Ночь девятнадцатая. Остров забытых имён

— О, повелитель правоверных, хранитель памяти и повелитель имён, — начала Шахерезада, когда луна поднялась над Багдадом, подобная серебряному зеркалу, в котором отражаются все имена мира, — в прошлую ночь я поведала тебе о караване потерянного рассвета и о том, как наши путники поняли, что свет нужно зажигать внутри себя. Но знай, что путь к внутреннему свету лежит через тьму, где даже собственное имя может раствориться, словно капля чернил в океане.

Султан Шахрияр, чьё сердце ещё хранило отголоски вчерашнего откровения, приподнялся на подушках, ибо слово «имя» коснулось его слуха, как прикосновение любимой, которая шепчет самое сокровенное.

— Знай же, о царь, — продолжала Шахерезада, опуская ресницы, подобные вуали, скрывающей тайну, — что после встречи с караваном наши путники решили не возвращаться в хрустальный зал. Ибо Джинн оставил им прощальный дар — перстень, что открывал двери в любую точку миров, но не гарантировал возвращения. И они, движимые любопытством, которое сильнее страха, шагнули в новую дверь.

Переход был мгновенным — но в этом мгновении уместилась вечность. Они ступили на берег, и песок под ногами был не жёлтым и не серебристым, а цвета слоновой кости, будто выбеленный луной за тысячи лет.

Берег был усыпан гладкими камнями, на которых, казалось, плясали тени прошлого. Стоило путникам ступить на землю, как странное чувство овладело ими: имена будто растворились в тёплом воздухе. Мурад хотел окликнуть Малику, но имя застыло на губах, словно он никогда его и не знал. Фарид пытался вспомнить собственное имя, но в голове оставалась лишь пустота.

— Мы на Острове забытых имён, — прошептала Малика, и голос её дрожал. — Говорят, здесь время стирает память о том, кто мы есть. Если мы не отыщем путь прочь до восхода третьей луны, то навсегда останемся безымянными тенями.

Она не знала, откуда пришли эти слова. Они просто появились в её голове, как появляются обрывки снов, когда просыпаешься.

Они двинулись вглубь острова, где деревья сплетались в тёмные арки, а воздух был густ от запаха незнакомых цветов. И в этом запахе было что-то родное — что-то, что касалось самых потаённых уголков души, но не давало им названия.

Тропа привела их к древнему колодцу, чьи стены покрывали полустёртые письмена. Из глубины колодца поднимался лёгкий серебристый туман, и в нём мелькали отголоски чужих голосов — будто остров шептал забытые имена.

— Я помню... — начал Мурад, но осекся. Он хотел сказать: «я помню твой голос», но не мог вспомнить, кому принадлежит этот голос. Голос внутри его головы пел о женщине с глазами цвета мёда и волосами, пахнущими жасмином. Но имени её не было. Он знал только, что она рядом. Что её дыхание — единственное, что удерживает его на грани безумия.

— Кто ты? — спросил он у Малики, и в голосе его была такая боль, что она почувствовала, как её собственное сердце сжимается в ответ.

— Я... — Она хотела сказать «Малика», но имя исчезло, как песок, рассыпающийся между пальцев. — Я та, кто любит тебя.

— Я тоже люблю, — ответил он. — Я не помню твоего имени. Но я помню, как твоя кожа пахнет на заре. Я помню, как твои руки дрожат, когда я касаюсь тебя там, внизу, где сокрыта тайна. Я помню твой стон, когда ты достигаешь вершины. Я помню всё, кроме имени.

И этот разговор, лишённый имён, был самым интимным из всех, что у них были.

Тогда, под тяжестью этой потери, случилось то, что должно было случиться.

Мурад, не в силах выносить пустоту, где должно было быть имя его возлюбленной, притянул Малику к себе. Не грубо — нет, в том движении была отчаянная нежность человека, который боится потерять единственное, что у него осталось.

— Если я не могу назвать тебя, — прошептал он, касаясь губами её виска, — я могу назвать каждую частичку твоего тела. И запомнить их. Навсегда.

Он начал с её шеи — того места, где билась жилка, пульсирующая в такт её испуганному сердцу. Он коснулся её губ кончиками пальцев, провёл по ним, словно перечитывая забытую сутру.

— Эти губы, — сказал он, — я назову их «коралловыми лепестками, что раскрываются навстречу рассвету».

Он спустился к её ключицам, провёл языком по ложбинке, где собирался пот. Малика вздрогнула, и её дыхание стало чаще.

— Этот запах, — прошептал он, вдыхая аромат её кожи, — я назову его «утренним жасмином, что растёт у стен старого дворца».

Он спустился к её груди, и, сняв покрывало, обнажил две её округлости, что вздымались от быстрого дыхания. Он поцеловал их, и она застонала — тот самый стон, который он помнил, даже когда забыл её имя.

— Эти холмы, — сказал он, — я назову их «двумя лунами, что освещают мою ночь».

Он спустился ниже. Его пальцы, дрожащие, как листья на ветру, коснулись её живота, мягкого и тёплого, который вздымался и опускался в такт её дыханию.

— Этот сад, — прошептал он, задерживаясь у её пупка, — я назову его «тропой, ведущей к источнику жизни».

И когда его пальцы добрались до заветного места, до самого лона, которое уже увлажнилось от его прикосновений, Малика выгнулась навстречу его руке, как пальма, тянущаяся к воде.

— А это, — сказал он, касаясь лепестков инжира, влажных и раскрытых, — я назову это «Вратами рая, которые открываются только для меня».

Он вошёл в неё одним пальцем, и она вскрикнула — не от боли, а от той сладкой судороги, которая пробежала от самого низа живота до кончиков пальцев ног.

— Я не помню твоего имени, — сказал он, входя глубже, — но я помню этот вкус. Я помню этот мёд, что течёт из тебя, когда ты хочешь меня.

Малика, уже теряющаяся в волнах наслаждения, потянула его за рубаху, срывая с него ткань. Её пальцы, маленькие и нежные, скользнули по его груди, по его животу, по той твёрдой плоти, которая уже ждала её прикосновения.

— Я не помню твоего имени, — сказала она, сжимая его верный страж в ладони и чувствуя, как он пульсирует в ответ на её прикосновение, — но я помню эту силу. Я помню, как ты входишь в меня, и мир исчезает за пределами нашей близости.

Она опустила его на покрывало, которое Ясмие и Фарид, тоже забывшие свои имена, но помнящие свои желания, расстелили на песке. Она оседлала его, как кобылица оседлывает ветер, и когда её лоно приняло его копьё, они оба замерли на мгновение.

В этом мгновении не было имён. Было только ощущение — полноты. Той самой полноты, когда двое становятся одним целым, и даже остров забытых имён не может отнять у них то, что важнее любого звука.

Она начала двигаться. Медленно, как волна, набегающая на берег, — потом быстрее, быстрее, пока ритм их тел не слился в один танец, где не было ни ведущего, ни ведомого.

— Я не знаю, как тебя зовут, — простонал он, входя в неё всё глубже и чувствуя, как её стенки сжимают его, выдаивая каждую каплю наслаждения. — Но я знаю, что хочу умереть в тебе. Прямо сейчас. Прямо здесь.

— И я хочу умереть в тебе, — ответила она, двигаясь быстрее, чувствуя, как её сердцевинка цветка, маленький страж врат, трепещет в предвкушении звёздопада, который уже близко.

На краю этого слияния, когда Малика почувствовала, как первая волна захлёстывает её, она вскрикнула — громко, отчаянно, так, что эхо разнеслось по всему острову. И в этом крике не было имени. Только чувство. Только дрожь. Только судорога наслаждения, которая прокатилась по её телу, сжимая Мурада с такой силой, что он не выдержал.

Он излился в неё горячим потоком, и этот поток был подобен медовому потоку, текущему из самой глубины его естества. И когда он кончил, он прошептал не имя — а звук. Просто звук, похожий на «Малика».

И в тот же миг её имя, потерянное в тумане, вернулось к ней. И его — вернулось к нему.

Они лежали на песке, переплетённые, мокрые от пота и влаги, и смотрели друг на друга с удивлением. Словно впервые увидели.

— Тебя зовут Малика, — прошептал он, касаясь её губ.

— А тебя — Мурад, — ответила она, касаясь его груди.

— Мы вспомнили, — сказала Ясмие, стоявшая в стороне с Фаридом, чьи тела тоже дрожали от желания, которое они подавляли, но которое уже не могли скрывать.

Фарид, потеряв имя, но помня тело жены, прижал Ясмие к себе. Он не ждал разрешения — он просто вошёл в неё, стоя, прямо там, на песке, и она, забывшая своё имя, но помнящая его прикосновения, отдалась ему без остатка.

Они не говорили — они дышали. И в этом дыхании было больше смысла, чем в любых именах.

Вдруг земля под ногами дрогнула, и из песка поднялся вихрь золотистого света. Он закружился, обретая очертания могучего существа с глазами, горящими, как угли, и бородой из чистого пламени.

— Кто посмел ступить на мой остров и тревожить его покой? — прогремел голос, от которого задрожали листья на деревьях.

Это был джинн, хранитель острова. Его сила питалась забытыми именами, и он не любил, когда кто-то пытался вернуть утраченное.

Фарид, всё ещё тяжело дышащий после близости с Ясмие, шагнул вперёд, прикрывая жену своим телом:

— Мы не ищем власти и не хотим тревожить твой покой, о могущественный. Мы ищем лишь путь домой. Помоги нам, и мы уйдём, не оставив следа.

Джинн прищурился, и его огненные глаза вспыхнули ярче:

— Имена — это якоря, удерживающие людей в мире живых. На этом острове они тонут, как камни в воде. Но вы... вы вернули свои имена через любовь. Через плоть. Через ту самую связь, которую не может стереть никакая магия.

Он склонил голову, и в его пламенной бороде появилась улыбка:

— Я не буду давать вам задание. Вы уже доказали, что достойны помнить. Пусть ваши имена никогда больше не будут забыты.

Он взмахнул рукой, и перед ними возникла тропа, ведущая прямо к берегу, где их ждал корабль, словно и не было никакого путешествия.

Они поклонились и поспешили к судну. Но прежде чем ступить на палубу, Мурад обернулся к Малике и взял её за руку.

— Я не помнил твоего имени, — сказал он. — Но я помнил, что ты — моя. И этого было достаточно.

— А я, — ответила она, — помнила, что ты — мой. И это было важнее любого имени.

Он наклонился и поцеловал её так, как целуют только после того, как чуть не потеряли всё. Этот поцелуй был не просто поцелуем. Это было возвращение. Возвращение к самим себе. К своим именам. К своей любви.

Ясмие и Фарид стояли рядом, глядя на них, и в глазах их читалось то же самое: имена — это важно. Но ещё важнее — помнить, что за этими именами стоит.

И Шахерезада умолкла, ибо третья луна уже клонилась к горизонту, уступая место рассвету.

Султан Шахрияр лежал на подушках, и в груди его разливалась странная теплота. Он думал о том, сколько раз он называл женщин по именам, не вкладывая в эти имена ничего. Сколько раз он забывал, как зовут ту или иную наложницу, и это не имело для него значения.

Но теперь он понял: имя — это ключ. Ключ к душе. И если ты забываешь имя любимой, ты забываешь душу. А если ты помнишь тело — тело может вернуть тебе имя. Ибо в объятиях, когда нет слов, есть единственная правда, которая сильнее любых чар.

— Шахерезада, — сказал он, когда она уже поднялась, чтобы уйти. — Ты помнишь моё имя? Или ты тоже забыла его на этом острове, где имена тонут, как камни в воде?

Шахерезада обернулась, и улыбка её была подобна первой звезде, зажигающейся на вечернем небе.

— О, повелитель, — сказала она. — Твоё имя высечено не на камне, который можно потерять. Оно высечено в моём сердце. И никакой джинн, никакой остров, никакая магия не смогут стереть его.

Она поклонилась и вышла. А султан остался один, чувствуя, как его собственное имя, произнесённое ею, отдаётся в груди дрожью, которую он не чувствовал уже много лет.

Дрожью, похожей на любовь.