41. 1919-1920 годы. Прозрение

В вечер 15-гo февраля 1919 года по ордеру Петроградской Чрезвычайной Комиссии А. А. Блок был арестован у себя на квартире и немедленно препровожден в помещение Комиссии на углу Гороховой и Адмиралтейского проспекта, где он и оставался до утра 17-го февраля, когда ему снова возвращена была свобода.

По-видимому власть напряг тот факт, что поэму 12 напечатали левые эсеры, их противники в борьбе за власть и доверие масс. Его арестовали по подозрению в сотрудничестве с эсерами в подготовке захвата власти. Но после двух допросов отпустили, по ходатайству наркома просвещения А. Луначарского.

Держался он и в камере, как всегда и везде, отстраненно и гордо. Камера была набита народом, многие хотели с Блоком поздороваться и перекинуться парой слов. Он был широко известен, особенно после поэмы "12". Сокамерников сильно удивляло, что большевики засадили в тюрьму и Блока, строки из поэмы "12" которого красовались на каждом фонарном столбе. В тюрьме кормили супом из конины – одна миска супа на пятерых. Каждому арестованному выдали по деревянной ложке и хлебали по очереди. Насколько Блок был чистоплотным и брезгливым, но – «голод не тётка», ел и он. Правда, старался выбрать интеллигентную компанию «одномисечников».

В помещении на Гороховой, где находился следственный отдел, работало в то время более 450 человек. Среди них: И. Бабель, Осип Брик, П. Медведев, ставший после смерти А. Блока сожителем его жены. Повезло тогда поэту, многие подследственные оттуда не вышли. Партию эсеров большевики разгромили в этом же году в ответ на их убийство руководителей столицы. Однако этот процесс будет повторен ещё и в 1921 году. Блок арестом был удивлён, но пока не испуган; он ещё не ощутил до конца опасности, исходящей от нового режима.

Хотя его бывшие коллеги уже опасность ощутили сполна. Некоторые из них навсегда покинут Россию, как Мережковские; другие срочно уничтожают фотографии, где изображены их дореволюционные родственники-военные.
Опасно стало иметь царские награды и иные поощрения старой власти.
Опасно выходить на улицу в дорогой одежде, в украшениях.
Опасно носить очки и пенсне.
Опасно ехать в такси и даже на извозчике, хотя их почти не осталось.
По ночным улицам города бродят лишь вооружённые военные да бандиты. И т.д.

Восьмого марта 1919 года Блок стал членом коллегии издательства «Всемирная литература» и главным редактором отдела немецкой литературы. А двадцать четвертого апреля Блок назначен председателем Управления Большого драматического театра. Ведь везде можно было получить какой-никакой паек, а голод - не тетка. Приходилось крутиться. Хотя все эти занятия "от нужды" никакого удовлетворения не приносят.

Седьмого мая описание дня — обычного, нормального трудового дня в дневнике Блока завершается беспощадным итогом: «Скука существования не имеет пределов». Скучно, но необходимо, чтобы выжить. Чуковский упоминает о своей огромной занятости в эти годы: «Я читаю в Пролеткульте, /И в Студии, и Петрокомпромиссе, / и в Оцупе, и в Реввоенсовете!» Грустно, потому что писателю и поэту необходимо время для творчества. Теперь нет ни времени, ни настроя душевного, чтобы творить. И Блок последние 3 года своей жизни уже ничего не пишет. Главного нет, оно ушло и упорно не возвращается. Третьего мая Блок задает сам себе риторический вопрос: «Кто погубил революцию (дух музыки)?»

Любовь Дмитриевна посылает мать Блока торговать на толкучке на пропитание. А сама, вернувшись с работы в театре, с остервенением чистит склизкие, вонючие селедки, которые составляют основную часть пайков. Распри между женщинами доходят до того, что Блок произносит жестокую фразу матери: «Только смерть одного из нас троих может помочь».

А в июне, побывав в Ольгине и на Лахте и увидев там жуткое запустение, Блок изменяет своему восторженному отношению к революции и саркастически комментирует: «Чего нельзя отнять у большевиков — это их исключительной способности вытравлять быт и уничтожать отдельных людей. Не знаю, плохо это или не особенно. Это — факт».

Шестого июля 1919 года, когда Чуковский обращается к Блоку с шуточным филологическим вопросом: «Не окрашены ли для вас какой-нибудь особой эмоциональной окраской звуки:
а о у ы э
я ё ю и е?»
В ответ Блок с грустью пишет на страницах «Чукоккалы»:
«Все это, конечно, имело свои окраски и у меня, но память моя заржавела, а новых звуков давно не слышно. Все они притушены для меня, как, вероятно, для всех нас. Я не умею заставить себя вслушаться, когда чувствую себя схваченным за горло, когда ни одного часа дня и ночи, свободного от насилия полицейского государства, нет, и когда живешь со сцепленными зубами. Было бы кощунственно и лживо припоминать рассудком звуки в беззвучном пространстве».

А что говорит Блок о революции в это время близким людям? Вот фрагмент из уже упомянутой книги К. Чуковского, где автор смог довольно много сказать в подцензурных условиях. Блок вопрошал в недоумении себя и его: "Что, если эта революция – поддельная? Что, если и не было подлинной? Что, если подлинная только приснилась ему?»

Художник Юрий Анненков в книге «Дневник моих встреч» имел возможность дословно и без оговорок привести те крики, которые вырывались у Блока в последний год жизни:
«Мы задыхаемся, мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу".
Или "Опротивела марксистская вонь».

Первый иллюстратор «Двенадцати» Анненков утверждает, что «для Блока революция умерла, когда ее стихийность, ее музыка стали уступать место "административным мероприятиям власти"». И 1919 год поэт упоминает как рубежный.

***
Двадцать седьмого января 1920 года умирает Франц Феликсович. С осени 1918 года супруги Кублицкие-Пиоттух обитали в том же доме, что и Блоки, на втором этаже, в квартире 23. Неизбежно «уплотнение», к Блокам собираются подселить революционного матроса, и они с женой спешно переселяются к матери. 23 февраля Блок и Любовь Дмитриевна перебираются на два этажа ниже. Теперь они вместе с Александрой Андреевной живут в небольшой четырехкомнатной квартире (на четвертом этаже у них было пять комнат на двоих). Теперь и дрова уже не так высоко новить. Правда между женщинами то и дело возникают ссоры.

Блок продолжает рутинную литературную и театральную работу. Готовит «Избранные сочинения» Лермонтова для издательства Гржебина, пишет к нему предисловие. Сочиняет пьесу «Рамзес» (для серии «Исторические картины»). Теперь он плохо чувствует себя не только морально, но и физически: «С конца января я не могу выправится физически уже, чего со мной не бывало прежде», – пишет он 8 апреля в Москву Надежде Александровне Ноле-Коган.

Эта незаурядная женщина, переводчица, жена известного литературоведа Петра Семеновича Когана, всемерно помогает Блоку. Шлет из Москвы гостинцы, а потом организует для любимого поэта цикл выступлений. Блок приехать соглашается: «Самуил Миронович называет с Ваших слов какие-то баснословные суммы, которые, увы, соблазняют меня, ибо я стал корыстен, алчен и черств, как все».

Восьмого мая Блок вместе с Алянским приезжает в Москву. В тот же день выступает в Политехническом музее, чтение стихов предваряется научной речью П.С. Когана. Там же с изрядным успехом проходят еще два вечера, а 14 мая — выступление Блока во Дворце искусств — так окрестил поэт Иван Рукавишников учреждение, организованное им в старинной дворянской усадьбе на Поварской улице. Колоритный Рукавишников представляет поэта публике. Блок читает прозаическое вступление к «Возмездию» и третью главу поэмы. Среди слушателей — Марина Цветаева с дочерью.

А в Политехническом Блок эпатировал публику декламацией на латыни эпитафии, которую Полициано написал художнику Фра Филиппо Липпи. Чуковский рассказывает, что этой причудой Блок отреагировал на раздражившего его слушателя в шапке, стоявшего близко к сцене, и довольно резонно объясняет случившееся высокой чувствительностью поэта. Италия для Блока в то время — антитеза «марксистской вони». В воспоминаниях Ю. Анненкова запечатлены отчаянные возгласы поэта, вспоминавшего Венецию с ее Золотым домом и мостом Вздохов: «О, Са’d’Oro! О, Ponte dei Sospiri!»

При всем том любовь публики придала Блоку жизненных сил. Подбодрили и встречи с Балтрушайтисом (зазвавшим Блока в писательскую «артель»), с Вячеславом Ивановым и с Георгием Чулковым в доме у Коганов. Обедал Блок со Станиславским, разговаривал с Немировичем-Данченко в Художественном театре. Надежда на сценическую жизнь «Розы и Креста» пока еще им не утрачена.

По возвращении домой Блок частенько наезжает в Стрельну. Лето выдалось необычно теплое. «Жара и благодать», «Жар настоящий. Упоительно», «По слухам, 40°. Стрельна. Упоение природой», — фиксирует он в записной книжке. Поэт с удовольствием занимается заготовкой дров, он опять бодр. Физически.

Два вечера Блока проходят в Доме искусств, во втором участвует и Любовь Дмитриевна с чтением «Двенадцати». Но, несмотря на успех, он отмечает: «…не могу наладить нервов после моего вечера». И отказывается от выступления в Доме писателей.

Лето 1920 года ознаменовано первой и последней попыткой Блока взять на себя бразды правления и поруководить литературным процессом. В Москве Брюсов создает Союз поэтов и поручает молодой поэтессе Надежде Павлович устройство питерского филиала. 22 июня Павлович отправляется с этой миссией на Офицерскую (с Блоком они уже были знакомы), а 27 июня Блок избирается председателем Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов.

Его неудачное «начальствование» обычно объясняют тем, что в союзе доминировали «гумилёвцы», более «правые», чем Блок, и в политическом, и в эстетическом плане. Это, в общем, верно, но есть и более глубокая причина — личностного свойства. Блок по складу характера интроверт, он по возможности избегает больших собраний, выступлений. Соглашается, лишь когда избежать этого по каким-то причинам нельзя. Блок никогда не был кружковым «гуру», он не склонен «вещать», «зомбировать» людей и сплачивать их вокруг себя. Вокруг него не «роятся», как вокруг Брюсова, Горького, Гумилёва. Все это закономерно приводит к тому, что 5 октября после общего собрания союза Блок отказывается от председательствования. 13 октября в записной книжке значится: «Утром пришло поэтов пятнадцать и заставило меня остаться председателем Союза». Не упомянут Гумилёв, который возглавлял делегацию (согласно свидетельству Павлович, изложенному пятистопным ямбом в ее поэме о Блоке).

Номинально Блок остался на посту, но от организационных обязанностей он свободен.
Вот дневниковая запись: «Вечер в клубе поэтов на Литейной, 21 октября, — первый после того, как выперли Павлович, Шкапскую, Сюннерберга и Рождественского и просили меня остаться.
Мое самочувствие совершенно другое. Никто не пристает с бумагами и властью.
Верховодит Гумилёв — довольно интересно и искусно. Акмеисты, чувствуется, в некотором заговоре, у них особое друг с другом обращение. Все под Гумилёвым».