Ч. 4 Боль и любовь Марина в деревне

Часть 4. 
 
Марина прощается с деревней и уезжает, но деревня, лес и ворона остаются с ней. В городе, среди бетонных стен и родительских ожиданий, она уже не жертва обстоятельств, а носительница древнего дара. Заключительная глава — тихое обещание, данное под карканье вороны на карнизе. О том, что сила не исчезает, а лишь меняет форму. И что лето у деда никогда не заканчивается по-настоящему.

Глава 30. Прощание с летом

Лето после той субботы потекло быстрее, словно кто-то открыл тайный шлюз времени. Марина помогала деду по хозяйству, улыбалась друзьям у реки, но в глубине души знала: дни её деревенской свободы сочтены. Ночи становились длиннее, воздух становился свежее, в утренней траве появлялись первые холодные росы. По утрам тонкий свитер, привезённый из города, уже не казался лишним, а вода в реке стала холодной. Ещё можно было окунуться и сразу — на берег. Но река уже не звала так, как раньше. Она отпускала её.
Егор Иванович смотрел на внучку с тихим одобрением: он видел, как она меняется, как её глаза стали серьёзнее, а движения — увереннее. В ней появилась тяжесть, свойственная людям, знающим тайны. И хотя розга осталась в памяти напоминанием, она не разрушила их доверия, а наоборот, сделала его крепче. Они были союзниками. Хранителями.
Вечерами, сидя на крыльце, они молчали. Лес шумел, река блестела в лучах заходящего солнца, и оба понимали — лето подходит к концу. Гроб в сарае был   готов. Дед не скрывал своей болезни от Марины, но не жаловался. Она не спрашивала. Оба знали, что лето последнее.
Оставалось всего несколько дней до возвращения в город. Там будут уроки, контрольные и мамины строгости. Но это потом. А пока Марина ловила каждую минуту: запах печи, вкус молочной простокваши, тёплое прикосновение дедовой руки. И в душе её зрела тяжёлая мысль: расставание навсегда близко.
Но сила осталась с ней. Ворона прилетит и в город, если найдет дорогу. Мурза останется здесь, но связь не прервётся. Она была ведьмой.
И лето кончилось  удивительно быстро, словно кто-то незримо перевернул страницы календаря, не давая опомниться.  Летние каникулы подходили к завершению, и оставалось всего несколько дней до возвращения в город — туда, где снова начнутся занятия, контрольные работы и родительские наставления, где магия растворится в серости бетонных стен. Но всё это будет потом.
Она смотрела на свои загорелые руки и думала: «Увидят ли родители? Поймут ли, что я больше не та, кто боится?» Но ответа не было. Был только шум леса за окном и е карканье вороны где-то вдали. Лето уходило. А впереди был город. И родители. И проверка на прочность.
Сейчас же можно было в полной мере насладиться последними днями свободы, хотя свобода эта казалась горькой. Марина помогала по хозяйству, ходила с друзьями на  реку, но вода казалась холодной, чужой. Она принесла рыбы и дед сварил уху, не такую вкусную как на берегу, но все же.
Кормила гусей и кота Мурзу, но даже животные чувствовали приближение разлуки. Телефон всё лето так и пролежал в сумке — забытый, ненужный, чёрный прямоугольник без жизни.
Потом была последняя баня и последняя пора, на которой Марина сама настояла.
Глава 31.  Последняя суббота
Последняя суббота лета выдалась тихой, без ветра и грозы. Небо было высоким и бледным, словно само замирало перед разлукой. Марина с утра кормила гусей, носила воду, подметала двор — всё делала медленно, словно стараясь запомнить каждое движение, каждый звук, каждый запах. Завтра приедут родители. Завтра — город.
Дед сидел на крыльце с кружкой чая и смотрел, как она хлопочет. Рука его дрожала сильнее, чем раньше, и он прятал её в карман рубахи.
— Маринка, — позвал он, когда она прошла мимо с ведром. — Иди сюда. Садись.
Она села рядом на ступеньку, и он положил руку ей на плечо. Ладонь была горячей, сухой, и от неё шло то самое тепло, которое она чувствовала с первого дня.
— Сегодня суббота, — сказал он тихо. — По закону — розги. Но я подумал… Счёт твой закрыт. Сила прилегла, устоялась, сосуд заполнился. Ты и так много приняла за это лето. Давай сегодня отменим. Просто посидим, поедим пирог, пойдём на реку в последний раз.
Марина посмотрела на него. В его глазах была не строгость, а усталость и что-то ещё — нежность, которую он редко показывал. Она поняла: он щадит её. Щадит перед разлукой.
И именно поэтому у неё сжалось сердце.
— Деда, — сказала она, глядя прямо ему в глаза, — нет.
Он поднял брови.
— Я сама хочу, — продолжила она, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё трепетало, как лист на ветру. — Чтобы прощаться было не так больно. Не так горько. Чтобы когда я уеду… чтобы я знала: мы всё сделали по правде. По-настоящему и без всяких поблажек. И с болью в попе мне легче будет отсюда уехать!
Дед долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.
— Вот ты и вправду ведьма стала, — сказал он, и в голосе его была гордость, смешанная с печалью. — Сама принимаешь решение,  выбираешь свою боль. Сама решаешь, когда и как.
Баню они истопили вместе. Марина сама носила воду, сама запаривала веники, договаривалась с банным духом, сама добавляла стебли крапивы — той самой, что росла у старого забора, где они собирали малину. Дед только следил, чтобы она не обожглась паром.
В бане они парились молча   — слов не нужно было. Пар обволакивал их, крапива хоть уже не кусалась, все равно отдавала силу, полынь очищала. Марина лежала на полке, закрыв глаза, и чувствовала, как с каждым ударом веника из неё уходит что-то — не страх, не боль, а сама возможность вернуться в то состояние, в котором она приехала сюда четырнадцатилетней городской девчонкой с телефоном в руках.
Когда они вышли, дед молча отодвинул лавку. Прутья уже мокли в бочке — он приготовил их утром, ещё до её просьбы, понимая, что они могут пригодиться.  Он всегда знал.
Марина сбросила простыню и осталась в трусиках — больших, хлопковых, на которых дед настоял перед первой поркой. Лёгла на лавку животом вниз, подложила под живот валик. Дед полил ткань водой из ковша — холодной, чтобы не порвать хожу.
— Сколько? — спросил  он.
— Десять, — ответила она. — Не больше. Чтобы как следует запомнить, но не сломать.
Он кивнул.
Первый удар был лёгким — словно приветствие. Второй — чуть сильнее. Марина  стиснула зубы, но не вскрикнула. Она чувствовала, как с каждым ударом в неё входит что-то — не боль, а память. Память о лете, о дедушкиных руках, пахнущих травами, о вороне на подоконнике, о Мурзе, мурлыкающем у ног,  волчице в лунном свете, о лавке, что помнит всех, кто на ней лежал.
Десятый удар был последним. Дед сразу убрал прутья — они будто обжигали ему руки. Снял привязь с лодыжек и поясницы. Помог ей сесть.
— Всё, хозяйка, — сказал он хрипло. — Закончили.
Марина повернулась к нему. Щёки её были мокрыми, но это были не слёзы боли. Это были слёзы прощания.
— Спасибо, дедушка, — сказала она. — За всё.
Он обнял её — осторожно, чтобы не причинить боль. Его борода щекотала её висок, и она почувствовала, как его собственная борода мокнет от слёз.
— Сейчас переоденусь и вернусь.
Он ждал, но он не плакал вслух. Он никогда не плакал вслух.
— Ты была хорошей ученицей, — сказал он, разливая травяной  чай из самовара. — Лучше, чем я заслуживал. Давай съедим ватрушку за твое здоровье.
Марина не отказалась. Они сидели так долго пока не погасли угли в печи, пока не начали появляться первые звёзды. Потом Марина ушла в свою комнату.
— Спи, — сказал он. — Завтра приедут родители. Завтра — другой мир. Но помни: сила в тебе есть. И никто её у тебя не отнимет. Ни мама, ни город, ни ремни.
Марина кивнула, прижимая кружку к груди.
— А ты? — спросила она. — Ты будешь ждать меня?
Он улыбнулся — той самой улыбкой, что была и гордой, и печальной одновременно.
— Я всегда буду ждать, Маринка. Даже когда меня не станет.
Она не поняла тогда этих слов. Поняла только потом — когда в городе, после жестокой и немилосердной порки придёт страшная весть. Когда она не сможет приехать на похороны, и просто будет  шептать: «Деда, прости, что не успела».
Но это было потом. А сейчас она легла в свою кровать под крышей, и Мурза запрыгнул к ней в ноги, и ворона каркнула где-то вдалеке, и лето ещё не кончилось. Оно   навсегда осталось в ней. Казалось, ещё вчера Марина приехала в деревню — городская девчонка с упрямым взглядом и телефоном в руках, испуганная тишиной и тенями, а теперь август уже клонился к концу, окрашивая листья в тревожный багрянец.
Её кожа, светлая от природы, покрылась лёгким загаром — особенно на плечах и руках, где солнце целовало её чаще всего. Лицо стало чистым, гладким — ни единого юношеского прыщика не осталось. Крапивные щи, травяные сборы, баня — дед не обманул: земля лечила лучше аптечных мазей. В волосах запутался запах дыма от печи, луговых трав и чего-то неуловимого, древнего — запах силы, что проснулась в ней под ударами розог и лучами луны.
Она чувствовала эту силу внутри — тёплую, тяжёлую, как камень в груди. Она пульсировала в такт сердцу, отзывалась в кончиках пальцев, когда она касалась земли или животных. Марина знала: она изменилась. Не просто выросла — стала другой. Взрослой и сильной. Но всё же тень тревожила её. Мама… Мама всё ещё считала её маленькой девочкой. В письмах звучали всё те же нотки: «ты ещё ребёнок», «мы лучше знаем», «надо наказывать». Марина боялась, что все её изменения, вся эта внутренняя взрослость останется невидимой для самых близких. Что они увидят только повод для новой порки, а не женщину, которая выросла за это лето. Что для них она навсегда останется той, кого нужно держать в узде, даже если узда эта сделана из ремня.

Эпилог
Когда наконец, в воскресение приехали родители, Марина вдруг с отчаянием поняла, что не хочет уезжать. Корни, пущенные за лето, больно рвались из земли. Она стояла у крыльца, глядя на деда. Он казался ещё более худым и усталым, чем в начале лета. Тень под глазами залегла глубже, спина согнулась, словно невидимый груз давил на плечи. В груди защемило так, что трудно стало дышать.
— Деда, не умирай, пожалуйста, я тебя очень люблю! — сказала она, обнимая его так крепко, что Егор Иванович слегка поморщился от боли в боку, но улыбнулся, скрывая страдание за морщинами. — Я вернусь следующим летом, обещаю! Я буду приезжать каждый год!
— Постараюсь подождать, Маринка, — ответил он, гладя её по волосам. В голосе его прозвучала такая печаль, будто он уже знал то, чего она пока не понимала. Его взгляд скользнул к сараю, где за дровами стоял готовый гроб, пахнущий свежей сосной. — Живи хорошо, внучка. И помни: всему своё время. Сила в тебе есть. Не дай ей заснуть.
Он уложил ей в рюкзак круглый хлеб, тёплый, ещё дышащий печным жаром. Положил банки малинового, земляничного и черничного варенья — закатанное лето в стекле. А в корзинку, которую Марина сама сплела за лето из ивовых прутьев, — сушёные белые грибы и травки, которые он заваривал ей в чай во время женских дел.
— Спасибо, деда… Я обязательно вернусь, — сказала Марина, глотая слёзы, чтобы не показать их матери. — А за розги я не сержусь! Правда!
— Знаю, — кивнул он. — Прощай, хозяйка.
Кот Мурза не вышел провожать. Он лежал в сарае на сене, щуря глаза, будто обижался за предстоящую разлуку или просто знал то, что людям знать не положено. Он не мяукнул, не потёрся о ноги. Просто смотрел из темноты ворот своими жёлтыми глазами-фонарями, провожая её взглядом, полным древнего понимания.
Машина тронулась, взвизгнули шины, и пыль поднялась столбом. Марина долго смотрела в заднее стекло, пока деревня, лес и речка не исчезли за поворотом, растворившись в мареве дня. Вместе с ними исчезала часть её души.
Егор Иванович стоял у калитки, провожая взглядом облако пыли. Он усмехнулся в бороду, но в глазах его стояла глубокая, неподъёмная грусть. Рука его невольно прижалась к боку, где боль пульсировала ровно и настойчиво.
«Маринка не знает, — подумал он, глядя на пустую дорогу, — что все заготовки и птица, вместе со скотиной, пойдут когда-нибудь на мои поминки. Корову в деревне вряд ли кто возьмёт — хлопотно её держать. А кот Мурза найдёт себе нового хозяина, не пропадёт. Крысолов он отменный… Правда, бабы сердятся, что всех кошек в округе отгуливает. Но на то он и кот».
А вокруг шумел лес, блестела река, гуси важно выгуливали своё семейство, словно охраняя порядок. Жизнь продолжалась — неспешно, по-деревенски, безжалостная в своём течении.
Мама напоследок сфотографировала их всех на мобильный телефон: деда, двор, кота и гусей. Эти снимки стали для Марины самым дорогим воспоминанием — памятью о лете, которое навсегда осталось в её сердце. Но для деда это были просто тени на экране.
Разговор с вороной
Вечер опустился на деревню быстро, словно кто-то накрыл её чёрным одеялом. В избе стало . Слишком . Не было слышно шагов Марины, её смеха, скрипа лестницы. Только печь остывала, потрескивая угасшими углями. Егор Иванович сидел на лавке, глядя на пустой стул, где ещё вчера сидела внучка. Боль в боку усилилась, становясь острой, колющей. Он закрыл глаза, чувствуя, как силы покидают его, словно вода уходит из песка.
В окно постучали. Не веткой. Когтем. Дед открыл глаза. На подоконнике сидела Ворона. Она не влетела, просто возникла из сумерек, чёрное пятно на фоне темнеющего стекла.
— Уехала, — прокаркала она. Голос её звучал не в воздухе, а прямо в голове, холодный и обвиняющий.
— Уехала, — подтвердил дед. — В город. Ей надо учиться и жить.
— Ты дал ей силу, — сказала Ворона, наклоняя голову. Её глаза блестели в полумраке, как два зелёных угля. — Ты открыл ей глаза. Ты сделал её ведьмой. И бросил её одну. В городе, среди бетона и электричества. Она не выдержит одна. Сила сожжёт её изнутри, если не будет наставника или заморозит.
Дед молчал. Он знал, что птица права, но у него не было выбора.
— Я не бросил, —  ответил он. — Я оставил её жить. В городе ей надо образование. Будущее. Здесь она зачахнет вместе со мной.
— Ты умираешь, — констатировала Ворона без жалости. — И ты не хочешь, чтобы она видела это. Хочешь, чтобы ты остался в её памяти живым. Старым, строгим, но живым.
— Да, — признал дед. — Пусть помнит меня таким. Пусть помнит лето. Смерть — это моё дело. Ей незачем нести этот груз. Она ещё успеет наглядеться на смерть.
— Ты эгоист, Егор, — сказала Ворона, но в голосе её не было злости. Только усталость. — Ты защищаешь её от горя, но оставляешь без защиты от мира.
— Ты присмотришь, — сказал дед, глядя на птицу. — Ты же летаешь везде. Ты свободна. Пообещай мне, что присмотришь за ней, когда меня закопают.
Ворона замолчала. Она перебрала когтями по подоконнику, и звук этот прозвучал как скрежет кости.
— Я привыкла, — наконец сказала она, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на человеческую нежность. — Я привыкла к этой избе. К запаху твоих трав, к  девочке. Она всегда оставляла мне кусочек от ужина, кормила меня. Она говорила со мной. Я… по-своему привязалась к этой доброй ведьме.
Дед улыбнулся, и улыбка эта была печальной.
— Я знаю и сам разрешал брать со стола то, что ты любишь. Поэтому я и спокоен. Ты не дашь ей пропасть.
— Я буду рядом, — пообещала Ворона. — Когда ей будет страшно. Когда сила начнёт жечь руки или когда придет большая беда. Я прилечу. Но ты… ты не дождёшься её возвращения, старик.
— Знаю, — ответил дед. — Поэтому я и торопился, хоть и не зверствовал с поркой. Надо было успеть научить её главному: жить и радоваться, любить.
— А ещё? — Ещё терпеть и выживать. Я знаю, что в городе ей будет очень несладко,  а меня рядом не будет.
— Спи, Егор. Завтра будет тяжёлый день. — Завтра будет любой день, — сказал дед. — Пока я дышу.
Ворона взмахнула крыльями, поднимаясь в воздух, и улетела, растворившись в ночи.
Хранители пустого дома
В избе снова стало тихо. Только кот Мурза вышел из сеней, прыгнул на лавку рядом с дедом и замурлыкал. Его мурлыканье было громким, вибрирующим, заполняющим пустоту. Егор Иванович положил руку на тёплую шерсть кота.
— Вот и остались мы с тобой, Мурза, — сказал он. — Хранители пустого дома.
Кот посмотрел на него, медленно моргнул и уткнулся носом в лапы. Дед закрыл глаза. За стеной, в сарае,  стоял сосновый ящик, готовый принять своего хозяина. Но сегодня ночь была ещё живой. Сегодня ещё пахло малиновым вареньем и хлебом. Сегодня ещё можно было верить, что лето не кончилось. Просто оно навсегда осталось в прошлом.
А в городе, далеко отсюда, Марина открыла чемодан. Достала банку варенья. Открыла крышку. Запах ударил в нос — сладкий, тёплый, живой. Она закрыла глаза, и ей показалось, что она снова слышит скрип лестницы, видит седую бороду и чувствует тяжёлую, любящую руку на плече.
— Я помню, дед, — сказала она в темноту городской комнаты. — Я помню.
За окном, на карнизе, каркнула ворона, не та ворона что в деревне, а городская серая.
Марина улыбнулась сквозь слёзы. Она не была одна. Никто из них не был один. Сила и память остались.  И лето, пусть и ушедшее, продолжало жить в них.
Это воспоминание осталось с нею потом, в городе, когда ее секли безжалостно ремнём, надолго заморозив сердце и душу.