Когда стало тихо

После той истории с письмом, которое так и осталось лежать в ящике стола, Катя стала замечать странную вещь: люди охотно разговаривали с ней о себе.
Подруги жаловались на мужей, знакомые на цены, мужчины на усталость и непонимание. Даже случайные прохожие жаловались на погоду. И все почему-то смотрели на Катю так, будто она обязана была понимать все их невзгоды.
Она понимала.
Это и было утомительнее всего.
В тот вечер шел дождь: мелкий, городской, промозглый. Такой дождь не вызывает ни грусти, ни радости, а только желание скорее снять обувь, залезть на диван под плед и никуда больше не идти.
Катерина вернулась домой поздно.
Квартира встретила её тишиной. Она включила свет на кухне, поставила чайник и неожиданно поймала себя на мысли, что весь день ни разу не молчала по-настоящему. Всё время приходилось отвечать, соглашаться, улыбаться, уточнять, поддерживать разговор.
Даже собственные мысли звучали как чужие реплики.
Она села у окна.
Во дворе кто-то торопливо бежал под зонтом, в соседнем доме мигал телевизор, а на кухонном столе лежал апельсин, купленный ещё утром.
Катя долго смотрела на него.
— Вот ведь жизнь, — сказала она вслух. — Человек приходит домой и разговаривает с фруктами.
Но голос прозвучал спокойно, без жалости к себе.
Она очистила апельсин медленно, аккуратно отделяя дольки. В такие минуты ей всегда казалось, что тишина — это возможность наконец ничего не изображать, не подстраиваться и не притворяться.
Когда-то она боялась одиночества.
Ей казалось, что если вечером никто не пишет, не звонит и не ждёт — значит, жизнь проходит мимо. Теперь же она всё чаще замечала: рядом с некоторыми людьми чувствуешь себя куда более одинокой, чем наедине с собой.
За стеной кто-то громко чихнул.
Снизу послышался смех.
Жизнь продолжалась без всякого драматизма, и в этом было что-то удивительно утешительное.
Алина подошла к зеркалу в прихожей.
На неё смотрела женщина лет тридцати с немного уставшими глазами и той особенной внимательностью во взгляде, которая появляется у людей, научившихся жить без лишних иллюзий.
— Ну что, — сказала она своему отражению, — и как тебе наедине с собой?
Отражение, разумеется, промолчало.
Но впервые за долгое время это молчание не требовало ответа.