляде и разуме не было страха. Он смотрел на тигра не как на иллюзию ума и не как на убийцу, а как на еще одно творение своего Отца, сошедшее с ума от боли, голода и человеческого железа. Каменное сердце зверя, запертое в жестоком законе джунглей, можно было расколоть только силой, которая была старше и тяжелее этих вековых деревьев.
Иисус медленно протянул вперед открытую ладонь - жесткую, покрытую мозолями от тесла, извести и острых краев неотесанного камня.
- Тихо, брат, - негромко сказал он на своем родном арамейском языке, и звуки далекой речи впервые прозвучали под зеленым сводом как древнее заклинание порядка. - Твой голод велик, и раны твои глубоки. Но я пришел сюда не для того, чтобы убить тебя или умереть от тебя. Мой Отец кормит птиц небесных, и тебя не оставит. Успокойся.
Тигр припал к земле, хвост его нервно заходил по траве, готовясь к прыжку. Но чем ближе подходил Человек, тем сильнее менялся воздух вокруг них. Плотная волна человеческого страха, которая обычно пьянила хищника, вдруг исчезла, наткнувшись на абсолютную, прохладную и нерушимую тишину, исходящую от галилеянина. Это был покой Творца, созерцающего Свой сад.
Прыжок зверя захлебнулся, так и не начавшись. Великий хищник застыл, словно уперся лбом в невидимую гранитную стену. Его уши распрямились. Он потянул носом влажный воздух, втягивая запах этого странного двуногого существа, от которого пахло не кровью, а можжевеловым дымом субботней молитвы и бесконечным, давящим милосердием.
Зверь сделал короткий, неуверенный шаг вперед, опустил голову почти к самой земле и коротко, глухо фыркнул, словно признавая поражение перед высшим Законом. Ярость отступила.
Иисус медленно опустил руку. Тигр еще мгновение смотрел на него своими янтарными глазами, затем лениво повернулся и, мягко раздвинув плечом густые стебли бамбука, растворился в зеленой полутьме джунглей так же бесшумно, как и появился. Последний замок хаоса был сломан.
Спутники Иисуса еще долго не могли подняться с земли. Старый буддийский бхикшу, шедший с ним от самой Таксилы, поднялся, подошел к Иисусу и безмолвно, с глубоким потрясением поклонился ему в самый пояс. Ему открылось: кто перед ним! Но, как это обычно и бывает, каждый понимает происходящее по-своему: в этом бледном чужеземце, укротившем ярость Махаваны одной лишь тишиной, монаху почудился сам великий Вишну, Хранитель Вселенной, который снова спустился на израненную землю в человеческом теле, чтобы восстановить пошатнувшийся порядок мира.
Иисус перехватил свой дорожный посох. На исходе сил, когда душный зеленый морок наконец начал отступать, он почувствовал, что внутренний шторм утих. Любовь оказалась не просто словом, а созидательной, строительной силой, способной укрощать дикую природу и исправлять кривизну этого израненного мира.
Монах осторожно раздвинул тяжелые плети лиан и указал Иисусу на неприметную тропу, уходящую вверх, к скалистому уступу. Там, выше уровня болотного пара, среди вековых деревьев белели чистые, обтесанные человеческой рукой каменные стены уединенного ашрама.
Иисус долго смотрел на них молча. После дикого, гниющего хаоса Махаваны эти стены казались почти невозможными. Значит, и здесь человек все еще пытался сопротивляться распаду. Он крепче перехватил дорожный посох и пошел вверх. Шаг. Еще шаг. И впервые за весь путь ему показалось, что дорога закончилась