Небо над пропастью. Глава 13. Небо над пропастью

Три дня Кирилл не звонил. Рита уже начала думать, что он просто пообещал и забыл — как забывают о сломанной вещи, выброшенной в мусор. Но на третий день, когда она вернулась с рынка, вахтёрша общежития остановила её:

— Тут за тобой приезжали. Машина чёрная, «Волга». Сказали — вечером будут ждать у входа. Не опаздывай.

Рита кивнула, а сердце замерло. Он не забыл. Всё будет хорошо. Он поможет. А если нет — она просто попросит ещё раз.

К семи вечера она уже стояла у обшарпанных дверей общежития, кутаясь в старенький плащ, который уже не мог скрыть выступающего живота. Чёрная «Волга» подъехала бесшумно. Задняя дверца приоткрылась изнутри.

— Садись.

Голос был мужской, но не Кирилла. Рита заглянула внутрь и увидела молодого парня за рулём. Лицо показалось смутно знакомым, но она не могла вспомнить, где его видела. Может быть, на одной из Лизиных вечеринок? Но там всегда крутилось столько народу, что лица сливались в калейдоскоп.

— Кирилл просил тебя отвезти, есть разговор. Садись, не бойся.

Она села. Машина мягко тронулась и влилась в поток огней. Ехали молча. Рита изредка поглядывала на водителя. Он не смотрел на неё. Только один раз, когда свет уличного фонаря упал ему на лицо, она заметила, как напряжены его скулы.

За городом дорога сузилась. Огни Москвы остались позади, и справа, и слева встал лес — тёмный, молчаливый. Машина свернула на грунтовку и, подпрыгивая на ухабах, остановилась.

— Выходи.

Голос водителя дрогнул. Рита вгляделась в его лицо — и в голове вспыхнула молния. Она узнала. Как же давно это было!

— Артур?.. — выдохнула она. — Ты?! Помнишь меня? Наша школа, выпускной, вальс, Лиза…

Он резко отвернулся, сжав руки на руле. Пальцы побелели.

— Выходи, — повторил он глухо.

— Ты что, не помнишь? Мы же… Ты был королём школы, все девчонки…

— Выходи из машины! — почти выкрикнул он и ударил ладонью по рулю.

Рита вышла. Холодный осенний воздух ударил в лицо. Она стояла на краю леса, и только свет фар выхватывал из темноты мокрые стволы берёз и пожухлый папоротник. Артур вышел следом. Он держал что-то в руке — она не сразу поняла, что это. Когда поняла — попятилась.

— За что?.. — прошептала она. — Я же ничего не сделала…

— Приказ, — ответил он, но голос его был не похож на голос убийцы. Скорее — на голос человека, который пытается убедить самого себя.

Рита стояла и смотрела ему в глаза. Те самые глаза, в которые она когда-то смотрела с другой стороны актового зала, — тогда они смеялись и были полны превосходства. Теперь в них стояла муть. Страх. И что-то ещё.

Артур шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Он уже поднял руку — Риту ослепил лунный блик на металле, — и тогда она, не думая, что делает, прижала обе ладони к животу. Не заслонилась сама — заслонила ребёнка.

Артур замер. Его взгляд упал на её руки, скрещённые на выпирающем животе, Оружие в его ладони дрогнуло.

— Ты не сделаешь этого, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не такой. Ты Артур. Ты стоял на коленях перед Лизой. Ты был хорошим парнем.

— Был, — выдохнул он. — Давно.

Он опустил глаза, и Рита вдруг заметила на его запястье старый, выцветший шрам. Не боевой — такой остаётся, если долго носишь наручники. Или если тебя когда-то держали в подвале. На виске у него билась мелкая жилка; он судорожно вытер ладонь о куртку, словно стирая с неё что-то липкое.

Постоял секунду. Опустил оружие. Потом резко развернулся, шагнул к машине и, не оборачиваясь, бросил:

— Беги. Быстро. В лес. Если вернёшься в город — тебя найдут. Беги туда, где тебя никто не знает. И никогда не возвращайся.

Хлопнула дверца. Машина, взревев, развернулась и исчезла за поворотом. Свет фар ещё несколько секунд метался по стволам, а потом исчез.

Рита осталась одна. В лесу. В полной темноте.

Она пошла. Спотыкаясь, цепляясь плащом за сучья, прижимая ладони к животу. Ветки хлестали по лицу, холод забирался под плащ. Она не знала, сколько времени прошло — час, два, вечность. Ей казалось, что лес смотрит на неё тысячами глаз.

Земля ушла из-под ног внезапно. Она даже не заметила края ямы. Только что перед ней были мокрые стволы и папоротник — и вот уже тело летит вниз, ударяясь о корни и камни.

Рита упала на дно. В спину впился острый сук, щиколотку обожгло резкой болью. Вокруг стояла кромешная тьма — такая густая, что её можно было пить. Лишь где-то высоко над головой, словно далёкое окно в другой мир, светлел неровный клочок неба. Чистого, равнодушного, недостижимого. Небо над пропастью.

Она попыталась встать и не смогла. Острая боль прошила ногу. Рита откинулась на спину и заплакала. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с грязью и кровью.

— Господи, — прошептала она, глядя в это далёкое небо. — Если ты есть… Помоги мне. Пожалуйста. Я больше не вынесу. Мама бросила. Меня предали. Хотели убить. Мой ребёнок… Ради него, Господи, если ты видишь меня — спаси. Не ради меня, ради мой дочки...

Тишина была ей ответом. Только где-то далеко ухнула сова, да ветер прошелестел в кронах. Небо молчало.

И тогда на краю ямы появилась фигура. Сначала Рита не поняла, что это — ей показалось, что над провалом выросло корявое дерево. Но потом фигура шевельнулась, и в слабом свете звёзд проступили очертания человека. Он стоял и смотрел на неё сверху вниз.

— Помогите, — прошептала Рита. — Пожалуйста…

Человек не ответил. Он начал спускаться. Неловко, на ощупь, опираясь на кривую палку, он сползал по отвесному склону ямы, пока не оказался рядом. Рита увидела его лицо — морщинистое, дублёное, с глубоко посаженными глазами. Один глаз был светлый, как небо, другой — тёмный, как земля. Тот самый старик из её снов.

— Ты… — выдохнула она.

— Я, — ответил он. — Звал. Ты пришла.

— Кто ты? — спросила она, чувствуя, как от ужаса и холода сводит пальцы. — Ты от Бога? Он услышал меня?

Дед усмехнулся, и в его усмешке мелькнуло что-то древнее, недоброе.

— Нет, девочка. Тот, кого ты звала, не слушает таких, как ты. А вот я — я слушаю всегда. Только я не от Бога. Я от земли. От леса. От корней. Там, наверху, тебя не слышат. А здесь, внизу, слышат всё. И я здесь — хозяин.

Он наклонился, положил сухую, горячую ладонь на её сломанную щиколотку, и Рита замерла от неожиданного тепла. Старик закрыл глаза и зашептал. Это была не молитва — что-то другое. Слова сплетались в ритм, похожий на шум ветра в кронах, на стук дождя по листьям. Это был заговор. Низкий, глубокий шёпот, от которого вибрировал воздух и тяжелела голова.

— Кровь к крови, кость к кости, жила к жиле. Сломанное срасти, порванное скрепи. Не моей силой, а землёй-матерью. Да будет так.

Боль в ноге не прошла, но стала глуше, терпимее. Будто её завернули в плотную ткань. Дед резко выдохнул, открыл глаза и, не говоря ни слова, начал карабкаться наверх. Рита смотрела снизу, как его сгорбленная фигура, цепляясь за корни и камни, медленно поднимается к краю ямы. Движения были неловкими, он несколько раз срывался, но упрямо продолжал лезть. Наконец он перевалился через край и исчез из виду.

Риту захлестнула паника — ей показалось, что дед ушёл. Но через мгновение наверху послышался шум, треск ломаемых веток, а затем сверху, скользнув по склону и подняв тучу земли, свесился конец старого, трухлявого бревна. Старик где-то нашёл его в темноте. Его голос раздался глухо, но властно:

— Держись. Выбираться будем.

Она ухватилась за бревно, и дед с неожиданной силой потянул его вверх. Рита карабкалась, цепляясь за корни, обдирая ладони, пока не рухнула лицом в мокрый папоротник на краю ямы. Острый сук на бревне распорол её плащ и впился в бок, оставив глубокую царапину. Но она почти не почувствовала боли. Её рвало, она захлебывалась воздухом и слезами, а внизу живота уже зарождалась тупая, неумолимая боль, которой она тогда не придала значения.

— Вставай, — сказал дед. — До дома дойти надо.

— Я не могу. Нога болит.

— Можешь. Я тебя не дотащу. Хочешь жить — иди.

И она пошла. Хромая, опираясь на его плечо, стиснув зубы до скрипа. Лес расступился, и на поляне показался покосившийся дом. Из трубы шёл дымок. Дед подвёл Риту к порогу, сел на деревянную лавку и кивнул:

— Теперь можно.

Рита сделала шаг — и земля ушла из-под ног.

Артур вернулся в город затемно. Он припарковал «Волгу» во дворе и ещё долго сидел, положив голову на руль. Его трясло. Крупной дрожью, как в лихорадке.

Он не выполнил приказ. Он не смог. И теперь придётся врать — врать страшным людям, которые чувствуют ложь кожей и не прощают предательства. Но почему-то, когда Артур закрывал глаза, перед ним стояла не Рита, которую он только что отпустил в лес, а выпускной бал. И смеющаяся Лиза, запрокинувшая голову, и девочка в простеньком платье, стоявшая у стены. Она всегда путалась у них с Лизой под ногами, а он тогда не замечал её, даже имени не запомнил.

Очнулась Рита от запаха. Пахло сушёными травами, дымом, землёй и чем-то ещё — терпким, незнакомым, отчего голова кружилась, но тошнота отступала. Рита медленно разлепила веки.

Она лежала на широкой деревянной лавке, укрытая грубым, но чистым одеялом. Над головой темнели балки низкого потолка, с которых свисали пучки каких-то растений. В углу гудела печь, и на её боку плясали оранжевые отсветы. За крошечным запылённым окошком было темно.

Она попыталась приподняться — и острая боль пронзила низ живота. Рита охнула и откинулась обратно.

— Лежи, — раздался голос.

Она повернула голову. У печи, на низенькой скамеечке, сидел старик — тот самый, что был в лесу. Кривая палка стояла рядом, прислонённая к стене. В руках старик держал глиняную кружку, от которой поднимался пар.

— Где я?.. — прошептала Рита.

— У меня. Пей.

Он протянул кружку. Рита недоверчиво вдохнула запах — горьковатый, травяной — и сделала глоток. Жидкость обожгла горло и потекла в желудок теплом.

— Ты долго шла через лес, — сказал старик негромко, глядя в огонь. — Чуть не умерла, я три дня тебя с того света тянул. Еле выходил. Ребёнка своего потеряла.

Рита замерла с кружкой у губ. Смысл слов доходил медленно, как сквозь вату. Она опустила взгляд на свой живот — плоский, пустой — и вдруг задохнулась. Не закричала, не заплакала — просто воздух кончился.

— Как... — выдавила она. — Когда?

— Ночью. Ты без памяти была. Я ничего не мог сделать.

Он сказал это просто, без лишней жалости, но и без равнодушия. Так говорят о неизбежном.

Рита закрыла глаза. Слёзы, горячие и беззвучные, потекли по вискам в жёсткую подушку. Она вспомнила кабинет врача, своё «да», свой страх и свою надежду. Вспомнила, как гладила живот на продавленной койке в общежитии, обещая малышу, что всё будет хорошо. Ничего не будет. Никогда ничего уже не будет.

— Как ты... — начала она, но он перебил:

— Потом. Сейчас сил у тебя нет. Пей отвар и спи. Утром поговорим.

Он вернулся к печи, и Рита снова провалилась в темноту — на этот раз без снов.

Утром она проснулась от солнечного света, льющегося в крошечное окно. За ночь боль в теле притупилась, осталась только слабость и глухая, ноющая пустота в животе. Старик сидел за грубо сколоченным столом и крошил в ступку какие-то сухие листья.

— Как тебя зовут? — спросила Рита.

— Дедом зови. Все так зовут. А имя моё длинное, ты не выговоришь.

— Я — Рита.

— Знаю. Ты уже говорила. В бреду.

Она села, кутаясь в одеяло. Изба была крошечной — одна комната, она же кухня, она же спальня. Повсюду висели и лежали травы. На полке стояли глиняные горшочки и бутылочки из тёмного стекла. У стены, в углу, Рита заметила прялку, покрытую пылью, и старый, выцветший платок-паутинка на спинке стула — женский.

— Вы здесь живёте один? — спросила она.

— Один. Жена померла пять лет назад.

Он сказал это коротко, но в голосе скользнуло что-то, похожее на застарелую боль.

— Мне очень жаль, — тихо сказала Рита.

Дед повернулся и посмотрел на неё. В свете печи Рита впервые разглядела его лицо — морщинистое, дублёное ветрами, с глубоко посаженными глазами. И снова увидела то, что поразило её в яме, — один глаз светлый, как небо, другой тёмный, как земля. Сердце замерло.

— Жаль, — повторил он. — А мне жаль, что дар мой со мной уйдёт. Жена не смогла принять. Детей не было. А ты... — Он помолчал. — Ты сможешь.

Рита не поняла.

— Какой дар?

— Травы видеть. Слышать, что лес говорит. Кровь звать. Людей лечить. Я тебя давно приметил.

Спина Риты похолодела.

— Как — приметили?

Дед быстро взглянул на неё. Разноцветные глаза блеснули в утреннем свете.

Он снова принялся крошить листья, словно ничего особенного не сказал.

— Ты во снах моих приходила. Сначала — маленькая, с косичками. Потом — постарше, у стены на балу. Потом — в Москве, с животом. Я видел. Я звал. Ты пришла. Мы своих через время и километры видим.

— Вы... вы меня заманили? — голос Риты дрогнул. — Я думала, это судьба. Думала, вы поможете.

— А я и помогу, — спокойно ответил старик. — Я тебя выхожу. Ты мне за это — дар примешь. Останешься здесь. Будешь учиться. А там — как сама решишь.

— А если я не хочу? — она сжалась под одеялом. — Если я хочу обратно? В город? К людям?

Дед положил пестик и посмотрел на неё в упор.

.— К людям?! У тебя никого нет. Никого в целом мире! Тебя убили бы там. Я знаю, кто за тобой охотится. Ты нужна мне, а я — тебе. Без меня ты умрёшь, девочка.

Он не угрожал. Он констатировал факт. И от этого было ещё страшнее.

Рита опустила глаза. Она вспомнила чёрную «Волгу», Артура с его дрожащими руками, приказ, который он не выполнил, — и поняла, что дед, возможно, прав. Возвращаться нельзя. Но и оставаться в ловушке она не собиралась.

Она уже один раз бежала — от Лизы, от Кирилла. Бежала и выжила. Убежит и теперь.

— Хорошо, — сказала она тихо, опуская голову. — Я останусь.

Дед кивнул и протянул ей кружку с новым отваром.

— Пей. У тебя много времени впереди.

Рита взяла кружку. Отвар пах мятой и чем-то незнакомым. Она сделала глоток и подумала: «Я узнаю всё, что ты знаешь, старик. Всё, что ты можешь. А потом я уйду».

Но стоило ей произнести это мысленно, как внутри что-то оборвалось. Уйти? Куда? К кому? К бабушке? Чтобы вернуться сломленной и потерянной — и просто убить её? Бабушка гордится внучкой и не ждёт плохих вестей.

Нет. Там, за лесом, её не ждал никто. Здесь, по крайней мере, она была жива. И ребёнка, которого она носила под сердцем, больше нет — а Рита даже не знала, сама ли потеряла его в той яме, или дед помог совершиться беде. Даже если так, он никогда не скажет правду. Думать об этом было невыносимо больно.

За окном шумел лес. Не добрый, не злой. Просто бесконечный.

Следующим утром, когда дед снова заваривал травы, она уже не выглядела потерянной. Она смотрела на его руки цепко и жадно.

— Ты можешь не только лечить? — тихо спросила она. — Я слышала, что ты говорил там, в яме. Это были не просто слова.

— Могу всё, — спокойно ответил он, не оборачиваясь. — Слово и корень — одна сила. Корнем лечат тело, словом — душу и судьбу.

— Научи меня, — сказала Рита так тихо, что он мог сделать вид, будто не услышал. — И тому, и другому.