Прометеевский проект

Иллюстрация: Константин Хансен. "Прометей, создающий человека", ок. 1845



ПОСТАНОВКА ПРОЬБЛЕМЫ

Наблюдательный человек, анализирующий поток событий и их интерпретаций, неизбежно почувствует наличие закономерностей. Человеческая культура нестабильна, но нестабильность эта последовательна. Предметы, на которых концентрируется общественное внимание, сменяют друг друга определённым образом. Меняются формы этого внимания, степень концентрации, но все эти   изменения подчиняются своей внутренней логике, которая может быть осознана и определена. Если, к тому же, описываемый нами наблюдатель консервативен и отождествляет себя с той или иной традицией, он легко может выделить изменения, направленные на разрушение его традиции, и эти изменения тоже складываются в тенденцию. Любая традиция испытывает сегодня давление извне, и это давление нарастает.
Ключевое тут слово «сегодня». Человек (а наш наблюдатель – человек,  и более того: любой человек в значительной степени является наблюдателем) – существо во времени, его время – это «здесь и сейчас», из которого он не может выйти. Вернее, с помощью рассуждения – может, но его субъективные переживания связаны именно с этим моментом. Возможно допущение, что и прежде любая традиция подвергалась культурной атаке, но переживаем мы именно за свою традицию, за её настоящее и будущее. И нас интересует, прежде всего, именно тот механизм, который пытается перемолоть нас сегодня – откуда он взялся, как устроен и что ему можно противопоставить.
Представим себе, что рассматриваемый нами наблюдатель, - гражданин и патриот России. Его озабоченный взгляд легко выловит в информационном потоке свидетельства культурной агрессии против своей страны.  Российская идентичность под угрозой. Русский человек перестаёт быть самим собой. Его искушают и провоцируют со всех сторон, и он мало-помалу поддаётся то там, то тут. Колёса механизма вращаются, мука мелется, Россия перерабатывается – правда, пока непонятно какой продукт на выходе должен получиться.
Но если атака идёт со всех сторон, разве нельзя её интерпретировать как культурную осаду? А осадой должен кто-нибудь руководить.
Отсюда легко понять, откуда возникла «теория заговора» и почему она столь популярна.
Но «теория заговора» популярна не только в России, и не в одной России говорят о «мировой закулисе», этой тайной руководящей верхушке глобального культурного процесса (в нашем понимании – и политика и экономика лишь элементы культуры как единой символической среды человеческого бытия). Почему? По той же причине: многие  и многие люди из разных культур ощущают потерю культурной идентичности. Та культура, которую они считали своей, уходит, а что приходит взамен - не очень понятно, или даже больше: многое понятно, но неприятно. И возникает вопрос: если перемены не радуют, то почему они происходят, и можно ли их остановить?
Попытки защитить свою культуру предпринимаются там и тут. Но вот что удивительно, все эти охранительные действия, как правило,  представляют собой реакцию на то, что уже случилось - этакое метание из стороны в сторону и затыкание дыр. Тогда как разрушающее давление, как уже говорилось, оказывается со всех сторон и выглядит чуть ли не планомерной и системной кампанией.
Так,  может быть, всё-таки есть эта «мировая закулиса», и «теория заговора» справедлива?

Несомненно, кукловоды существуют.  Всегда были и будут люди, стремящиеся оставаться в тени и дёргать за ниточки, добиваясь своих целей. Но насколько они способны построить такую систему, которая предполагается «теорией заговора»? Речь идёт ни много, ни мало о создании всемирной корпорации по культурному воздействию. Ну, всемирная корпорация – здесь вроде бы ничего сложного нет, но, судя по тому, с чем нам приходится сталкиваться, она должна быть эффективной, как никакая другая. А вот это противоречит теории управления.
Цели и центры влияния. Самыми сильными политическими мотиваторами  являются деньги и власть. История знает и другие основания политических действий, в том числе и самые благие, но в силу человеческого несовершенства деньги и власть всегда в итоге  брали своё.
Ради чего была бы построена всемирная корпорация «мировой закулисы»? Ради денег? Гораздо дешевле и экономически эффективней было бы адаптировать бизнес-процессы  к существующим культурам. Впрочем, так и сделано. Финансовый мир давно контролируем и прозрачен. Затраты на разрушение культурных идентичностей выглядят явно избыточными.
Ради власти? Это более понятно, но власть сама по себе интересна лишь конкретному человеку, а не корпорации.  Большая корпорация неизбежно становится ареной взаимодействия различных центров влияния. В этом, кстати, одна из основных причин падения эффективности при увеличении масштаба. Существуй всемирная корпорация, её усилия были бы направлены не столько на борьбу с традицией, сколько на выяснение отношений между центрами влияния в ней самой. Ничего подобного не наблюдается.
Управление и контроль. Планомерная и направляемая из одного центра кампания против чего бы то ни было не обходится без стандартных этапов управленческого цикла. Сначала необходимо обеспечить получение информации с мест (так сказать, «с фронта»). Затем эта информация анализируется. На основе анализа принимается управленческое решение. Решение доводится до исполнителей. Организуется контроль исполнения, включающий сбор информации для следующего управленческого цикла. На всё это нужно время, так как процесс требует последовательности. Мы видим, как работает механизм государственного управления, сколько уходит времени на один оборот его колеса. В случае мировой корпорации организация ещё сложнее, процесс требовал бы ещё большего времени, бюрократия засасывала бы  ещё сильнее.
В реальности нет ничего подобного. Любая оплошность защитных систем традиции используется сразу же и в полной мере. Ни один единовластный орган не  смог бы столь оперативно обсуждать столь многие ситуации и принимать по ним решения, он даже не успевал бы просто визировать готовые предложения.
Исполнители. Любая корпорация нуждается в кадрах. Кадры нужно готовить, отбирать. Набранный персонал необходимо мотивировать к труду через систему поощрений и наказаний. А люди несовершенны, и поэтому склонны работать скорее плохо, чем хорошо, манкировать своими обязанностями. С этим управление сталкивается повсеместно.
Но только не наша «закулиса».  У неё нет проблемы с кадрами. Всегда находятся люди, готовые участвовать в культурной атаке. Их не надо как-то особенно мотивировать, многим даже не надо платить. Люди работают «на износ», некоторые рискуют свободой, здоровьем, даже жизнью.
Но это профессионалы. А есть и любители – чаще всего добропорядочные граждане, даже искренне исповедующие традицию. И в то же время  нет-нет, да и сделают что-нибудь такое, более соответствующее атакующей стороне. Или просто закроют глаза и не предпримут ничего для защиты. Почему? Просто так, попав в общую волну настроения, подчиняясь некоему духу времени, носящемуся в воздухе.
В этом духе, думается, всё и дело. Нет никакой «мировой закулисы». Вернее, она есть, но такая, какой и должна быть – состоящая из групп своекорыстных людей, раздираемых внутренними противоречиями. Далеко не всесильная. И вовсе не она обеспечивает давление на традицию.
Это давление имеет не политическую, а идеологическую природу. Никто никому не говорит, что делать, не ставит планов, не контролирует исполнение.  Просто генерируются и распространяются в массовом сознании некоторые идеологические матрицы, которые воспринимаются людьми по-разному, в зависимости от их личных качеств, – кем-то как абсолютная истина и категорический императив,  кем-то как общее мнение, кем-то как искус и ментальный соблазн. Проникаясь идеологией, люди действуют, - не по принуждению извне, а по своей собственной воле, а потому – творчески и эффективно. 
Откуда эти матрицы берутся? Создаются людьми, уже проникнутыми соответствующим духом. Это – как мутирующий вирус. Бушует эпидемия, и мы в самом центре её.
Но, может быть, нам эта эпидемия только кажется? Всегда есть люди, которые глядят в разные стороны. Одни смотрят вперёд, другие назад. Одни ломают старое, другие пытаются его сохранить. Одни что-то строят, а другие говорят «не надо», опасаясь последствий. Без первых невозможны прогресс и развитие. Без вторых…
Вот тут-то и засада. Ответов может быть два. Люди, оглядывающиеся назад, нужны, чтобы общество не потеряло свою идентичность, чтобы сохранить традицию и культуру. Это первый ответ. А согласно второму консерваторы вообще не нужны, они только мешают. Их следует устранить – если и не физически, то хотя бы просто ограничить  влияние. Старые носители консервативного духа вымрут, а вот новых быть не должно… (Большевистская логика, неправда ли?)
Оба ответа появились не сегодня. Вроде бы опять ничего нового, и всё же новое есть. Оно в том, что второй ответ стремительно побеждает. В предыдущие эпохи он был маргинальным, в современную он уже несколько раз становился господствующей идеологией. 
И этот симптом говорит, что эпидемия не придумана нами, она действительно существует. Ветер в головах усиливается, и многие крыши уже снесены ураганом.
Однако имеет смысл переменить язык и перейти от образов к терминам. Объект исследования должен быть назван, тогда он легче поддаётся описанию и анализу.
Представляется, что то, о чём мы здесь говорим, удобнее всего определить как ПРОМЕТЕЕВСКИЙ ПРОЕКТ. Попытаемся обосновать обе части этого именования.

ПРОМЕТЕЙ И ЕВРОПЕЙСКАЯ КУЛЬТУРА

Сегодня фигура Прометея несколько утратила былую популярность. Позже мы попытаемся разобраться, почему это произошло, - закат эпохи  Прометея полностью укладывается в логику Проекта. Но длительное время Прометей был вдохновителем и символом культурной динамики Европы. Г.Г. Гадамер (1900-2002)  величает миф о Прометее мифом европейской судьбы или мифом культуры. (1) Это – голос Запада. А что у нас?  Например,  у  П.С. Гуревича  можно найти следующий панегирик Прометею:
«Образ этого титана — одно из драгоценных творений греческой мифологии. Прометей стал воплощением отваги и стойкости, гор¬дого упрямства и сопротивления старым порядкам, любви к свободе и к людям. Он относится к древней¬шим и вечно живым символам борьбы за прогресс и счастье человечества. Мало кто из мифических героев удостоился такого внимания, как Прометей. Более двух с половиной тысяч лет он продолжает жить в произведениях поэтов и мыслителей от Гесиода и Эс¬хила до Кальдерона, Гете, Байрона, Шелли, а в XX в. — А.Жида и Казандзакиса» («Культурология», 2005)
Популярность Прометея и сконцентрированной в нём символики восходит ещё к античности. Знаменательно, что мы не располагаем классическим текстом, излагающим собственно миф о Прометее. Существуют разные, не очень хорошо стыкующиеся между собой истории о Прометее, и это показывает, что миф долгое время «не отлагался», не переходил в состояние «культурного наследия», а был живым, востребованным для осмысления бытия элементом культуры.
Впрочем, на поле художественной или философской литературы актуальность Прометея сохранялась до последнего времени, и всякий автор, обращавшийся к его истории, собирал её из кусочков по-своему и по-своему расставлял акценты. Т.е., с поправкой на «просвещённость» и рационализм европейцев нового и новейшего времени, можно сказать, что они также «не отпускали» этот миф, не давали ему превратиться в «сказанное», в то, что уже состоялось. Аналогов по актуальности Прометею  в культуре нет, разве что библейское повествование. Но Иисуса Христа и сегодня по-прежнему называют Господом, а титана Прометея в реальность всё же не помещают. Иного существования, кроме как в качестве культурного символа, у него нет. Зато это символ первой величины. Поэтому Гадамер, несомненно, прав, когда говорит, что рассказать историю истолкования мифа о Прометее – значит рассказать саму историю европейского человечества.
История истолкования прометеевского мифа - это отдельная, большая и хорошо изученная тема (см., например,  А.Ф.Лосев  «Мировой образ Прометея», 1976). Мы её затрагивать не будем, для нас достаточно лишь набросать сам миф в общих чертах.
В поздних вариантах мифа Прометею приписывается сотворение людей. Таким образом подчёркивается значимость этого персонажа. Это также ещё и попытка построить рациональную модель объяснения: почему Прометей заботится о людях и участвует в разрешении их проблем? Необоснованный альтруизм чужд языческому мировоззрению, а так всё становится на свои места – Прометей заботится о своём творении.
Однако исходный мифологический сюжет касался, прежде всего, отношений людей и Олимпийцев. Люди, по-видимому, сотворённые Зевсом, должны были принести жертву. По обычаю, известному во многих культурах, богам приносилась часть жертвенного животного, а что оставалось, люди забирали себе.  С помощью этого ритуала боги участвовали в человеческой трапезе. Прометей разделил быка, сделав две кучи, – одну из мяса, а другую из костей, прикрыв их жиром. Жирная пища означала благополучие, т.е. вторая куча выглядела предпочтительней, чем первая. После чего Прометей предложил Зевсу выбрать то, что «в груди ему дух укажет». Зевс распознал обман, но всё же выбрал кучу костей под жиром, чтобы иметь повод наказать людей и Прометея.
В качестве наказания люди были лишены огня. Но Прометей украл огонь у богов и принёс его людям.
Что такое этот огонь? Необходимость мифа, объясняющего происхождение обычного огня, используемого человеком, сомнительна. Лосев справедливо замечает, что нет человеческого общества, которое бы не знало огня; огонь сопутствует человеку всюду. И древние это понимали не хуже нас. Поэтому уже в античную эпоху огонь Прометея получал расширенное толкование. У Платона в «Протагоре» читаем:
  «и вот в сомнении, какое бы найти средство помочь человеку, крадет Прометей премудрое искусство Гефеста и Афины вместе с огнем, потому что без огня никто не мог бы им владеть или пользоваться. В том и состоит дар Прометея человеку. Так люди овладели уменьем поддерживать свое существование, но им еще не хватало уменья жить обществом - этим владел Зевс, - а войти в обитель Зевса, в его верхний град, Прометею было нельзя, да и страшна была стража Зевса. Прометею удалось проникнуть украдкой только в общую мастерскую Гефеста и Афины, где они предавались своим искусным занятиям. Украв у Гефеста уменье обращаться с огнем, а у Афины - ее уменье, Прометей дал их человеку для его благополучия, самого же Прометея после постигло … возмездие за кражу, как говорят сказания».
  За кражу огня следует новое наказание. Люди наказываются тем, что на землю посылается Пандора – первая и прекрасная женщина (её имя означает «всем одарённая»), которая открывает, несмотря на запрет, сосуд, подаренный Зевсом, выпуская на волю  пороки, несчастья и болезни. А Прометей приковывается к горам Кавказа, и орёл прилетает терзать его печень.
Но Прометей знает тайну:  владычество Зевса не вечно, на свет может появиться тот, кто лишит Зевса власти. В конце концов, Прометей раскрывает тайну Зевсу в обмен на освобождение: Зевсу не следует вступать в брак с богиней Фетидой, и тогда соперник ему не родится. Прометей знает больше, чем Зевс. Об этом говорит и его имя («мыслящий прежде», «предвидящий»).
Таково содержание прометеевского мифа; беря из него те или иные моменты,  европейское сознание формирует наполнение символа. Попытаемся выделить общие места его интерпретаций.
Прометей принёс людям огонь – но это не столько свет и тепло домашнего очага, сколько свет знания и огонь культуры. Прометей – творец культурного человека. Именно благодаря Прометею человечество есть то, что есть – не просто один из биологических видов, а разум, способный подчинить себе мироздание.
Но вместе со светом познания приходит и скорбь. Внеприродное состояние означает осмысление физического несовершенства. Вслед затем приходит и осознание несовершенства культурного и социального. Такова расшифровка фигуры Пандоры. Беды и несчастья неизбежны, но человек в силах их преодолеть. На дне сосуда Пандоры осталась надежда, так и не выпущенная в мир, но интерпретаторы как-то не придают этому большого значения. Они более оптимистичны, чем сам миф. Они верят в Прометея: он неоднократно обманывал Высшие Силы, почему же нельзя их ещё раз обмануть, и всё-таки избавиться от несчастий. Или утешиться хотя бы тем, что боль несчастий гораздо менее существенна, чем то благо, которое дал людям прометеевский огонь.
В личном плане огонь – это творческая сила. Внешний мир создаёт препятствия для её проявления, но эти препятствия, в конце концов, будут разрушены, как, в конце концов, был освобождён Прометей. Личный пример Прометея – это жертвенность и стойкость в перенесении мук. Полученная Прометеем свобода воспринимается как результат подвига, успех Прометея. Опять-таки затушевывается сюжет примирения Прометея с Зевсом. В примирении нет ничего героического. Если бы Прометей подлежал критике, то завершение истории было бы истолковано как сделка: Прометей купил свободу ценой признания власти Зевса. Но Прометей критике не подлежит, и потому, считается, что он заставил Зевса считаться с собою. Позволив расковать Прометея, Зевс согласился считать допустимыми если и не его методы, то уж результаты его действий - точно.
Таким образом, история Прометея являет собой успешный пример борьбы с высшей властью. Не случайно образ Прометея был популярен в революционной среде. С Прометеем сравнивали Карла Маркса. Советская писательница Галина Серебрякова свою трилогию о Марксе так и назвала – Прометей, а одну из частей – «Похищение огня», ещё больше сближая биографию Маркса с мифом. В 1922 году в г. Каменском (с 1936 г. Днепродзержинск) устанавливается скульптура – раскованный Прометей, ныне являющаяся символом города.  Мыслилось, что в революцию народ, этот Прометей, собственноручно разорвал оковы, т.е. бунтарский пафос мифа был выделен и усилен.
На Западе Прометей трактовался более индивидуалистично. Это - символика личного бунта, в первую очередь бунта разума, не признающего оков несомненности. Вместо социальной свободы образом Прометея иллюстрировалась борьба за личную свободу. Человек сам вправе создавать свою жизнь, не примиряясь с судьбой, будь она выражением Божией воли или даже диктатом естественных природных законов. Прометеевский человек претендует на полное подчинение себе мироздания. Поэтому именем Прометея фантасты называли космические корабли, позволяющие человечеству сбросить оковы пространственной ограниченности (из поздних примеров – первый земной крейсер в популярном сериале «Звездные врата SG-1»). Эта мысль имела продолжение и за границами вымысла. «Прометеем» называлась программа НАСА по разработке космических кораблей с ядерной двигательной установкой, свёрнутая ныне по причине нехватки финансирования.

ПРОМЕТЕЙ И ПРОЕКТ

Описанные интерпретации прометеевского мифа можно считать формулами и даже активными программами европейской ментальности. Они образуют базовое ядро или ведущий контур того, что выше мы назвали ПРОЕКТОМ.
Программы эти носят, как правило, разрушительный характер и направлены против существующего порядка вещей.
Возможно, это требует пояснения. Рассмотрим категориальный аппарат, используемый ПРОЕКТОМ и основанный на прометеевском мифе.

Творчество. Огонь, принесённый Прометеем с Олимпа – священен. Творчество уподобляет человека богам. Поэтому способность творить есть абсолютная ценность. Очевидно, что при таком подходе важен именно акт творения, что именно и как делается – это уже вопросы второго порядка, нечто переменное.
Индивидуальность.  Творение всегда личностно. Если ценно творение, не менее ценен и его автор. Но можно посмотреть и с другой стороны: человек, никак не проявивший себя в творчестве, ценностью не обладает.  Он не идёт следом за Прометеем, фактически он отвергает его дар. Отсюда проистекает негативная оценка инертной массы – обыватели, мещане, толпа. Их надо будировать, пробуждать к творчеству, к светлой жизни, жечь прометеевым огнём, и при этом можно смотреть на них свысока и даже презирать. Масса – и объект развития и его жертва, творческая личность – инициатор развития и его инструмент. Неподатливость объекта приводит к деформации инструмента -  такова основная трагическая коллизия творчества.
Вызов. Но  то, что ты личность, ещё требуется доказать. Это знаменитый вопрос Родиона Раскольникова: «Вошь ли я как все, или человек?... Тварь ли я дрожащая или право имею…» (Достоевский «Преступление и наказание»,  1866). Так или иначе прометеевский человек должен бросить вызов. И это не вызов равного на дуэль – дуэль лишь разновидность драки, и в ней, как и в драке, нет ничего героического. Вызов должен быть обращён к чему-то заведомо более сильному – к обществу, государству, законам природы, наконец, к Богу. Ведь и Прометей выступил против Зевса, превосходящего его могуществом и властью.
Ситуация вызова – своего рода процедура инициации прометеевского человека. Всякий, кто исповедует логику ПРОЕКТА, рано или поздно проходит через неё.
Упорство. Мало бросить вызов, надо ещё и принять ответственность за него. Стреляющий в небо должен предполагать, что снаряд может свалиться ему на голову. Прометеевский вызов направлен вверх, против превосходящей силы, и если эта сила вызов принимает и начинает реагировать на раздражитель, последствия могут быть печальны. Как Прометей страдал, прикованный к горам Кавказа, так готов к страданию должен быть и прометеевский человек. Упорство и непоколебимость должны стать чертами его характера. В этой логике компромисс – это слабость. Любой компромисс допустим лишь временно, как тактическая уловка, а не как стратегическое решение. Итоговая победа должна быть полной. Как уже говорилось, это несколько противоречит мифу, но логика ПРОЕКТА важнее достоверности мифологического сюжета.
Свобода. «Что  позволено Юпитеру, то не позволено быку», - говорит пословица. Юпитер обращался в быка, но не всякий бык -  Юпитер. Чем выше положение, тем больше свободы (по крайней мере, таков взгляд снизу). Вызов, брошенный вверх, есть требование повышения статуса, который измеряется для лица, бросившего вызов, прежде всего степенью свободы. В соответствии с прометеевской логикой всякий обычный бык должен стремиться стать равным Юпитеру.
Свобода неразрывно связана с творчеством, причём эта связь нелинейна. Чем больше свободы, тем меньше препятствий для творчества. Тезис этот не очень подтверждается практикой, злая шутка, что автор, чтобы от него был толк, должен быть голодным, более справедлива. Опять-таки, падение цензуры в России не подтолкнуло к созданию шедевров. Но мы сейчас горим не о адекватной картине реальности, а о понятийном аппарате ПРОЕКТА. В рамках идеологии ПРОЕКТА ценность свободы определяется именно тем, что предоставляет человеку возможность для творчества. Абсолютная свобода соответствует максимуму творческой реализации, в пределе свобода и есть творчество.
Менее бросается в глаза обратная связь. Но она не менее значима для логики ПРОЕКТА.  Творчество оправдывается свободой. Предпочтительней то творчество, которое направлено на достижение большей свободы. Только творчество, способствующее освобождению, является подлинным творчеством, заслуживающим это имя. Прочее же – не более чем потакание вкусам толпы.
С учётом этой зависимости, свободу уже нельзя считать сервисным атрибутом. Она становится целью. Но что тогда значит для прометеевского человека стремление к свободе? Это – способ утверждения человеческой самости. Состоявшийся человек, подлинная прометеевская личность – это человек, достигший абсолютной свободы, когда он имеет полную возможность для творчества, но, так как творчество уже не может быть направлено на освобождение, он не творит. В этом состоянии творчество было бы лишь дискредитацией человека и шагом вниз от его наивысшего статуса.
Получившаяся картинка выглядит абсурдно; в используемых ПРОЕКТОМ идеологических клише ничего подобного, конечно же, нет. Однако описанная здесь предельная ситуация соответствует внутренней логике ПРОЕКТА, и забывать о ней не следует, особенно в плане анализа соперничества человека и Бога. Бог, обладая абсолютной свободой, творит. Прометеевский человек добивается абсолютной свободы для исчерпания творчества. С точки зрения описанной модели, творчество при абсолютной свободе ущербно, и таким образом человек становится выше Бога. Такое умозаключение выглядит не более шизофренически, чем сама идея богоборчества, а богоборчество составляет одно из основных направлений ПРОЕКТА.
Эффективность. Прометей прагматичен. Его интересуют не какие-то там отношения, а вполне материальный результат. Люди получают мясо жертвенных животных, пускай и с помощью обмана. Они согревают свои жилища украденным огнём. Цель оправдывает средства. Для построения нового общества можно разрушить весь мир до основания, как поётся в Интернационале. Вообще революционная логика – прометеевская в высшей степени.
Ещё одна распространённая формула – «любой ценой». Вообще для прометеевского сознания перспективы имеют большее значение, чем последствия. Поэтому цена вообще может оставаться неизвестной, главное – иметь на руках достигнутый результат. «Победителей не судят».
Таким образом, прометеевская идеология стала вдохновителем и оправданием безудержного научно-технического прогресса. Любые исследования и эксперименты приветствуются ради грядущих благ, которые они могут принести человечеству. Чистое умозрение в науке потеряло авторитет, которым располагало, например, во времена Аристотеля. С точки зрения прагматизма, знание фактов и умение ими пользоваться предпочтительней понимания. Современного человека не смущают технологии, которыми он пользуется, не имея цельной картины мира.
Рациональность. Всякое знание должно быть верифицировано. Ничто не должно приниматься на веру. Вера во что бы то ни было ограничивает  свободу человека. Если человек принимает решение, полагаясь на веру, а не на проверенную им информацию, это означает, в соответствии с прометеевской логикой, что он действует по подсказке, и может стать объектом манипуляции. «Вера не должна быть слепой». Очень интересная формула. Она вроде бы допускает возможность веры, и в то же время отрицает её. Ведь в действительности «не слепой» веры не бывает. Либо ты основываешься на доверии, либо на проверке информации, если информация подлежит проверке, то, значит,  доверия нет. «Доверяй, но проверяй» означает «не доверяй».
Не случайно сохранилось высказывание Протагора: «Человек есть мера всем вещам - существованию существующих и несуществованию несуществующих». Оно вполне соответствует духу ПРОЕКТА. Также знаменательно, что обычно его повторяют в форме более общего утверждения «Человек есть мера всех вещей».
Люди с помощью Прометея обманули богов, и это им сошло с рук. Стало быть, человек имеет право поступать по-своему и сам оценивать собственные поступки. Более того, хитрая жертва Прометея, оставляющая богам лишь кости, сделалась обыденной практикой, а значит,  человек стал участником организации мирового порядка, и к прочим вещам также имеет право прилагать свою мерку. С точки зрения человека, именно  человек есть самый высший критерий. То же справедливо и на персональном уровне: с точки зрения конкретной личности именно она мера всем вещам.
Новизна.  В процессе творчества обязательно возникает что-либо новое. Это – логическая неизбежность. Самоценность творческого акта придаёт ценность и новизне.  А поскольку сущностные оценки результата творчества отбрасываются, как несущественные, формальный признак новизны становится достаточным критерием для оценки творческой деятельности. Чем больше новизны, тем более творчески подошёл к делу автор. В рамках прометеевского мироощущения это – безусловно, положительная оценка. Задача личности - максимально реализовать свою способность к творчеству, а значит, результат должен представлять собой максимально возможную новизну.
За счёт чего будет достигаться новизна – не столь важно. Не обязательно иметь дело с новыми сущностями, достаточно уже имеющиеся сущности поместить в новый контекст. Структурные новшества даже более интересны, поскольку затрагивают фундаментальные положения. Чем более общий таксон подвергается реформации, тем больше градус новизны, а стало быть, продуктивнее творчество.
Развитие. То, что было новым вчера, сегодня новым уже не является. Потребность творить (а для прометеевского человека творить означает  самоутверждаться, осуществлять своё бытиё – т.е. переводить  полноту своей личности из потенциального в действительное) побуждает постоянно генерировать новизну. Причём темп замены устаревшей новизны вчерашнего дня новизной актуальной в идеале должен лишь нарастать.  Этот процесс обычно называют культурным развитием или прогрессом. В этой системе координат регрессом или деградацией является отказ от нового в пользу существовавшего прежде, а прекращение выработки нововведений определяется как застой или стагнация.
Отсюда видно, что прометеевское сознание воспринимает гонку за новизной как норму. Прогресс не должен ни тормозиться, ни, тем более, останавливаться. Прометеевский человек активен, настроен на борьбу и потому агрессивен. Ему необходима экспансия, это его привычная среда обитания. Покорение тайн природы, пространства и времени, эмиграция и колонизация – всё это его вдохновляет и стимулирует. Но экспансия не обязательно должна выводить за пределы. Не менее вдохновляющей является и структурная экспансия – покорение уже существующих структур. В сознании прометеевского человека звучит постоянный революционный позыв.

ПОКОРЁННЫЕ СТРУКТУРЫ

В истории интерпретаций прометеевского мифа есть одна загадка.  Геродот в своей «Истории»(II.53)  высказал мнение, которое потом стало расхожим, что  Гесиод и Гомер впервые «установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы», т.е фактически создали мифологию греков. Но если у Гесиода мы находим подробное изложение истории Прометея, причём о Прометее рассказывается, как и в «Трудах и днях», так и в «Теогонии», то Гомер о Прометее даже не упоминает. Между тем, нельзя сказать, что Гомер жил раньше, чем сложился миф о Прометее. Хотя мы не знаем, когда именно жил Гомер, и помещение Гомера и Гесиода в одну эпоху, скорее, дань традиции, пусть и довольно древней  (например, предание «Состязание Гомера и Гесиода, написанное не позднее III-го века до Р.Х. делает их современниками), общий мифологический контекст  у них, как правило,  совпадает, и Прометей тут составляет бросающееся в глаза  исключение. Гесиодовский текст не позволяет заключить, что образ Прометея – авторский вымысел, наоборот, считается , что Прометей несёт в себе  черты древнего доолимпийского божества,  покровителя местного населения. (2)
Так почему же молчит Гомер?  А.Ф. Лосев считает, что Прометею нет места «в царстве строго и принципиального героизма», описываемом Гомером. Гомеровский эпос являет полное господство могущества Зевса во Вселенной. В нём действующие лица – «богоравные» герои, часто прямые сыновья Зевса и полубоги, имеющие достаточный статус для совершения подвигов. Частная инициатива «неполномочных» членов родовой общины  в гомеровском мире не допускается. (3)
Это представляется определённой натяжкой метода. Дело отнюдь не в частной инициативе. Хитроумный Одиссей  и многохитрый (как именует его Гесиод) Прометей стоят друг друга. Гомер вообще мало говорит о титанах, поскольку искренне поклоняется Зевсу, а стоит ли распространяться о врагах своего господина? Зевс и боги Олимпа для Гомера – актуальная реальность, экскурсы в иные мифологические сюжеты возникают разве что к слову, случайно… Но Прометей поддерживал Зевса, вряд ли его можно назвать его врагом. История Прометея – яркая и продуктивная, ею можно было бы проиллюстрировать многие события из жизни героев…  И не такая уж это глубокая мифологическая древность по отношению к Троянской войне.
Основной мотив молчания Гомера всё же другой. Пример Прометея опасен. Он – не внешний враг, он – революционер. Он несёт с собой дух разрушения существующих установлений и переустройства мира по собственному усмотрению. В образе Прометея нет ничего к назиданию, а только один искус. Приобщив общественное сознание к «методу Прометея», можно ожидать возрастание нестабильности в обществе. Вероятно, Лосев это и имел в виду, но не мог сказать прямо, поскольку в советской идеологии нельзя было дать отрицательную характеристику революционности.
Так или иначе, замолчать Прометея не удалось, Европа восприняла его уроки, и теперь можно оценить последствия произведённых разрушений. Посмотрим на семантические структуры, разрушенные ПРОЕКТОМ.

Религиозность. В Древней Греции Прометей избежал участи символа богоборчества. В «Прикованном Прометее» титан угрожает Зевсу потерей владычества, укоряет и язвит Громовержца, однако это всё – критика, а не мятеж. Главный акцент автор трагедии делает на другом: Прометей покровительствует людям; именно это и вызывает гнев Зевса, заставляет его забыть заслуги Прометея периода титаномахии. Верховная власть ведёт себя несправедливо, трагический  образ Прометея призван заострить восприятие несправедливости. Но несправедливость неизбежно будет преодолена, и Прометей, обладая провидческим даром, предвидит примирение с Зевсом:
«Я знаю, суров он и волю свою
Считает законом. Но время придет –
Согнется и он,
  Смягчится, уступит. Заставит нужда.
  Уймет он тогда безумный свой гнев
  И сам поспешит, союзник и друг,
  Ко мне - союзнику-другу»

Впрочем, трагедия заканчивается лишь усугублением мук. Прометей вместе со скалой, к которой он прикован, проваливается в царство мёртвых. Зевс не готов просить, он требует, чтобы Прометей открыл угрожающую ему тайну. А Прометей горд, и не желает уступить первым: пока его не расковали, он отказывается говорить. Конфликт амбиций. Однако симпатии автора и зрителя, очевидно, на стороне Прометея – он человеколюбец, а Зевс – равнодушен и жесток.
«Прикованный Прометей» добавляет ещё одну загадку в историю ПРОЕКТА. Традиция признаёт автором трагедии Эсхила. Между тем, нигде больше у Эсхила не встречается столь откровенной критики Зевса. То,  как показан Зевс в «Прикованном Прометее», противоречит его образу в других произведениях Эсхила, где Зевс выведен «воплощением миропорядка, заступником молящих о защите, блюстителем справедливости» (Н. Сахарный «Трагедии Эсхила», 1971). Такой парадокс объясняется обычно тем, что «Прикованный Прометей»  - это только часть трилогии, и критическая характеристика Зевса снимается в других её частях  («Прометее освобожденном» и «Прометее огненосном»). Существует также мнение, что «Прикованный Прометей» только приписывается Эсхилу, а на самом деле принадлежит автору-софисту (см., например,  аргументы В.Шмида, приводимые Лосевым).
Для нас тут интересно то, что именно «Прикованный Прометей» оказался востребованным европейской культурой. Мы имеем полный текст трагедии, тогда как от «Прометея освобожденного» и «Прометея огненосного» мало что уцелело.
Популярность «Прикованного Прометея» при этом не стоит возводить к художественным достоинствам произведения. Главную роль сыграло здесь то, что ситуация вызова, описанная в трагедии, оказалась привлекательней ситуации примирения. Таким образом, история зафиксировала первую победу прометеевского сознания. Сам ли Эсхил поддался искусу или кто-то другой воспользовался его авторитетом, уже не имеет значения.
Так или иначе,  «Прикованный Прометей» сохранил для европейцев нового времени заряд противопоставления человека (а Прометей будет переосмыслен как максимально  полная реализация человеческого) и Высшей Силы. Заряженное ружьё должно было выстрелить. Вот как об этом пишет Гадамер:
«С новоевропейским преображением прометеевского символа его история начинается заново. Она примыкает к позднеантичной традиции Прометея как создателя людей, но отражает эту традицию в новом самосознании разума, отрешающегося от привязанности к христианству. Эта новая история должна была начаться с Ренессанса, но действенной она стала впервые у Шефтсбери и свою законченную форму обрела в знаменитой оде Гете. В создателе людей Прометее человечество теперь узнает себя в своей собственной образотворческой силе, в области искусств. Это миф о гении, о всемогущей продуктивности искусства; так к древнему символу присоединяется специфически новоевропейский миф о человеке. Художник есть истинный человек, ибо он есть проявление своей продуктивной силы. В творческом начале художественной фантазии заложено всемогущество, не ограниченное никакими оковами данности. Творящий человек — вот подлинный бог. Гетевская ода «Прометей» будоражащим образом довела это ощущение художнической мощи до его антихристианского завершения: Dein nicht zu achten wie ich становится определением титанического человека. Вслед за Гете потом и другие, прежде всего Шелли и Байрон, в созданных ими поэтических образах Прометея обратили эстетическое и этическое самосознание современного человека против христианского предания и христианской церкви. Так в решающий для новоевропейской истории час древний миф обретает утраченную было значимость. В бунте титанов против олимпийцев эпоха открывает свой героический идеал нравственной свободы». («Прометей и трагедия культуры», 1954)
Действительно, следовало бы уже с Ренессанса ожидать эксплуатации прометеевского сюжета в антихристианском ключе, поскольку Ренессанс с точки зрения современности  явился  первой перестройкой  европейской ментальности на новый лад. Но литература  как жанр требует авторского осознания происходящего, а осознание обычно запаздывает. Впрочем, эпоха Ренессанса хоть и составила питательную среду для  последующего развития матриц ПРОЕКТА, сама по себе  не была явлением прометеевским. А вот Реформация реализовала уже чисто прометеевские установки.

Семантически Реформация означает «исправление». Действительно, практика католической Церкви к началу XVI- го века содержала множество элементов, несовместимых со здравым пониманием христианства. Но прецедент Лютера (4) попадает в перспективу ПРОЕКТА не благодаря критике злоупотреблений папской власти,  то есть своей содержательной, богословской части, а благодаря части формальной – структурному построению, когда личность выступает против Церкви, и – побеждает.

Католичество, в отличие от Православия, в определённой степени провоцирует подобное развитие интриги. Церковь в Католичестве предельно персонализирована в лице папы, имеющего право говорить от лица всей вселенской Церкви. И если папа лично неправ, отсюда легко перебрасывается мостик к неправоте церковных установлений.

И всё же восстание личности против структуры, согласно традиции реализующей на земле небесные установления, имело явно прометеевский оттенок. И неважно, что именно утверждала или отвергала личность, завораживает именно сам акт восстания. В нём видится пример, достойный для подражания. Не будь Лютера, не было бы и Кальвина (5), не было бы и всех остальных проповедников протестантизма.  Лютер первоначально действительно был озабочен исправлением ложной духовной практики, но позднее был принуждён логикой обстоятельств и своими сторонниками творить духовную практику по собственной мерке. Кальвин и другие пошли по его стопам.

Классический богослов, мысля или высказываясь, вынужден оглядываться на корпус воззрений, принятых его традицией. И если он будет противоречить сущностно важным вещам, его поправят, и он вынужден будет принять эти поправки, поскольку не представляет себя вне традиции. Богослов Реформации лишён какой бы то ни было верификации своих воззрений. Он может высказать что угодно, и если  его захотят поправить, он просто отвернётся и пойдёт в другую сторону. Для него главное – не мнение авторитетов, а наличие последователей, то есть мнение толпы. Если его воззрения хоть в какой-то степени популярны, то уже есть почва для создания новой традиции.

Поэтому протестантизм  так многолик. Истина в нём есть функция от популярности. История протестантизма – это не столько история развития мысли, сколько  калейдоскоп харизм. Каждая сильная личность оставляла свой след, оттягивала одеяло внимания масс на себя.

Можно предвидеть возражение, что бунт против Церкви это ещё не бунт против Бога. Да и сами основоположники протестантизма мыслили богословскими категориями и не нуждались в фигуре Прометея для обоснования своих действий. Стоит ли приписывать их к механизму ПРОЕКТА?

Сначала о фигуре Прометея.  В мире христианской Европы ей просто не было места. Для того чтобы образ Прометея стал аргументом в дискуссии, христианство должно уже порядком поистощиться. Сознание, апеллирующее к Прометею, уже не вполне христианское. Для христианского сознания вполне достаточно библейских образов.

Первая реакция христианского сознания на античную мифологию приводит к   попытке интерпретировать её с христианских позиций.  Коснулось это и Прометея.  Тертуллиан использует миф о Прометее, чтобы показать, что и язычники могли иметь истинное знание. Речь шла о сотворении человека из глины. (6) Вообще, Прометея при желании, конечно, можно притянуть к христианству, даже увидеть в нём своего рода прообраз Христа. (7) Прометей выбрал страдания добровольно. Высказанный побудительный мотив, подвигнувший его к выбору пути страданий, это – забота о людях. Чем не христианская мотивация?

Однако в христианстве Прометей не ужился. Как бы ни раздут был в «Прикованном Прометее» пафос человекозаступничества, всё же лейтмотив всей психодинамики Прометея совсем другой. Больше всего его волнует собственный статус. Он мнит себя равным Зевсу и пытается это доказать. Люди же  - лишь орудие, с помощью которого решается основная задача.

Невозможность включения духа Прометея в христианское мировидение становится очевидным, например, из сравнения двух историй жертвоприношения. Авель положил на жертвенник самое лучшее, и Бог засвидетельствовал это  - дым от жертвенника Авеля поднялся к небу. Прометей же, схитрив при приготовлении жертвы,  по сути, уподобился Каину. Но в библейской,  христианской традиции Бог отверг Каина. Этим вынесен и приговор Прометею. Бог привечает чистые, бесхитростные сердца.

Персонажи библейской истории богоугодны тогда, когда действуют согласно воле Божией. Прометей же поступает по собственному произволению. Это роднит Прометея с инициаторами и последователями Реформации.

Протестанту не нужно посредничество Церкви в общении с Богом. Он сам знает, как с Богом общаться. Протестант прав: Бог близко, но почему-то из этого он делает вывод, что Бога легко узнать. А это не так. Расставшись с традицией, человек остаётся без инструментария познания Бога.  Вероятность ошибки возрастает, и человек, как правило, ошибается. Под видом Бога он начинает  поклоняться неведомо чему. В скрытой форме возвращается эпоха идолов.  Но идолы мертвы. Человек не чувствует духовной помощи,  и происходит то, что случилось на заре христианства. Человек отвергает идолов. Но поскольку у человека, исповедующего духовность по собственному произволу, идолы носят имена Божии, отвергая их, он отрекается от самого  Бога.

Эта грустная история весьма распространена. Многие убеждённые атеисты начинали с того, что разочаровывались в собственной вере. Это была именно их вера, а не вера Церкви. То есть атеизм рождается на втором шаге, а первый шаг – это шаг Реформации.  Сначала мы начинаем верить в Бога на свой лад, а не как учит Церковь, а потом, поскольку эта вера нас не удовлетворяет, мы делаем вывод, что любая  вера тщетна, и Бога нет.

Атеизм не нов. Но только что понимать под атеизмом? Современные безбожники с энтузиазмом обнаруживают безбожие в древних текстах. Одним из первых источников религиозного скепсиса называют древнеегипетскую «Песнь Арфиста»:

«Боги, бывшие некогда,
Покоятся в своих пирамидах.
Благородные и славные люди
Тоже погребены в своих пирамидах.
Они строили дома —
Не сохранилось даже место, где они стояли,
Смотри, что случилось с ними.
Я слышал слова Имхотепа и Джедефхора,
Слова, которые все повторяют.
А что с их гробницами?
Стены обрушились,
Не сохранилось даже место, где они стояли,
Словно никогда их и не было.
Никто еще не приходил  оттуда,
Чтоб рассказать, что там,
Чтоб поведать, чего им нужно,
И наши сердца успокоить,
Пока мы сами не достигнем места,
Куда они удалились.
А потому утешь свое сердце,
Пусть  твое  сердце  забудет
О приготовленьях к твоему просветленью.
Следуй желаньям сердца,
Пока ты существуешь» (перевод А.Ахматовой)

«Боги», с которых начата эта цитата, собственно не боги, а фараоны, обожествлявшиеся в Древнем Египте (ср., например, перевод Г.П. Францова). Легко увидеть, что атеизма, как мы его сейчас привыкли понимать, здесь нет.  Мир не замыкается на материальном и человеческом, речь идёт лишь о том, как человеку следует воспринимать своё нахождение в мире. Мёртвые язычества молчат, и как должен поступать человек перед лицом этого молчания?

Отрицание мира за пределами обыденности в европейской культуре начинается с Древней Греции. Известно имя Диагора Мелосского, получившего прозвище «Безбожник» (; ; ; ; ;). Он пародировал гимны мистерий и открыто глумился над богами. Стоит заметить, что безбожником Диагор стал после предательства самого близкого из друзей, - он ждал, что боги покарают предателя, но как этого не случилось, то полностью разуверился. Афинский суд приговорил Диагора к смерти за нечестие, но ему удалось сбежать. Сочинения его были сожжены. (8)

Судьба Диагора показательна: при всём интеллектуальном кипении древнегреческой культуры безбожие было маргинальным явлением. Оно выражалось в кривлянии и насмешке. Скептицизм серьёзных философов проявлялся в декларациях отстранённости богов от участия в мировой истории. Так, самый популярный из древних  мыслителей у адептов позднейшего атеизма Эпикур определяет божество как существо блаженное и бессмертное, которое

«ни само забот не имеет, ни другим не доставляет, а поэтому не подвержено ни гневу, ни благоволению: все подобное свойственно слабым» (9)

А Секст Эмпирик на этом основании делает логический вывод о невозможности  что-либо сказать о Боге (10):

«Говорящий, что есть Бог, либо признает, что Он заботится о мире либо что не заботится, и если заботится, то либо обо всем, либо о некотором. Но если бы Он заботился обо всем, то в мире не было бы ничего злого и никакого зла; но они говорят, что все полно зла; значит, нельзя сказать про Бога, что Он заботится обо всем. Если же Он заботится о некотором, то почему Он об одном заботится, а о другом нет? Ибо Он либо и хочет, и может заботиться обо всем, либо хочет, но не может, либо может, но не хочет, либо не может и не хочет. Но если бы Он и хотел, и мог, то Он и заботился бы обо всем; судя же по сказанному выше, Он не заботится обо всем; значит, Он не хочет и не может заботиться обо всем. Если же Он хочет, но не может, то Он слабее той причины, благодаря которой Он не может заботиться о том, о чем не заботится, а понятию Бога противоречит то, что Он слабее чего-нибудь. Если же Он может заботиться обо всем, но не хочет, то можно считать Его завистливым. Если же Он и не хочет, и не может, то Он и завистлив, и слаб; а говорить это про Бога пристало только нечестивцам. Значит, Бог не заботится о том, что в мире. Если же Он не имеет забот ни о чем и у Него нет никакого дела и действия, то никто не сможет сказать, откуда он воспринимает существование Бога, если оно очевидно само по себе и не воспринимается из каких-нибудь действий» («Три книги Пирроновых положений», III, 3 )

Такова вершина раннего атеизма.  Разум исключает божественное из предмета своих рассуждений, поскольку не видит  его действия в окружающем мире. Камнем преткновения является очевидное присутствие в мире зла и его главного проявления – смерти.

Это довольно открытая позиция. Покажите такому разуму решение проблемы теодицеи, дайте явные свидетельства проявления божественной силы, и он возвратит Бога миру. Фактически мы видим здесь усталость исстрадавшегося человечества, ждущего восстановления общения Бога и человека.  Античность подготовила языческую ойкумену к принятию христианства.

Позднейший атеизм построен на совершенно других интонациях. Если древним скептикам было достаточно констатации отсутствия Бога, то новые безбожники объявили, что Бог мёртв.  Согласно метафоре Ницше (1844-1900), люди убили Бога:

«Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь?» («Веселая наука», 1882)

Безумный человек,  этакий современный Диоген, от лица которого произносятся данные слова, заканчивает  свою речь так:

«Это чудовищное событие еще в пути и идет к нам – весть о нем не дошла еще до человеческих ушей. Молнии и грому нужно время, свету звезд нужно время, деяниям нужно время, после того как они уже совершены, чтобы их увидели и услышали. Это деяние пока еще дальше от вас, чем самые отдаленные светила, - и все-таки вы совершили его»

Очень интересный оборот.  Потенция реализована, но событие не явлено.  Предлагается принять на веру. Аналогии со вспышкой молнии или светом звёзд некорректны, в них фактор времени порождается фактором пространства, а в случае с покушением на Бога мы имеем дело с чистым временем. Будущее должно показать, что убийство свершилось. Но будущее – это то, чего ещё нет.

Поэтический язык Ницше пытается утаить подмену. Ницше убеждён, что смерть Бога рано или поздно признают состоявшимся фактом.  Для него это неизбежно. Такова надежда богоборцев, такова их больная прометеевская вера, и - только. Но как хотелось бы им выдать желаемое за факт.

Бога нельзя убить. Но можно желать этого и покушаться на убийство, пока стоит мир. Вот лейтмотив нового атеизма. Это активное богоборчество,  исполненное агрессии.  Атеизм, взыскующий экспансии – явление, несомненно, принадлежащее  прометеевской парадигме.

Но за пределами агностицизма простого отрицания Бога недостаточно.  Без Бога картинка мироустройства рассыпалась. В соответствии с прометеевской идеологией место Бога должен занять человек, и надо было под это собрать мироздание заново.  Встала необходимость срочно найти альтернативу теологической системе. (11)

Запрос витал в воздухе,  любая новая мысль рассматривалась прометеевским сознанием именно под этим углом, и когда Чарльз Дарвин (1809-1882) опубликовал своё «Происхождение видов…»(1859), книга незамедлительно стала центральным событием эпохи.

Однако: «Следует сделать акцент на одной, очень важной детали. А именно – теория Дарвина, абсолютно вопреки всякому традиционному научному опыту, появилась не в силу каких-то новых научных открытий, а исключительно в силу своеобразного, так сказать, «нового» социального состояния общества. Дарвин не открыл ни одного нового научного закона, не сделал даже ни одного нового наблюдения – он лишь перетолковал несколько старых известных фактов на новый лад для поддержания своей умозрительной концепции, которая формально говорила о происхождения видов, а по сути ломала всю прежнюю творческо-религиозную картину мира, ту, где даже наука считалась с этикой.» (А. Милюков. «По эту сторону Потопа» )

Теория эволюции оказалась удобным конструктом. Ей, изначально имевшей провалы в фактографической базе,  была привита  редкая гибкость интерпретаций. Ни одна другая теория в истории науки не обращалась с фактами так вольно. 

Эволюционные взгляды легко накладываются  на самые разные предметные области, несмотря на их, казалось бы, узкодисциплинарные корни. Уже Дарвин сделал, как он считал, вполне закономерный шаг, присовокупив человечество  к механизму естественного отбора («Происхождение человека и половой отбор», 1871). Этим были созданы предпосылки распространения эволюционизма на  антропологию, психологию, социологию и экономику. Великое противопоставление разумной души человека и неразумной животного, требовавшее  со времён Моисея отдельного объяснения, оказалось снято без лишних эмоций, как нечто, не заслуживающее особого внимания.  Немудрено, что также легкомысленно было отвергнуто и другое великое противопоставление – живого и неживого. Живое было признано частным случаем материи, а эволюционизм стал использоваться и  при объяснении неживой природы.

Но вот что интересно.  Никому в голову не придёт сказать про чайник, поставленный на плиту, что он эволюционирует. Хотя в случае с чайником легко наблюдать смену состояний: сначала вода в нём будет холодной, потом появится пузырьки, чайник закипит. Если плиту в этот момент не выключить, то процесс продолжится: вся вода выкипит, чайник начнёт плавиться, и, в конце концов, вероятен пожар. Изменение состояний звезды, по сути, принципиальным образом ничем не отличается от изменений состояния чайника, но мы то и дело слышим про эволюцию звёзд. Почему?

Чайник слишком далеко от Бога. Если чайник выкипел, то вряд ли мы будем объяснять это Божией волей, скорее головотяпством хозяина. Иное дело – звезда. Сказать про вспышку сверхновой, что это – результат эволюции звезды, то же самое, что замазать имя Божие чёрной краской. Если нечто эволюционирует, то, стало быть, обходится без Бога. Исключить небесные сферы из Божией опеки, - это задача как раз прометеевского масштаба. Отсюда и соответствующая терминология.

Понятие эволюции создаёт иллюзию объяснения. Материя самоорганизуется. Для цементирования основания  ПРОЕКТА достаточно этой формулы. Более подробные формулы излишни. Добросовестные учёные, конечно, могут копаться в деталях, искать механизмы реализации этой общей идеи, но занятие это неблагодарное, поскольку то и дело обнаруживается, что факты  плохо укладываются в теорию, и поиски объяснения надо начинать сначала. Так можно  разувериться в эволюции и выпасть из ПРОЕКТА. Гораздо  безопаснее довольствоваться общими соображениями.

Впрыснутая в массовое сознание, теория эволюции стала одним из основных штаммов ПРОЕКТА. Она несёт убеждённость, что всякое новое состояние более совершенно и потому исторически оправданно, облегчая человечеству расставание с багажом прошлого. В первую очередь это касается религиозной веры. Если эволюционирует материя, то все разговоры о нематериальном мире  - просто пережиток эпохи незнания. Как бы этически ни хороша была вера, её следует отринуть, так как для неё нет оснований.

Теория эволюции даже не пытается конкурировать с религией. Адепты эволюционной теории знают, что всякое этическое сравнение будет не в её пользу. Нравственность для эволюции – чужое поле. Поэтому нельзя допустить соревнования, соперник должен быть отстрелян на старте.

В мире, который строится по лекалам ПРОЕКТА, человек является последней инстанцией, критерием всего и вся.  Он – в центре, и он же ограничивает горизонты Вселенной. Действия человека не должны иметь мотивировкой ничего, выходящего за пределы человеческого. Всё обрублено по человеку, любая социальная практика. Современная наука свела мироздание к тому, как оно представляется человеку. Современная экономика воспринимает сущее с точки зрения возможности его приватизации человеком. Ущерб от пролитой в океан нефти оценивается потерями туризма и рыболовства. Природы самой по себе больше не существует, она просчитана в стоимостном выражении. Аналогично и с нашим внутренним миром –  эмоции  и желания становятся основами  новых видов услуг.  Скорбь исчисляется судом в деньгах  под видом морального ущерба. Юриспруденция и государственное управление оперируют мнениями людей как единственным и достаточным источником легитимности. В обыденной жизни не остаётся места религиозному чувству.

Религия в современном  мире (за исключением, пожалуй, стран фундаментального Ислама) загнана в гетто церковных собраний. Человек, испытывающий религиозную потребность, может её реализовать в храме, подобно тому, как любую другую потребность – в другом месте. Но выносить религию за пределы церковной ограды не поощряется. Да и затруднительно: распространённые практики слишком жёстко настроены на светскость.

При этом под светскостью надо понимать именно антирелигиозность. Светскость не нейтральна, как нам пытаются внушить, она не является фоном, грунтовкой, материнской средой, в которую выпадает человек, за пределами деятельности, предписанной религией. Светскость – специальным образом созданная и настроенная система, призванная отторгнуть обыденность от религиозного чувства.

Говоря о подгонке мироздания под человека как одной из основных методологий ПРОЕКТА, необходимо сделать несколько комментариев.

Начнём с того, что  человеческое не всегда оценивается как лучшее. Довольно популярен образ, порождённый сумрачным сознанием Шопенгауэра (1788-1860):

  В бесконечном пространстве бесконечное количество самосветящихся шаров; вокруг каждого из них кружится дюжина меньших, освещенных шаров, раскаленных внутри, но покрытых затвердевшею холодною оболочкою; на внешней стороне этой оболочки слой плесени, которая производит живых и познающих существ; вот эмпирическая истина, реальность, мир.  (Так начинается «Мир как воля и представление», 1818)

Уподобление разума плесени и разговоры на тему «имеет ли человечество право на существование»также востребованы ПРОЕКТОМ как и магистральная линия восхваления человеческой экспансии.  Мы имеем здесь дело с необходимой антисистемой, призванной канализировать реакцию на насаждаемый пафос. Способность человека к ревизии собственно человеческого, а в пределе – к самоуничтожению – вполне промеетеевская добродетель. Ничто не являет самоволие в столь полной степени, как самоубийство. Прометеевское сознание способно верить, что человечество со временем будет преодолено – отсюда ожидание сверхчеловека, существа новой эры («Эры Водолея», как она называется у современных оккультистов, кстати, одних из самых верных «прометеевцев»). Отсюда же – готовность уступить место  носителям более совершенного разума (роботам, компьютерам, продуктам генной инженерии), которую возвещают не только фантасты, но и философы. (12)

В мейнстриме прометеевской  идеологии, возносящем имя человека превыше небес, тоже есть свои подводные камни. Что есть, собственно говоря, человек? Это некая среднестатистическая реальность  или возможность, которую только предстоит реализовать? Можно нарисовать различный образ совершенного человека и начать подгонять реальность под эту мерку. Немецкий нацизм с его культом человека арийской расы в частности и здорового человека вообще полностью соответствовал основному вектору ПРОЕКТА.

Иерархия. В мире, где секуляризированы все социальные деятельности, было бы логично секуляризировать и Церковь. Исповедуя принцип достигать желаемого,  относясь к тому, что ты хочешь, как уже существующему, прометеевское сознание упорно видит в Церкви лишь один из общественных институтов, отвечающий за нравственное воспитание. Пока социум не имел иных структур со схожим функционалом, существование Церкви было исторически оправданно. В настоящее же время  её право на существование стало сомнительным, поскольку церковные установления противоречат господствующему прометеевскому духу.

Церковь претендует на участие во внутренней жизни личности, что с точки зрения прометеевской идеологии означает, что Церковь подчиняет себе людей. А поскольку в этой перспективе она – просто земное сообщество, возникает вопрос, а какие цели (тоже земные) преследует подобная организация?  Цели, для которых нужно подчинение массы людей, не могут не вызывать опасений.

Поэтому прометеевский человек подозрителен и предубеждён по отношению к Церкви. Он не ждёт ничего хорошего от этих церковников и клерикалов, потому что приземлённая логика заставляет его видеть в них манипуляторов и искать в их поступках второе дно. Он не видит полноты церковной иерархии, поскольку в его мире верхушка пирамиды отрезана – ведь Бога для него нет.

Но там, где нет главной иерархии, не может быть и никакой другой. Бог для прометеевского сознания неудобен, прежде всего, тем, что заключает в Себе высший авторитет, которому надо беспрекословно повиноваться. Но неудобны и другие авторитеты, пусть в меньшей степени.

Беспрекословно надо повиноваться не только небесному, но и земному владыке. Параллель земной и небесной иерархии не только была очевидна, например, средневековому европейцу (то есть человеку, живущему до ПРОЕКТА), но и специально выстраивалась в общественном сознании того времени. «Светится одно солнце на небе, а Царь русский на земле» - говорит русская пословица.  Или вот ещё на ту же тему:  «Без Бога свет не стоит, без царя - страна не правится».

Монархический принцип время от времени становился главной мишенью ПРОЕКТА. Вся мощь идеологического давления обрушивалась на престолы европейских владык. То, как это делалось, показывает нам общую механику атаки, используемую ПРОЕКТОМ. Находится слабое звено. В случае с монархией – держава, испытывающая период внутриполитической нестабильности, неважно  вследствие плохого управления государством или внешних причин. После чего мобилизуются все силы «прогресса». Каждый носитель прометеевского сознания, подталкиваемый вбрасываемыми в общество идеологическими матрицами, включается в общий процесс, добавляя по мере сил то, что он может  сделать на своём месте. А поскольку люди с прометеевским сознанием активны и, как правило, добиваются в обществе определённого положения, сделать они могут не так уж мало.  Монархии защищались, применяя силовые методы, но это давало лишь отсрочку, а не решение проблемы. ПРОЕКТ одерживал победу сначала в сфере общественных убеждений, после чего юридическая победа, хотя и стоила немало крови,  становилась лишь делом времени. Монархии падали одна за другой… Там, где монархия формально сохранилась, мы видим сегодня лишь историческую бутафорию.  Суть ушла.

Революционное движение у нас принято объяснять, исходя из экономических предпосылок. Новые собственники (отличные от старой аристократии), сосредоточив в своих руках капиталы и средства производства, требовали перераспределения власти в сою пользу. Но мы имеем здесь дело только с верхушкой айсберга. Механизм европейских революций гораздо сложнее.

Изменению политического строя должно предшествовать изменение ментальности. Превращение богатства в капитал знаменует не меньший тектонический сдвиг сознания, чем переход от кочевой жизни к осёдлости. Ценность денег всегда определялась возможностью их потратить, и вдруг главной их особенностью оказалась способность приносить ещё большие деньги. 

Макс Вебер (1864-1920) обнаружил взаимосвязь между возникновением протестантизма и превращением денег в капитал («Протестантская этика и дух капитализма», 1904-1905). Но он попытался вывести одно из другого,  что выглядит не очень убедительно. (13)  Протестантизм и капитализм не выстраиваются в цепочку ни во времени, ни логически. Их развитие шло  параллельно, порою давая  синергетический эффект. Так, Кальвин разрешил ссудный процент, и в Женеву стал стекаться капитал, что, в свою очередь, упрочило финансовое положение кальвинистской Церкви. Источником же и того и другого стало пробудившееся прометеевское сознание.

Про протестантизм мы уже говорили, скажем про капитализм. Главное в капитале отнюдь не деньги, а возможности. Сосредоточение ресурсов на задаче повышает вероятность успеха.  Деньги, изъятые из личного потребления и превращённые в капитал, становятся ресурсом, дающим силу тому, кто им располагает.  В основе капитализма лежит героическая аскеза, вполне в прометеевом духе.

Нормальное состояние капитализма –  расширенное воспроизводство.  Задача, которая решается с помощью ресурса капитала, -  это экспансия. Создание рынка, завоевание рынка – подобная бизнес-терминология  раскрывает прометеевский характер капиталистической мотивации.

Далее, откуда взялись капиталисты – лица, занятые превращение денег в капитал, эти новые собственники? Можно сказать – из праха социальной структуры иерархически организованного  общества. Иерархия потрескалась и начала осыпаться. Опять-таки, почему? Первичный функционал  элементов структуры оказался утрачен.  Изначально было просто: крестьянин кормит, дворянин охраняет,  монарх управляет. Каждый на своём месте, при своих правах и обязанностях. Но это – идеальная схема, а в реальности людей всегда тяготили обязанности и привлекали права. Однако до пробуждения ПРОЕКТА человек знал, что желание подгрести себе прав и забыть про обязанности, греховно и его следует пресекать. ПРОЕКТ же предложил иную систему интерпретаций, в которой права получили однозначное преимущество и перестали вытекать из обязанностей. Борьба за свои права получила статус благого дела.

ПРОЕКТ изменил и отношение к власти.  До ПРОЕКТА власть не была политической категорией, да и самой политики в нашем понимании ещё не существовало. Конечно, внешняя политика была всегда, а вот то, что называется внутренней политикой, состояло из споров о престолонаследии и фаворитизма. В той системе власть всегда была дана – или правом крови или волей сюзерена. В отдельных случаях её могли взять силой. Но она никогда не складывалась, не была суммой. Она всегда выступала целокупной – целой и целостной.

Современное государственное устройство обычно возводят к античной демократии. Формально преемственность налицо, хотя суть демократии древнего полиса – это распределение ответственности между гражданами (14), тогда как современная демократия основывается на распределении прав. Ответственность избирателей,  о которой иногда любят поговорить, в  современной системе – не более чем риторическая фигура.

И всё же наличие процедурного сходства подталкивает к вопросу: можно ли объяснить возникновения сегодняшней демократии ПРОЕКТОМ, если в истории демократия уже существовала, причём в эпоху, когда никакого ПРОЕКТА не было?

У нас нет данных, чтобы разобраться, почему власть царей-басилевсов ослабла и как впервые возникла идея прямой древнегреческой демократии. Есть только общее представление, рисующее тенденцию деградации царской власти: частое нарушение принципов престолонаследия, легитимация новых властителей через женитьбу на царских дочерях. Затем в легитимации перестали нуждаться, наступил период тираний. Захват власти силой стал общим местом. Негативная окраска слова «тиран» показывает, насколько население тяготилось кризисом власти. Выходом из кризиса и стало прямое участие граждан в управлении, т.е. классическая демократия.

Классический период древнегреческой истории начинается с V века   до Р.Х. И именно в пятом веке творит Эсхил, и к этому времени следует отнести создание «Прикованного Прометея», ставшего первой декларацией прометеевской программы, своего рода прообразом матриц ПРОЕКТА. Совпадение? Исторические совпадения всегда обусловлены единым контекстом. Каков этот контекст был в данном случае, мы точно не знаем. Но прометеевские, «проектные» настроения в ту эпоху явно присутствовали. 

Можно сделать вывод, что демократические формы государственного устройства имманентно связаны с активизацией прометеевского духа. Как эта связь реализовалась в деталях Древней Греции, может быть, мы не узнаем никогда, но Европа Нового времени нам более близка и понятна.

Современная политическая система проистекает из понимания, что мир замыкается на человеке. Каково должно быть истолкование государства при таком угле зрения показано ещё Гоббсом (1588-1679) в его «Левиафане»(1651), и ничего нового по сути к гоббсовой картинке с тех пор добавлено не было:

«Люди равны  от  природы. […]

Из-за  равенства  проистекает  взаимное недоверие. […]

Из-за взаимного недоверия - война. […]

При  отсутствии гражданского состояния всегда имеется война всех против
всех. […]
В естественном состоянии  каждый человек имеет право  на  все. […]

До тех пор, пока сохраняется право всех  на все, ни один человек (как бы силен или  мудр он  ни был) не может быть уверен в  том,  что сможет прожить  все то  время, которое  природа  обычно  предоставляет человеческой  жизни.  Следовательно, предписание, или  общее правило, разума  гласит,  что  всякий человек должен добиваться  мира. […]

В  случае согласия  на то других, человек  должен  согласиться отказаться  от  права на все  вещи  в той  мере, в  какой  это необходимо  в интересах  мира и  самозащиты, и довольствоваться такой степенью свободы  по отношению к другим людям, которую он допустил бы у других людей по отношению к себе»

Государство призвано реализовать это общественное соглашение.

Гоббс начинает от природы, а не от Бога. Исходная посылка задаёт горизонт, при котором в этой системе не остаётся ничего, кроме грешных людей, руководствующихся своими страстями. Всё хорошее (нравственность, например) возникает потом, в результате достигнутого соглашения. Таким образом, все человеческие установления носят конвенциональный характер, а потому историчны и зависят от ситуации.

Интересы людей – векторы – в каждый момент времени складываются в векторное уравнение, которое должно быть разрешено, и за решение которого отвечает государство.  Власть возникает в результате полномочий, делегированных профессиональным управляющим в виде отданных голосов. Голоса здесь выполняют двойственную функцию: с одной стороны они свидетельствуют о весе того или иного вектора интересов, т.е. выражают желание и относятся к постановке задачи; а с другой стороны определяют легитимность принятых решений, то есть служат силовым ресурсом, исполнительским энергетическим фондом. Эта двойственность непреодолима и порождает угрозу злоупотребления властью. Голоса, отданные в качестве пожелания достичь одной цели, могут быть использованы в качестве энергии для достижения совсем других целей. Грубо говоря, партия, пришедшая к власти благодаря поддержке одной группы населения, начнёт проводить политику в интересах других лиц.

Поскольку государство представлено людьми, располагающими властью, фактор личной воли не может быть исключён полностью (хотя  и предпринимаются попытки встроить различные политические предохранители). Государственное управление хоть и называется порой «машиной», но всё же не представляет собою механизма в обычном смысле этого слова. Следовательно, государство всегда неблагонадёжно.

Прометеевское сознание хоть и добилось политического устройства, благосклонного к самым различным способам самореализации личности, то есть потакающего самоволию, оно всё же не может гарантировать, что это самоволие не будет вдруг ограничено на государственном уровне, поскольку властью располагают такие же люди, свободные в принятии решений. Прометеевский человек всегда подозревает другого человека, что тот будет поступать исходя из своей личной корысти. Достижение собственных целей несмотря ни на что (например, на обязанности или ранее достигнутые соглашения) – разве это не полноценная самореализация,  не отблеск  ли это «священного» прометеевского огня?

Поэтому отношение ПРОЕКТА к государству – это перманентная осада. Государство постоянно побуждается действовать в соответствии с прометеевской идеологией, и в то же время жёстко критикуется за любые действия,  в эту идеологию не укладывающиеся. В идеале, государство вообще должно быть слабым и бояться так называемого общественного мнения. Сегодня общественное мнение  практически узурпировано людьми ПРОЕКТА - хотя бы просто потому, что они боле активны, агрессивны, и их голос громче.

Всякий государственный деятель, каждый чиновник оказывается под давлением. С точки зрения задач ПРОЕКТА важность имеет само давление, а не тот повод,  по которому оно оказывается. Поэтому возможны различные чудеса. Сегодня чиновника критикует за то, что он не предпринимает действий, а стоит ему начать действовать, то будут критиковать и за это. Довольно быстро то, что вчера, вроде бы, считалось правильным, может быть расценено как ошибка. Чиновник должен чувствовать себя уязвимым. Если чиновник  не реагирует на критику, прометеевское сообщество расценивает это как сигнал, что государство вышло из-под контроля. В этом случае  давление усиливается. Поэтому обычно время от времени  чиновники подают в отставку; так государство сбрасывает давление, показывая прометеевской общественности, что  всё в порядке, и оно знает своё место.

Отрицательное отношение прометеевского сознания к иерархии сказывается не только в агрессии по отношению к существующим структурам, но и в нежелании прометеевского человека самому занимать жестко закреплённое положение в какой бы то ни было структуре. Не случайно у современного социолога Зигмунта Баумана родился образ «текучей современности». (15)  Бауман оценивает текучесть как результат накопления возможностей и повышения степени свободы, т.е. объясняет изменение поведенческой модели внешними факторами. Рост благосостояния раскрепощает человека, а человек, цепляющийся за вещи, структуры и сообщества, вынужден это делать в силу недостаточности ресурсов (бедности).

Взаимосвязь между богатством и отказом от структурной зависимости действительно существует, но она не столь прямолинейна, как кажется Бауману. Причина «разжижения мира» для конкретного индивида кроется в усвоении матриц ПРОЕКТА, просто  в условиях достатка человек легче попадает под влияние прометеевской идеологии. У богатого больше искушений. Он меньше привык считаться с внешними ограничениями. Поскольку  в современном мире ограничения истолковываются как результат баланса интересов, богатому легко придти к мысли, что у него достаточно ресурсов, чтобы сдвинуть этот баланс в свою пользу. Как говорил инспектор Рэтклиф, герой Честертона  («Человек, который был Четвергом», 1908):

Неужели вы считаете, что   анархия  придет  от  бедных?  Откуда  вы  это  взяли?   Бедные  бывают мятежниками, но  не  бывают  анархистами. Кому-кому, а им нужна мало-мальски приличная власть. Они вросли корнями в  свою страну. А богатые -  нет. Богач может  уплыть на яхте в Новую Гвинею. Бедные иногда бунтовали против  плохих властей,  богатые  всегда бунтовали против  всяких.

То, что у Честертона называется анархией (понятие отрицательное), у Баумана носит имя свободы (понятие положительное). Смена оценок показывает, какого успеха добился ПРОЕКТ за последние сто лет. Честертон ещё опасался революций, маячивших в исторической перспективе,  сегодня все революции – позади. Революции были нужны ПРОЕКТУ, чтобы сломить сопротивление тех структур, которые не поддавались разложению. Таких структур больше нет. Мы приблизились к состоянию анархии настолько, насколько это возможно, ещё чуть-чуть и знаменитая гоббсова война всех против всех станет реальностью.  Общество отстранено от индивида, а поскольку общество состоит из людей, то налицо деградация социального. Оплотом какого-то порядка остаётся государство, но его  функции предельно минимизированы, поскольку оно должно соответствовать идеалу, навязанному ПРОЕКТОМ, и быть не более чем гарантом общественного договора.  Сама верность общественному договору, выраженная в юридизме Запада, для современного человека уже не  является догмой; прометеевское сознание неизбежно утрачивает пиетет перед законом.

Распаду подлежат все формы человеческого взаимодействия. Теряется способность объединяться ради общего дела, неважно – большое оно  (масштаба государства) тили малое (масштаба семьи).

Семья  - тоже жёсткая структура, к тому же изначально организованная иерархически.  Семейное устройство, как и устройство государственное,  восходит к небесным прообразам. Апостол Павел пишет (1 Кор. 11:3): «всякому мужу глава Христос, жене глава – муж, а Христу глава – Бог».  Естественно, прометеевская идеология потребовала перестройки семьи.

В первую очередь была оспорена семейная иерархия. Связка ведущий-ведомый, оправданная при скалолазании, для покорения житейских вершин была объявлена неуместной. Заговорили о равенстве полов.  Женщину  сочли закабалённой. Возникло движение  за освобождение женщин.

Как  и во многих других случаях,  прометеевская критика семьи имела определённые основания. Действительно, мужчины в обществе занимали более видное положение. До ПРОЕКТА это означало, что именно на них лежит бо'льшая ответственность,  ПРОЕКТ же переквалифицировал их статус как преобладание прав. Жизнеспособность социума, которую гарантировали мужчины в силу психофизических особенностей мужского пола, перестала восприниматься реальной проблемой. Этому способствовало бурное развитие техники. Однако приписать утрату мужской половиной человечества значительной доли своей специфичности лишь историческому моменту для прометеевской идеологией было бы малой победой. Её интересовало утверждение новых закономерностей, имеющих тотальное значение. Поэтому был предпринят экскурс в историю, благодаря которому обнаружилось, что патриархальность семьи сама по своей природе ситуационна, а не является фундаментальным законом. Первичным состоянием человеческого общества был признан матриархат.
 
Концепция матриархата подобна концепции дарвинизма – она основывается не столько на фактах, сколько на потребности ПРОЕКТА в подобной конструкции. В случае с матриархатом фактов в прямом смысле этого слова быть и не может,  поскольку речь идёт о доисторической древности, от которой осталось минимум материальных свидетельств. Все заключения о первобытном человечестве строятся на основании изучения примитивных обществ, обнаруженных европейцами в различных уголках Земного шара. Примитивность этих обществ как-то сама собой стала доказательством их принадлежности к доисторическому порядку вещей. Насколько это корректно? Лев Гумилев (1912-1992) в своём труде «Этногенез и биосфера Земли» (1974), рассматривая цикл развития этносов, пишет, что если этнос на излёте своего существования избегает гибели, от него «…остается реликт, состоящий из гармоничных особей и входящий в биоценоз населяемого им региона как верхнее, завершающее звено.
Эту внутриэтническую эволюцию проделали все этносы, которых мы считаем примитивными только потому, что их незаписанная история тонет во мгле веков. Но ту же картину мы наблюдаем в истории…»
То есть примитивизм, наблюдаемый этнографами,  является не рудиментом доисторической эпохи, а продуктом долгой и бурной истории. Считать, что по фактам жизни диких племён мы можем судить о прошлом всего человечества, - существенная ошибка методологии.
Мнение Гумилёва в силу  неординарности его теории пассионарности официальной этнографией игнорируется. Но даже на фактическом материале современных этнографов матриархат в его заданном ПРОЕКТОМ понимании как эпохи экономического и социального господства женщин реконструировать не удаётся. (16) Материнская организация рода имела место в истории, а матриархат – нет.
Впрочем, феминизм не смущается отсутствием научно обоснованного исторического фундамента, как не смущают адептов дарвинизма отсутствие переходных форм. И в том и в другом случае достаточно допущений и натяжек, чтобы удовлетворить потребность прометеевского сознания хоть в каком-то обосновании.
С точки зрения сегодняшнего дня многое, достигнутое движением за права женщин, выглядит, безусловно, положительно. Например, участие в избирательном процессе на общих основаниях, законодательное обеспечение равной с мужчинами оплаты за одинаковый труд и т.д. Вообще, явления ПРОЕКТА часто облегчают жизнь человека. Одной науке, которая, пока не стала лишь разновидностью  хозяйственной деятельности,  была классическим образцом  реализации прометеевских установок, мы обязаны чуть ли не всеми, привычными нам сегодня элементами быта.
Из этого, однако, нельзя сделать вывод о безопасности прометеевского огня и полезности ПРОЕКТА для человечества в целом. За историю ПРОЕКТА действительно накопился осадочный слой принесённой пользы, но не эта полезность характеризует прометеевское сознание.  Надо смотреть не на промежуточные, а на конечные результаты.
Выравнивание социального статуса женщины и мужчины происходило за счёт изменения положения в семье. Вся внешняя либерализация женщины была нужна для того, чтобы иметь возможность сказать о равноправии  в ситуации один на один. И именно к этому женщина поощрялась всем ходом борьбы за её права.
Возможность трудоустроиться и приносить деньги в семью – несомненное благо, когда этих денег не хватает на элементарные вещи. Но ПРОЕКТ предлагает рассматривать работающую женщину не как исключение, а как правило, не знающее исключений,  – обществу навязывается идея о том, что женщина должна быть финансово независимой. Такой подход позволяет перестроить самую основу семейных отношений. Семья по ПРОЕКТУ – это паритетный союз, своего рода корпорация совместного быта. Подобно тому, как корпорация руководствуется юридическим документом  - Уставом, в основе новой семьи также лежит документ – брачный контракт. Смысл брачного контракта – защита прав участников семейного соглашения. Создаётся государство в миниатюре – предполагается, что и тут естественным состоянием является гоббсова война, которая сдерживается осознанным соглашением, выраженным юридически. Возникает вопрос, а нужна ли такая семья? Нужна ли надстройка, ограничивающая права личности дополнительными обязательствами, когда все плюсы семейной жизни – сексуальные отношения, дети,  просто совместное проживание с любимым человеком - современное общество позволяет получать и без юридического оформления семьи?
Устройство традиционной, «допроектной» семьи было  выражено евангельской заповедью: «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает.» (Мф 19:5,6., фактически – это прямая цитата из книги Бытия -  Быт., 2:24). В семье не должно быть разделения, даже  в виде  предполагаемой возможности. Единство мужа и жены столь велико, что они должны рассматриваться как одно целое. Одна плоть, единая плотность, нет никакого зазора, никакого промежутка между ним и ею. И эта объединённость реализуется и подчёркивается через физическую близость, но не исчерпывается ей.
В такой системе нет места понятиям прав и равенства (равенство означает наличие двух частей выражения, приравненных друг другу, то есть единое сначала требуется разделить). Также, в традиционной семье личность отступает на задний план, самореализация личности в семье не может рассматриваться как основная задача.
Поэтому с точки зрения прометеевской идеологии традиционная семья  была расценена как устаревшая и вредная конструкция, подлежащая демонтажу. Взорвать её необходимо было в самой основе – на уровне физиологии. Образ единой плоти слишком мешал, его следовало девальвировать, а в идеале – вообще обессмыслить.
В общественное сознание было вброшено понятие сексуальности.  При этом оно сразу включалось  в  довольно  широкую систему, имеющую вид научно обоснованного построения. Зигмунд Фрейд (1856-1939), отец психоанализа,  увидел в половом влечении фундаментальнейшую энергетику человеческого организма. Психология личности, а особенно её бессознательное оказались, по мнению Фрейда,  во многом подчинены этой энергетике. Для обозначения полового фактора в психологии Фрейд использует термин либидо. Несложно заметить, что конструкт «либидо» имеет  более широкие объяснительные возможности, чем собственно сексуальность, то есть открытая половая реализация. Что и было активно использовано Фрейдом и его последователями, продекларировавшими существование множества скрытых форм сексуальности, порождаемых всё тем же либидо. Так, например,  практически все значения слова «любовь» - а надо ли говорить, что любовь входит в число базовых понятий культуры? – сразу же получили объяснение в рамках концепции либидо. Появилась предпосылка  постепенного замещения  употреблений слова «любовь» новой терминологией. Сегодня мы видим результат: даже само слово «любовь» порой используется лишь как обозначение сексуальной реальности.
Либидо и сексуальность стали основой для совершенно нового языка описания отношений в семье. Гармония семейной жизни свелась исключительно к сексуальной гармонии. В случае если таковой не наблюдалось, подозревались всевозможные отклонения. Мужчина, как более физически сильный партнёр, при этом обладающий высоким статусом главы семьи, имел все возможности для сексуального принуждения женщины. Прометеевской общественностью был поднят вопрос о сексуальном насилии в семье.  К требованию экономической независимости женщины добавилось требование её сексуального освобождения. Ученик Фрейда и в то же время марксист по убеждениям Вильгельм Райх (1897-1957) формулирует программу, включающую сексуальное просвещение,  распространение контрацептивов, разрешение абортов, разрешение разводов (вернее отрицание значимости юридической процедуры брака) и т.п., которой даёт броское имя сексуальной революции (17). Райх не скрывал, что сексуальная революция, направлена именно против семьи. Основные положения программы сексуальной эмансипации  были сформулированы им  в 30-е  годы. Активно внедряться в социальную практику они стали в ходе молодежного бунта 60-х. А насколько сегодня сексуальную революцию можно считать состоявшимся фактом, пусть каждый решает сам.
Семья не исчерпывается линией отношений между супругами, в ней есть ещё одна  несущая ось – это отношения детей и родителей.  По этой оси отношения выстроены также согласно принципу иерархии.  Полная традиционная семья, в идеале, состояла из трёх поколений: родители супругов (как правило, мужа), сами супруги и их дети. Только при такой структуре обеспечивалась правильная трансляция культурной и экономической матриц семьи. Информационный бум и всплеск социальных нововведений новейшего времени, взорвавшие эти матрицы,  не то, чтобы полностью обесценили участие старшего поколения в жизни семьи, но привели к тому, что польза этого участия уже не кажется  столь очевидной. В общественном сознании закрепилось представление о том, что молодую семью лучше строить отдельно от родителей (по данным опроса ФОМ 2007 г. в России так считает 82% населения, то есть подавляющее большинство (18)). Впрочем, это в России уход из родительской семьи, как правило, связан с созданием своей, правда, в соответствии с духом времени, не всегда  юридически оформленной (как выразились авторы одного из исследований – «уход из семьи коррелирует с созданием первого партнёрского союза» (19)). Запад нас опережает по прометеевскому вектору,  и там такой корреляции нет: дети просто уходят по достижении совершеннолетия. Впрочем, мы практически готовы последовать  примеру: в массовом сознании уже укоренена идея, что подобное поведение – правильное. (20) Дело за малым: ещё рывок, и пуповина, связывающая нас с традиционной культурой, будет порвана окончательно …
Прометеевская идеология изменила восприятие понятия «совершеннолетие».
Исторически под совершеннолетием понимался возраст, по достижении которого человек становился ответственным за свои поступки (до этого за поступки ребёнка отвечали родители).  Как всегда там, где говорилось об ответственности, прометеевское сознание начинает говорить о правах. «Я могу» для него означает не «я в силах», а «я имею право». Теперь, следуя логике ПРОЕКТА, совершеннолетие означает завершение формирования личности, её гармонизацию и, так сказать, капсулизацию в собственной самодостаточности. Человек превращается в монаду, независимую от других сущность. (21) Государство своей юрисдикцией фиксирует этот знаменательный момент; при этом  наступающая гражданская ответственность лица,  достигшего совершеннолетия, воспринимается лишь как одно из следствий свершившегося социального перерождения, а не его суть.
Поэтому с точки зрения прометеевского сознания требование социального разрыва с родителями совершенно логично. Самодостаточная монада не может находиться в зависимости от кого бы то ни было (напомним, что подчинение государству в рамках этой концепции – это не зависимость в силу установленного порядка вещей, а добровольное принятие условий общественного договора). Родительская власть нужна лишь как опёка и защита на ранних стадиях формирования личности. По достижении совершеннолетия она мыслится излишней, и потому должна быть отброшена. Расправившей крылья бабочке уже не нужны остатки кокона её куколки.
Социальный разрыв с родителями часто сопровождается разрывом эмоциональным.  То, что это происходит далеко не всегда, не означает, что нормой в этой системе является сохранение хороших отношений со старшим поколением. Просто мы ещё не полностью переварены ПРОЕКТОМ, и многое определяется «допрометеевскими» побуждениями. С точки зрения матрицы ПРОЕКТА, достижение совершеннолетия неизбежно влечет за собой не только социальное «освобождение», но и перестройку эмоциональной и коммуникативной составляющих в отношениях с родителями. «Взрослость» как раз и заключается в преодолении ложных воззрений детства. Взрослый человек не должен иметь иллюзий относительно устройства этого мира. Фрейд, подгоняя проявления любви под концепцию либидо, определил  любовь родителей к детям как выражение нарциссизма, а любовь ребёнка к родителям как инфантильную фиксацию «притупленного либидо» на самых близких объектах. То есть  и та и другая представляют собой некоторые превращенные формы подлинной сексуальности. А в превращённых формах есть нечто болезненное, должным образом выстроенная сексуальность должна быть направлена на надлежащий объект. Родительская любовь, как и детская привязанность к родителям неизбежно отступают далеко на задний план как непроизвольные последствия социально-биологической организации человеческого общества, которые нормальному взрослому человеку как-то и не очень прилично принимать в расчёт.
Декларация сексуальности в качестве базовой мотивации личности удобна не только тем, что позволяет объяснить чуть ли не все движения психики, отталкиваясь от либидо, но и тем, что подобные объяснения выглядят весьма научно. Эффект научности достигается с помощью аналитического метода. То, что неискушенному человеку казалось простым, в результате анализа предстаёт как нечто сложное, на поверку оказывающееся следствием глубинных, фундаментальных процессов. Возрастает количество понятий. События разлагаются на кванты информации, которыми оперирует аналитик. Множество данных на входе и декорирование рассуждений специальной терминологией действуют убеждающее. Легко забыть, что в случае психоанализа мы имеем дело лишь с интерпретациями глубоко субъективных вещей, и классическая научная объективность здесь не может быть обеспечена в принципе.
Зато любая другая интерпретация может быть заменена на психоаналитическую. Конфликт отцов и детей (правильнее было бы сказать детей и отцов, поскольку именно дети идут на конфликт, но мы следуем культурному клише «Отцов и детей» Тургенева (1862)) – всегда был заметен и подлежал осмыслению. Психоанализ интерпретирует его через понятие Эдипового комплекса, сконструированное Фрейдом. Культурный бунт объясняется сексуальностью. Личная позиция человека, поднявшего бунт против отца, предстаёт болезненной реакцией, запрограммированной событиями прошлого, и таким образом снимается ответственность. А с учётом того, что по Фрейду каждый человек в раннем детстве проходит через латентные формы Эдипова комплекса, то вообще странно говорить о бунте: восстание – это ведь что-то экстраординарное, а здесь мы имеем дело с флуктуацией обычного порядка вещей.
Между тем, иерархическая значимость родителя ещё более явственно отсылает нас к Богу, нежели престолы земных владык. Христос научает человечество называть Бога Отцом Небесным; земное отцовство при этом автоматически встраивается в параллель взаимоотношений человека и Бога. Как чтим мы Бога, так следует чтить и отца (или наоборот: как человек чтит родителей, так ему надлежит чтить и Бога). Конфликт с родителями, таким образом, получает вполне определённую богоборческую окраску. Нельзя восстать на отца, не затронув при этом и своего отношения к Богу.
Эдипов комплекс позволяет снизить пафос конфликта, превратить его из метафизического в чисто бытовое явление.
Действительно, если не обращать внимания на культурный контекст и ограничиться лишь самой коллизией взаимоотношений конкретных людей с их родителями,  любой конфликт в семье будет восприниматься как одна из житейских трагедий. Разве не бывает, к примеру, деспотичных отцов, чьё отношение к ребёнку способно травмировать его душу на всю жизнь? Классическим образцом подобного травматизма стала судьба Франца Кафки (1883-1924) – прежде всего благодаря тому, что его дневники и «Письмо отцу» (дата написания 1919, публикации -1952) были втянуты в литературу, и читаются теперь как литературные произведения, а не личные записи. Это произошло против желания автора. Умирая, Кафка завещал ненапечатанное уничтожить, а то, что уже было опубликовано – не переиздавать. Но воля покойного была попрана – слишком интересен был Кафка европейской публике. И основа этого интереса – не в том, что составляет содержание его творчества, а в том, что такое творчество возможно. Поэтому произведения Кафки (вопреки тезису Ролана Барта о «смерти» автора (22)) не могут быть прочитаны без отсылки к мрачной фигуре их создателя. Не столько тексты, сколько личность Кафки оказалась востребована ПРОЕКТОМ. Изнанка жизни такого человека неизбежно должна была стать достоянием гласности.
Отношения Кафки с отцом породили целый корпус комментариев. Этот конфликт имел сильное эхо,  но разве жизнь окружающих нас людей, никак не связанных с литературой, не даёт примеров деспотичных родителей? Совершеннолетие предоставляет детям юридически гарантированную возможность уйти от родительского деспотизма. Однако остаётся проблема несовершеннолетних детей, страдающих под властью плохих родителей.
Мы видим здесь, как работает матрица ПРОЕКТА. Человек склонен к греху и потому далёк от совершенства. Плохих родителей обнаружить также несложно, как и плохих правителей или негодных священников. Детей могут бить, отдельные изверги (в древности подобная характеристика означала изгнание из общины)  могут морить детей голодом. Прометеевское сознание, ищущее и ждущее подобных фактов, легко их находит. Далее, от частного факта делается переход к общему заключению о необходимости общественного контроля над институтом семьи. В идеале, структуру, попавшую в немилость, следует или полностью разрушить или перестроить на новый лад, так что контроль – это только первая стадия.
Общество всегда было судьёю происходящего в частной жизни – иногда это было полезно, иногда общественное мнение предпочитали держать в неведении («сор из избы не выносят»). Но всегда речь шла о прецедентах, которые разбирались по существу. В рамках ПРОЕКТА выстраивается превентивный контроль на основании формальных признаков. Традиционное общество сохраняло уважение к семейной иерархии, прометеевское  - уравнивает родителей и детей как участников юридической процедуры. В этой системе отношения детей и родителей – это отношения индивидуальностей, гарантом которых выступают внешние институты. При таком подходе  вмешательство в жизнь семьи может быть на любом уровне, достаточно лишь пересмотреть требовании к детализации данных, предоставляемых для внешнего мониторинга.
Чтобы обосновать необходимость глубокого контроля, используется всё та же незаменимая сексуальность.
Рукоприкладство, конечно, страшное слово, но на практике за ним чаще всего скрывается вразумляющий родительский шлепок по попе, в некоторых ситуациях являющийся самым адекватным педагогическим приёмом. Прометеевская идеология не устаёт трубить о недопустимости телесных наказаний, но на практике добиться, чтобы родители перестали шлёпать своих детей, не получается. Любой родитель, относящийся к процессу воспитания серьёзно, понимает, что без хорошего шлепка порою нельзя. Если же кто и руководствовался прометеевской пропагандой, то дети, которых  пытались растить лишь с помощью убеждения, оказывались настолько несносны, что своим поведением доказывали и своим родителям и окружающим, что так делать нельзя.
Несомненно, что всякое наказание должно быть уместно и соответствовать возрасту ребёнка. Большинство родителей это хорошо понимает. Есть и такие, которые, наказывая детей, не воспитывают их, а решают свои собственные психологические проблемы. Это как раз «плохие» родители. Такой расклад не может устраивать идеологов ПРОЕКТА.  Отдельные случаи реального дурного обращения с детьми – это лишь отдельные случаи, требующие точечной реакции общества. Для перестройки системы необходимо было найти нечто недопустимое, свойственное всем родителям – пусть не как состоявшийся факт, а как потенциальная возможность. Такая возможность была обнаружена с помощью теории либидо.
Если чувства, связывающие родителей и детей, в нормальной ситуации основаны на превращенных формах сексуальности, то всегда есть угроза  прорыва собственно «генитальной сексуальности» в семейные отношения. Так возникла тема сексуальной эксплуатации родителями своих детей – прежде всего под подозрение попадают, конечно, отцы. Поскольку угроза вытекает из  определения либидо, то подозревать можно любого. Современная организация торговли исходит из того, что украсть может всякий, и поэтому каждый покупатель находится под наблюдением. Подобная логика может быть применена и к семье. Несмотря на то, что сексуальная эксплуатация детей является штучным чудовищным извращением, она становится оправданием тотального вмешательства со стороны институтов, подчинённых задачам ПРОЕКТА, в семейную жизнь. И уже к этому пристёгивается всё остальное – условия жизни, психологический климат и т.п. Вырвать ребёнка из семьи можно на основании надуманной или пустячной причины, но сама возможность подобного вторжения выглядит легитимной именно благодаря  страху, напущенному с помощью жупела сексуально озабоченного отцовства. Недалёк тот день, когда неполная семья (мать и ребёнок) будет считаться предпочтительней полной семьи, поскольку риск сексуальной эксплуатации в ней гораздо ниже.
Ещё один вариант продукта, полученного ПРОЕКТОМ в результате переработки семьи, это – люди чайлдфри (childfree). Понятие «свободы от детей» было введено как альтернатива понятию «бездетность». Бездетность (childless) на морфемном уровне означает отсутствие признака, сущностную неполноценность. Слово как будто скорбит, а прометеевский человек склонен радоваться, что не допустил кабалы очередных отношений. Свобода от детей – это тоже свобода, и потому притягательна для прометеевского сознания. Бездетным человек может быть волею обстоятельств, но чайлдфри он становится только в результате личного выбора. Позиция чайлдфри начала набирать популярность с 90-х годов XX-го века и можно предположить, что число чайлдфри в дальнейшем будет только расти.
Традиция. В основе правильной иерархии лежит не столько сила, сколько авторитет. С точки зрения прометеевского сознания, всякий авторитет  так же стесняет  творческую индивидуальность, как и власть, основанная на силе. Прометеевский бунт – это бунт не только против власти права, приходящей извне, но и против власти авторитетов, взращенной изнутри.
Приверженность авторитету образует традицию. А поскольку люди, следовавшие авторитетам, в свою очередь сами могли быть авторитетами для других людей, можно сказать, что традиция аккумулирует авторитеты.
История авторитетов, лежащая в основании той или иной традиции, растянута во времени, поэтому традиция всегда укоренена в прошлом. Иными словами, традиция – это культурное наследие человека.
С точки зрения ПРОЕКТА традиция плоха тем, что детерминирует принадлежащего к ней человека. Мировоззренческий корпус традиции содержит уже готовые ответы, а также типовые, «правильные» модели поведения. Естественно, они отличаются от поведенческих моделей и формул мышления, насаждаемых самим ПРОЕКТОМ. Таким образом, на первый взгляд ПРОЕКТ кажется лишь одной из традиций, жёстко конкурирующей за господство над человечеством. Но это не так. Матрицы любой «нормальной» традиции нацелены на воспроизводство содержания, матрицы ПРОЕКТА воспроизводят только позицию человека по отношению к содержанию. Важны лишь отношения и действия прометеевского человека. То, в отношении чего совершаются эти действия в настоящий момент, зависит от ситуации; это место всегда вакантно и может быть занято чем угодно. Если ПРОЕКТ и является традицией, то с выколотой серёдкой. Отсюда становится понятной механика войны, объявленной прометеевским сознанием любому авторитету. Авторитет утверждает конкретное содержание, а главное назначение всякого содержания – быть оселком, на котором оттачивается творческая способность самореализующейся личности. Поскольку личность располагает свободой отвергнуть авторитет, рано или поздно все авторитеты будут отвергнуты. Прометеевский идеал – полное отсутствие авторитетов. Именно поэтому мы видим, как один за другим рушатся авторитеты, вроде бы принадлежащие самому ПРОЕКТУ. Секрет тут прост: существованием собственных авторитетов ПРОЕКТ обязан той части сознания своих адептов, которая ещё осталась «допрометеевской». Взалканный ПРОЕКТОМ человек будущего будет освобожден от почитания кого-либо или чего-либо.
ПРОЕКТ декларирует право человека отвергнуть любое наследство прошлого, и прометеевский дух испытывает прямо-таки экзальтацию всякий раз, когда ему удаётся воспользоваться этим правом. Из манифестов ниспровергателей всегда брызжет энергия:
«Только мы — лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.
Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.
Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. с Парохода современности.
Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.
Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня?
Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с черного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?
Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми.
Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Соллогубам, Ремизовым, Аверченкам, Черным, Кузьминым, Буниным и проч. и проч. нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным.
С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!..»  (Манифест русских футуристов «Пощечина общественному вкусу», 1912) (23)
Чем значимей отвергнутое, теми больше прометеевского восторга. Отбросить литературную традицию – это ещё полдела. Если прометеевский человек определяет себя как языкового деятеля, то как же ему не замахнуться на сам язык? Вот она,  достойная футуриста, программа-максимум:
«[…]1) Уничтожить «чистый, ясный, честный, звучный Русский язык», оскопленный и сглаженный языками человеков от «критики и литературы». Он недостоин великого «Русского народа»!
2) Уничтожить устаревшее движение мысли по закону причинности, беззубый «здравый смысл, «симметричную логику», блуждание в голубых тенях символизма и дать личное творческое прозрение подлинного мира новых людей. […]»  (Из манифеста Первого всероссийского съезда  баячей будущего, 1913) (24)
Потребность ниспровержения  вырабатывается прометеевским сознанием постоянно. Она настолько ему присуща, что возникла необходимость её осмысления и благословения внутри самой идеологии ПРОЕКТА.
Альбер Камю (1913-1960) в «Бунтующем человеке» (1951) приходит к красивому определению метафизического бунта:
«Метафизический бунт - это восстание человека против своего удела и против всего мироздания. Этот бунт метафизичен, поскольку оспаривает конечные цели человека и вселенной. Раб протестует против участи, уготованной ему рабским положением; метафизический бунтарь протестует против удела, уготованного ему как представителю рода человеческого. Восставший раб утверждает, что в его душе есть нечто не смиряющееся с тем, как обращается с ним господин; метафизический бунтарь заявляет, что он обделен и обманут самим мирозданием.»
Это – хороший инструментарий для описания духовных и политических коллизий последних столетий европейской истории. Правда, усвоив логику метафизического бунта как неизбежную и экзистенциально оправданную и,  при этом, оставаясь совестливым гуманистом, Камю испытывает определённые сложности, сталкиваясь с антигуманным поведением своего «метафизического бунтаря», которому, по идее, должна принадлежать роль положительного героя. Но главное в логике бунта схвачено точно: все его проявления строятся вокруг обезбоживания человечества.
Каковы же причины бунта? По Камю это – смерть и зло, иго которых человек пытается сбросить.  Что ж, говоря словами апостола Павла, смерть – это последний враг человека (1 Кор., 15:26), зло тоже ничего хорошего собой не представляет. Человек глубоко переживает конечность своего земного существования и страдает, если его жизнь протекает во зле, но эти переживания ещё не объясняют природу бунта. Эмоции реактивны, бунт же замешан на проактивных идеях. Идеи не выводимы из эмоций - переживания могут длиться бесконечно долго, не приводя ни к чему.  Это – раз.
Во-вторых, религиозность центрирована как раз на решении проблем смерти и присутствия в мире зла. Христианство решило эти проблемы самым кардинальным образом, присоединив божественное к человеческому в юдоли земных страданий и благодаря этой связке вытащив человечество в мир торжествующей правды Творца. «Но, - пишет Камю, - как только  христианство миновало свой триумфальный период, оно подверглось критике со стороны разума. В той мере, в какой отрицалась божественность Христа, муки снова стали участью человека. Обездоленный Христос - это только еще один невинный, которого прилюдно казнили приверженцы ветхозаветного Бога». Камю не замечает, что цепочка его рассуждения  собрана неправильно. Христианство не потому подверглось критике, что миновало время его триумфа; наоборот, отступление христианства вызвано тем, что на него, как собаку, спустили рациональность. Камю считает утрату веры в божественность Христа естественным достижением разума, поскольку судит по себе: он рефлексирует и лишён веры. Из этого легко заключить, что рефлексия сама по себе отменяет веру, хотя это будет классической ошибкой силлогизма.
Вообще, Камю не задаёт много важных вопросов. Например, откуда взялась сама идея справедливости, побуждающая метафизического бунтаря к ревизии мироздания? Почему справедливость воспринимается нашим сознанием как нечто должное, а её отсутствие - как нарушение нормы? Что  по своей природе есть норма? Мишель Фуко (1926-1984), принявший последний вопрос, будет скрупулезно доказывать, что всякая норма представляет собой производную от комплекса представлений, бытующих в обществе на конкретном этапе его истории, то есть социально-исторически обусловлена. В пределе это означает, что норма – случайна, а нормальное – преходяще. Но цепочка вопросов всё равно не обрывается. Следующий вопрос: откуда взялась сама идея нормы? Очевидно, что понятие нормального связано с понятием блага.  В идеале, следование  норме  каждым членом сообщества должно вести к обеспечению определённого качества общественного бытия. Но что есть благо? Для понимания ПРОЕКТА тут важен ответ Сартра (1905-1980) (см. «Экзистенциализм – это гуманизм», 1946). Благо –  это то, что для себя выбирают люди, «так как мы ни в коем случае не можем выбирать зло». Что бы ни выбирал для себя человек, даже если это выглядит со стороны  чем-то ужасным, он стремится к тому, что считает для себя наилучшим. Зло в этой системе – препятствия на пути к желаемому, то, что мешает реализовать свой выбор на деле. Но, принимая что-то как благо для себя, мы тем самым утверждаем предмет нашего выбора как общее благо. Если я чего-то желаю, значит, в принципе,  этого можно и имеет смысл желать. Следом за мной этого могут желать и другие. Сартр пишет:
«Таким образом, наша ответственность гораздо больше, чем мы могли бы предполагать, так как распространяется на все человечество. Если я, например, рабочий и решаю вступить в христианский профсоюз, а не в коммунистическую партию, если я этим вступлением хочу показать, что покорность судьбе - наиболее подходящее для человека решение, что царство человека не на земле, - то это не только мое личное дело: я хочу быть покорным ради всех, и, следовательно, мой поступок затрагивает все человечество. Возьмем более индивидуальный случай Я хочу, например, жениться и иметь детей. Даже если эта женитьба зависит единственно от моего положения, или моей страсти, или моего желания, то тем самым я вовлекаю на путь моногамии не только себя самого, но и все человечество. Я ответствен, таким образом, за себя самого и за всех и создаю определенный образ человека, который выбираю, выбирая себя, я выбираю человека вообще.»
Приглядевшись, тут можно увидеть, как ПРОЕКТ решает проблему традиции. Традиция становится исключительно суммой личных решений, каждый индивидуальный выбор в пользу традиции усиливает её социальную значимость. Выбор несёт за собой ответственность, поэтому должен быть осознанным. Человек должен понимать, что он сам создаёт и себя и окружающий его мир.
«Человек - это прежде всего проект, который переживается субъективно, а не мох, не плесень и не цветная капуста. Ничто не существует до этого проекта, нет ничего на умопостигаемом небе, и человек станет таким, каков его проект бытия.»
Всё восходит к человеку и им ограничивается. Традиция ничего не может дать человеку, чего бы он не взял сам. Целостность традиции разменивается на множество дискретных фрагментов. Человек может оставаться верным традиции и принять их все, может отбросить «покорность» и выбрать то, что пройдет сквозь сито его разума, как это, например, сделал Толстой (См.: «Как читать Евангелие и в чем его сущность? », 1896). Его совет, читать Евангелие с карандашом, подчеркивая, останавливаясь лишь на том, что тебе кажется понятным, а остальное опуская как тёмное и, возможно, подвергшееся искажениям, стал чуть ли не хрестоматийным образцом подобного метода.
«[…]мы знаем, как записывались, собирались эти книги, как исправлялись, переводились, и потому не только не можем принимать их как непогрешимое откровение, а обязаны, если мы уважаем истину, исправлять встречающиеся в них погрешности», - замечает он в скобках, говоря как бы само собой разумеющееся.
Для прометеевского сознания это единственно правильный способ освоения культуры. Хотя свобода выбора позволяет человеку принять традицию целиком, как внешнюю данность, превосходящую его разумение, с точки зрения прометеевских принципов – это слабое решение.  Доверясь традиции,  согласно рассуждению Сартра  об ответственности, человек становится ответственным за все её частности, в том числе и за те, которые бы он посчитал вредными или излишними, если бы был предоставлен самому себе. Прометеевская идеология располагает богатым арсеналом определений, уничижающих человека традиции: он слеп, ретроград, консерватор, реакционер, ортодокс, косен, замшел, противится прогрессу и торжеству разума. Тот же, кто подверг традицию вивисекции, наоборот – прогрессивен, разумен и вообще является реализацией истинной сущности человека. Как бы само собой разумеется, что в случае критики традиции человек занимает более ответственную позицию:  он способствует очищению истины от искажений (см. цитату выше). Но если приглядеться, налицо явное сужение зоны ответственности. Прометеевский человек, ориентируясь на себя и считая свой разум единственно верным критерием, и отвечать стремится только за себя, за то, что не вызывает у него возражений.
Ответственность за других неотторжима от признания, что существенным может оказаться и то, что сейчас за пределами моего понимания. В противном случае вместо ответственности за других я буду иметь переделку других под свою мерку.
Но вернёмся к автохарактеристике прометеевского человека. Главное в ней – тезис о том, что прометеевский человек в наиболее полной мере раскрывает в себе природу человека. Вернее даже не природу, поскольку это понятие затаскано использованием для обозначения материального и причинно-следственных связей, а феномен человеческого. В наиболее общем виде прометеевское ощущение своеобразия бытия человека описано  Мартином Хайдеггером (1889-1976):
«Человеческое бытие означает: выдвинутость в Ничто.
Выдвинутое в Ничто, наше бытие в любой момент всегда заранее уже выступает за пределы сущего в целом. Это выступание за сущее мы называем трансценденцией. Не будь наше бытие в основании своего существа трансцендирующим, т.е., как мы можем теперь сказать, не будь оно заранее всегда уже выдвинуто в Ничто, оно не могло бы встать в отношение к сущему, а стало быть, также и к самому себе.
Без изначальной раскрытости Ничто нет никакой самости и никакой свободы.
Тем самым ответ на наш вопрос о Ничто добыт. Ничто — не предмет, не вообще что-либо сущее. Оно не встречается ни само по себе, ни рядом с сущим, наподобие приложения к нему. Ничто есть условие возможности раскрытия сущего как такового для человеческого бытия.» («Что такое метафизика? », 1930)
Способ бытия человека – выходить за пределы сущего; он набирает себе свой собственный мир, отодвигая, отдаляя от себя Ничто. Делать его это, по Хайдеггеру, заставляет экзистенциальный ужас: в присутствии Ничто земля уходит из-под ног человека, и он ни в чём не находит себе опоры. Признание, что по-настоящему опоры нет, попытка как-то определиться и жить с ощущением экзистенционального страха, и есть, по сути, тот метафизический бунт, о котором говорил Камю. Таким образом, в явной ли или скрытой форме философы, чьи воззрения стали ядром идеологии ПРОЕКТА в XX-м веке, описывая ПРОЕКТ изнутри, видели в нём, прежде всего, интенцию бунта, а сам бунт объясняли особенностью человека выходить за данные ему пределы в героической прометеевской попытке утвердить своё существование перед лицом Ничто, веющем на человека дыханием смерти.
Такое мироощущение поэтично, а поэзия обладает значительной силой убеждения. К тому же даже интуитивно здесь чувствуется определённая правда. Действительно, человек – существо, выходящее за свои пределы. В этом его качестве – суть творческой, креативной способности. Благодаря творческой и познавательной энергии человека создается его вселенная. Мир для нас таков, каким мы его воспринимаем, описываем и понимаем, и другого мира у нас нет.
Но следующий шаг рассуждения люди ПРОЕКТА делают уже под влиянием установок прометеевской идеологии, выдавая за общее правило последствия своего личного выбора. Предполагается, что человек сам определяет, каков его мир. Речь не о том, что человек в состоянии моделировать мир по собственному вкусу, он явно на это не способен. Но прометеевская философия исходит из того, что все наши восприятия, описания и понимания – продукт исключительно человеческой деятельности.  Об этой базовой установке обычно даже не говорится, и таким образом устраняется возможность обоснования религиозного мировосприятия. Проскочив точку выбора без обсуждения, и представив заполнение мира одним человеком в виде факта, легко обвинить религиозное сознание, пытающееся оперировать откровением, искушением и Промыслом Божиим, в расхождении с реальностью. Между тем, в картине мире, ограниченной горизонтом человеческого, налицо один парадокс. Благодаря человеку мир раскрывается как сущее на фоне Ничто – это относится ко всему в мире, кроме самого человека. В этой системе, где, говоря словами Сартра «существование предшествует сущности»,  невозможно объяснить, как такое стало возможным. Для экзистенциализма человек – первичная данность. Мир с него начинается. Заглянуть за эту точку отсчёта – значит оказаться в абсолютном Ничто. Научные модели, объясняющие происхождение человека, затушевывают эту методологическую беспомощность. Но на самом деле, сколько бы ни твердилось о «пробуждении сознания», мы, так или иначе, получаем качественный скачок – вдруг происходит тектонический сдвиг, возникает субъект – та самая «выдвинутость в Ничто», о которой говорит Хайдеггер. Экзистенциальная философия на вопрос «почему?» отвечает «вопрос неуместен, просто есть так, как оно есть», но вопрос от этого  не исчезает. Именно в этом пространстве между упрямым вопросом и требованием ПРОЕКТА считать вопрос пустым рождается энергия бунта. Бунт – это реакция сознания на дисгармонию.
Таким образом, обнаруживается, что замолчена  ещё одна точка выбора. Там, где человек мог бы задать вопрос, почему его бытие  представляет собой проблему, тогда как для всего прочего сущего никаких проблем нет, и ответить себе  с помощью религиозной традиции, человека учат обходить этот вопрос. Педантичный в классическом немецком стиле Хайдеггер просто молчит: добросовестный исследователь не должен выходить за пределы своего дискурса; по темам, оставшимся за пределами исследования, высказываться не стоит. Сартр же (эта логика близка и Камю) из  осознания проблемности человека выводит отчаяние (по Сартру отчаяние весьма конструктивно) как неизбежность при правильном отношении к миру.  Человек должен принять свою заброшенность как данность. Он не может рассчитывать на правильные готовые ответы, полученные со стороны, он всегда предоставлен самому себе и всегда должен всё решать сам.  Для атеистического сознания отчаяние и бунт настолько естественны, что альтернатива не воспринимается как реальность. Для Сартра готовых ответов не может быть, поскольку человек сам решает, подходят ему эти ответы или нет. Самость и своеволие первичны по отношению ко всему, с чем бы ни столкнулся человек в поле культуры. Человек изначально ставится вне традиции, мол, такова природа человеческого…
Между тем, исторически, до наступления эпохи ПРОЕКТА, человек всегда был внутри той или иной традиции. Он рождался в ней, достигал зрелости и пользовался её ответами как проверенной временем мудростью. Скепсис по отношению к традиции возникает, когда её ответы перестают удовлетворять спрашивающего. Вывод, который отсюда обычно делается – традиция устарела: человек перерос традицию, достиг понимания более фундаментального (истинного) порядка вещей, традицию отменяющего.  Однако мы имеем здесь дело лишь с прогрессистской установкой – одной из базовых матриц ПРОЕКТА. Расхождение человека с традицией прометеевское сознание истолковывает исключительно в пользу человека, а ведь причина может быть и в том, что человек утратил возможность понимать традицию, выпал из её дискурса, растерял необходимые  для этого и бывшие у него изначально какие-то качества. То есть отпадение от традиции с таким же успехом может быть объяснен и деградацией личности.
В современном обществе, где традиции открыто конкурируют между собой на фоне всё возрастающего давления ПРОЕКТА, объявившего все традиции безнадежно устаревшей архаикой, рано или поздно каждый человек, причастный традиции, неизбежно спросит себя: а что означает для него традиция? И - кто он в традиции? Это может привести к утрате доверия и разрыву, но это – честная ситуация, вытекающая из духовной свободы личности. Когда же человека, стоящего в подобной духовной развилке, пытаются убедить, что никакой развилки нет, что вариант традиции – порождение ошибки метода, это – манипуляция. Впрочем, в случае экзистенциализма мы имеем дело с добросовестными манипуляциями. Сартр не пытается обманывать, он сам не видит этих развилок.
В ПРОЕКТЕ экзистенциализм выполняет несколько функций. Главная – рефлексивная: с помощью экзистенциальной философии прометеевскому сознанию удаётся осмыслить свою историю и даже набросать некую  перспективу будущего (Карл Ясперс (1883-1969) чётко артикулирует «мировой порядок» в качестве желанной цели – см. «Истоки истории и её цель», 1948). Следующая функция – продуцирующая: матрица экзистенциализма способствует перестройке усвоившего её человека на прометеевский лад. Поэтому экзистенциализм также используется в борьбе с традицией. Однако здесь есть серьёзное ограничение – усвоение экзистенциализма возможно лишь думающим человеком, а ПРОЕКТ с начала XX-го века всё более настраивается на привлечение людей, не желающих думать. Этот переход первенства от узкого круга хранителей прометеевского огня к широкой публике, для которой огонь перестал быть говорящей метафорой, попал под философское око Хосе Ортеги-и-Гассета (1883-1955) и получил название «восстания масс» (1930). Для искоренения традиции в сознании «массового человека» необходим иной инструмент. ПРОЕКТ знаком с ним давно, с самых первых своих шагов, и этот инструмент – смех.
Можно сказать, что смех  в определённой степени конституирует человека.  Человек должен уметь смеяться; тот, кто никогда не смеётся, обычно воспринимается окружающими настороженно, - именно потому, что что-то человеческое им утрачивается.  Природа смеха, как и всякого культурно значимого явления,  имеет обширную историю истолкований, начиная с Аристотеля, заметившего в «Поэтике», что смешное – это частица безобразного, «какая-нибудь ошибка или уродство, не причиняющее страданий и вреда, как, например, комическая маска. Это нечто безобразное и уродливое, но без страдания». В действительности уродливое – страшно, комический эффект снимает страх. С помощью смеха преодолевается первая паническая реакция человека. Что бы ужасное ему ни встретилось, если оно может быть высмеяно, оно может быть пережито и преодолено. Обобщая, логично заключить (как это делает, например Леонид Карасев (25)), что смех  - это способ духовного одоления зла. Зло тут следует понимать максимально широко; в качестве него могут быть восприняты  любые обстоятельства жизни, если они чем-то мешают человеку в настоящий момент. Смеясь, человек как бы выводит себя из-под их власти, утверждая свою нетождественность тому конкретно-историческому «я», которому таки приходится подчиняться обыкновенному порядку вещей. Смех помогает нам чувствовать себя личностью, превосходящей своё текущее бытие. Такой смех имеет духовную природу, и его надо отличать от чисто эмоциональной весёлости. Человек способен смеяться и просто так, в силу хорошего настроения, переполняющих его жизненных сил и т.п. (26) В этом случае смех никак не связан с социальностью человека, которая является неизбежным фоном при том виде смеха, о котором мы говорили сначала. Стоит также отметить, что веселье порождает смех именно как следствие того, что человеку хорошо, тогда как смех как духовное действие первичен по отношению к удовольствию: человек смеётся, и уже в силу этого получает положительные эмоции.
Механизм смеха-действия имеет матричное устройство. Кто-то, - назовём его «шутник», - создаёт матрицу-шутку. Эта матрица может быть адресована себе, и тогда мы говорим, что человек улыбается своим мыслям. Она может быть адресована другому; в этом случае мы говорим: «человек шутит». Шутка может оторваться от своего автора: человек, которому она была адресована, может пересказать её третьему лицу. Так возникают расхожие остроты и анекдоты. Человек, услышавший шутку, не обязательно смеётся. Он может «не понять юмора»; матрица, заложенная в шутку, останется непрочитанной. Человек, который смеётся шутке, понимает заложенный в ней юмор, т.е. ему удаётся прочитать матрицу. Мы говорим, что чувство юмора у каждого человека своё. Что же оно такое?
Смех соединяет собой два семантических пространства. Одно задано обыденным порядком вещей, привычным или нормативным прочтением знаков; другое – специально созданное пространство метафоры, искажающее обыденность. Совершается подмена смыслов.  Однако если приглядеться, не всякая подмена смыслов смешна. Смыслы не существуют изолированно друг от друга, они встроены в определённый контекст.  Логика понятий даёт нам ощущение уместности употребляемых слов, закономерность событий рождает у нас определённые ожидания. Если контекст может быть адаптирован к подмене смысла, то мы не увидим в этом причину для смеха. Другое дело, если в результате подмены оказывается замещённым сам контекст. В результате шутки вдруг возникают нарушающие заданную логику неуместные слова,  события представляются нам в порядке, обманывающем наши ожидания. И тогда мы смеёмся.  Таким образом, смех рождается на пересечении двух совершенно разных контекстов. (27) Возможность распознать оба контекста как раз и означает понятность шутки для человека. Чем больше контекстов человек может сталкивать между собой, тем более развито у него «чувство юмора».
Сталкивающиеся в шутке контексты в нормальных условиях не должны иметь точек пересечения. Чем более они отдалены друг от друга, тем очевиднее штука. Поэтому очень часто шутка берёт высокий контекст и замещает его низким, - возникающий при этом комический эффект понятен практически всем. Но это же означает, что высокий контекст высмеивается. 
Константин Глинка в своей «Теории юмора» (2004) характеризует юмор как «бескровное, бесконтактное, интеллектуальное оружие, данное человеку для повышения его статуса по сравнению с окружающими». Использование социального статуса для описания цели юмора не очень удачно.  Введение этого понятия, как представляется, обусловлено мимикрией работы Глинки под прикладное исследование, чему в значительной мере способствовало техническое образование автора. В реальности, конечно, человек не столь прагматичен. Его беспокоит не столько свой статус, сколько решение сугубо внутренней задачи утверждения себя как личности, превосходящей внешние обстоятельства. Статус повышается за счет принижения кого-то другого, тогда как смех может дать возможность всем  оказавшимся в «зоне штуки» не чувствовать себя обязанными принимать то, чему они вынуждены подчиняться. Но главная интенция юмора Глинкой подмечена верно: юмор агрессивен. Он живёт за счёт своего объекта, питается им.  Контекст, который в шутке подвергается замещению, попадает под сильнейший прессинг. Юмор всерьёз испытывает его на прочность. Это действительно оружие.
В житии Антония Великого есть такой эпизод. Один охотник увидел, что авва Антоний шутил с братиею и удивился, как монашествующие могут позволять себе подобное легкомыслие. Тогда Антоний подозвал его к себе и сказал: «вложи стрелу в лук свой и натяни его». Охотник сделал это. Старец  сказал: «ещё натяни». Охотник натянул лук туже. Старец опять говорит ему: «натяни ещё более». «Но если лук слишком сильно натянуть, он переломится», - возразил охотник. На это авва Антоний сказал: «так бывает и в деле Божием. Если будешь сверх меры напрягать силы братии, то они скоро отпадут от дела Божия; необходимо по временам давать им послабление». (28) Этот эпизод даёт весьма яркую картинку правильного положения юмора в культуре. Задача юмора – сбрасывать избыточное напряжение.
Как работает эта защитная система, можно проиллюстрировать явлением смеховой народной культуры.  М.М. Бахтин (1895-1975) характеризует её следующим образом:
«[…]объем и значение этой культуры в средние века и в эпоху Возрождения были огромными. Целый необозримый мир смеховых форм и проявлений противостоял официальной и серьезной (по своему тону) культуре церковного и феодального средневековья. При всем разнообразии этих форм и проявлений – площадные празднества карнавального типа, отдельные смеховые обряды и культы, шуты и дураки, великаны, карлики и уроды, скоморохи разного рода и ранга, огромная и многообразная пародийная литература и многое другое – все они, эти формы, обладают единым стилем и являются частями и частицами единой и целостной народно-смеховой, карнавальной культуры». («Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса», 1965)
Неслучайно образ, который находит Бахтин для вбирания всего этого разнообразия, - карнавал. Карнавал – это, прежде всего,  праздник, отменяющий течение нормальной жизни, то есть жизни, регламентированной нормами; это послабление, данное народу, во время которого допустимо очень многое, что считается обычно недопустимым. И этот выход за пределы допустимого не только легализован, но и освящён – в языческую эпоху отсылка была к авторитету богов,  в христианских странах карнавал освящался авторитетом традиции. При этом нельзя забывать один существенный момент: праздник потому и праздник, что отделён от обыденности. Й. Хёйзинга (1872-1945) в своём  «Homo Ludens» («Человек играющий», 1938) пишет:
«Игра обособляется от обыденной жизни местом и продолжительностью. Ее третий отличительный признак -- замкнутость, отграниченность. Она "разыгрывается" в определенных границах места и времени. Ее течение и смысл заключены в ней самой. Итак, вот новый и позитивный признак игры. Игра начинается, и в определенный момент ей приходит конец».
Любой праздник, по Хёйзинге, – классическое проявление игрового начала, так что карнавальная культура укладывается сюда целиком.
Серьёзная, официальная (официальная – в кавычках и без таковых) культура, построенная на христианской догматике, пыталась бороться с карнавальной традицией, но полная победа здесь была невозможна. Однако чисто теоретически можно предположить, к каким психологическим проблемам привела бы общество тотальная закупорка  всех каналов, по которым сбрасывалось напряжение. Также опасна и обратная ситуация – тотальная карнавализация всех форм человеческого бытия. Пока общество было здорово, в нём действовали механизмы, описанные Хёйзингой, ограничивающие проявления карнавальной культуры определёнными условиями – прежде всего местом и временем.  Будни противостояли празднику со всей силой необходимости. Но с началом ПРОЕКТА  смех вырвался из резервации и стал использоваться практически без ограничений.
Бахтин выводит сатиру Рабле (1494?-1553) из карнавального смеха. Конечно, Рабле писал свои карикатуры не в безвоздушном пространстве; он пользовался тем, что ему давала народная смеховая культура. Однако сама фигура Рабле выпадает из народной традиции.  Рабле изменил порядок вещей, поддерживающих  стабильность системы в целом. Он презрел необходимость отводить смеху ограниченные место и время и выпустил его на первый план своей жизни. «Гаргантюа и Пантагрюэль» (29) сформировали тот образ Рабле, который мы знаем. Судьба Рабле оказалась закручена вокруг этой книги. Хотя дух ПРОЕКТА в ту эпоху  ещё не сформировался, и Рабле  и в коем случае нельзя считать человеком с прометеевским сознанием, поведение его во многих отношениях уже прометеевское.
Пример Рабле подстегнул развитие сатирических жанров. Начиная с XV-го века, Европа осваивает смех как постоянное состояние ума. Развитый, прогрессивный человек должен быть остроумным.  Остроумие или иными словами – сатирическая способность, таким образом, входит в число необходимых признаков «нового», прометеевского человека.  В этом отношении весьма показательна история  вольтеровского «Кандида» (1759), относимого  литературоведением к числу философских повестей. Сам Вольтер (1694-1778) не придавал значения этим, выходящим из-под его пера «безделкам», как он их называл, написанным легко и для забавы. (30) Фактически «Кандид» - не более чем выплеск остроумия, не имеющего даже конкретной мишени для сатирических стрел.  Высмеивание в «Кандиде» то и дело меняет свой объект, переходя с человеческой неблагодарности на наивное простодушие, с философии Лейбница на людей Церкви, с театра на личных недругов Вольтера и т.д. Философский подтекст в «Кандиде» есть только потому, что он составляет основу мышления Вольтера. Свои «безделки» Вольтер изначально не предназначал для печати, сегодня же «Кандид» - его самое издаваемое и читаемое произведение.  Оно оказалось востребованным именно потому, что показало насколько хорошо смех подходит к задачам ПРОЕКТА. Даже смеясь просто так, между делом, прометеевское сознание  обращает оружие смеха в нужную ему сторону. Лёгкое порхание смеха оказалось архиполезным. С эпохи Просвещения смех включается в базовый инструментарий ПРОЕКТА.
Ценности. Полное название повести Вольтера – «Кандид или Оптимизм». Термин «оптимизм» (от латинского optimus – “наилучший») был сконструирован для описания учения Лейбница (1646-1716), выраженного в его труде «Опыты теодицеи о благости Божией…» (1706-1710), где проведена мысль, что хотя в мире и присутствуют зло и пороки, сам по себе этот мир наилучший из всех возможных миров. В этом смысле его и использует Вольтер, посмеиваясь над Лейбницем. То и дело, после очередных несчастий, выпадающих на долю героев «Кандида», кто-нибудь из них изрекает, что всё к лучшему. В глазах Вольтера оптимизм смешон.   Но мы помним, что смех, благодаря его матричной природе, может быть легко транслирован.  Когда Вольтер раз за разом сталкивает контекст оптимистических утверждений с чередой жизненных неурядиц, читатель начинает смеяться вслед за ним. Эта  технология, применённая против оптимизма, может быть направлена на что угодно.  Смех – универсален, любые взгляды, любые жизненные ценности могут быть высмеяны, так как несложно подобрать контрастирующий с ними контекст и чисто механически пересечь их с помощью шутки. Немного литературного таланта – вот и всё, что нужно для этого. Иронический образ мыслей подразумевает постоянное обращение смеха на объекты, которые, на первый взгляд, ни в коем случае не могут быть осмеяны.  Александр Блок, осознав это, потрясённый, пишет свою «Иронию» (1908):
«Самые живые, самые чуткие дети нашего века поражены болезнью, незнакомой телесным и духовным врачам. Эта болезнь - сродни душевным недугам и может быть названа "иронией". Ее проявления - приступы изнурительного смеха, который начинается с дьявольски-издевательской, провокаторской улыбки, кончается - буйством и кощунством.

Я знаю людей, которые готовы задохнуться от смеха, сообщая, что умирает их мать, что они погибают с голоду, что изменила невеста. Человек хохочет - и не знаешь, выпьет он сейчас, расставшись со мною, уксусной эссенции, увижу ли его еще раз? И мне самому смешно, что этот самый человек, терзаемый смехом, повествующий о том, что он всеми унижен и всеми оставлен, - как бы отсутствует; будто не с ним я говорю, будто и нет этого человека, только хохочет передо мною его рот. Я хочу потрясти его за плечи, схватить за руки, закричать, чтобы он перестал смеяться над тем, что ему дороже жизни, - и не могу. Самого меня ломает бес смеха; и меня самого уже нет. Нас обоих нет. Каждый из нас - только смех, оба мы - только нагло хохочущие рты»
Блок называет иронию свирепствующей «эпидемией». Но его свидетельство о том, что болезнь иронии поразила многих, «самых живых и чутких»,  позволяет сделать вывод об её ограниченности. Многие – это ещё не все. Более того, «живые и чуткие» - это, прежде всего, носители прометеевского сознания, интеллектуальная элита общества, подмятая ПРОЕКТОМ, но не общество в целом. Процесс распространения смеховых матриц на всё содержание общественного сознания во времена Блока ещё не достиг завершения. Он был завершён с приходом постмодернизма. Теперь возможность направить смех на любой объект утвердилась в массовом сознании. В России это привело к возникновению такого явления как стёб. Сущность стёба – высмеивание ценностей. (31)
В принципе, ценности всегда были уязвимы. Неприятие той или иной ценности могло быть выражено и в виде глумления над ней. Человек довольно часто утверждает собственную значимость через  принижение значимости другого, мы говорили об этом, разбирая природу смеха.  Новое тут – в неприятии ценности как таковой. Любая ценность, любая значимость подозрительна и вызывает ёрническую реакцию. Такая ситуация представляет собой результат развития ПРОЕКТА. Уничтожение религиозности, развал иерархии и дискредитация традиции основываются на отрицании ценностей. Сначала отбрасываются вполне определённые ценности: Бог, которому человек обязан своим самосознанием, иерархическое государство, обременяющее гражданина обязанностями, семья, не дающая личности схлопнуться в самодостаточную монаду. Взамен этих ценностей находятся другие: наука, с помощью которой человек думает подчинить себе мироздание, открытое общество, основанное на личных решениях индивидуальностей, свобода сексуального поведения, раскрепощающая человека. Этот «внутрипроектный» ряд ценностей генетически вторичен. Неизбежно сказывается то, что он построен на отрицании. Наука, попавшая на место Бога, в силу этого оказалась обязана обладать  абсолютным знанием и всемогуществом. Это объясняет и обильное финансирование заведомо бесполезных или опасных фундаментальных исследований, и болезненную реакцию учёной общественности на отсутствие единой теории поля и многое другое… Концепция открытого общества, построенная путём вычитания из государства принципа иерархии, так и осталась невоплощённой идеей. В реальности место официальной иерархии заняли центры влияния, предпочитающие оставаться в тени, и потому современное государство в действительности  оказывается абсолютно непрозрачным, несмотря на декларативную демократичность. Сексуальная свобода неизбежно тяготеет к извращениям. Если традиция основывается на том, что  представляет собой естественную норму, то отвержение традиции приводит к отрицанию нормы. Следом за пренебрежением к семье и предписываемым ею ролевым функциям, идёт пренебрежение и к ролевым функциям, предписываемым полом.
Возможно, именно слабость вторичных ценностей подтолкнула ПРОЕКТ к следующему шагу. Прометеевская идеология в лице экзистенциализма дезавуировала правомочность любой системы априорных ценностей. Камю в абсурдистском эссе «Миф о Сизифе» (написан в 1941, опубликован в 1943) пишет:
«Вселенная абсурдного человека - это вселенная льда и пламени, столь же прозрачная, сколь и ограниченная, где нет ничего возможного, но все дано. В конце его ждет крушение и небытие. Он может решиться жить в такой вселенной. Из этой решимости он черпает силы, отсюда его отказ от надежды и упорство в жизни без утешения.
Но что значит жить в такой вселенной? Ничего, кроме безразличия к будущему и желания исчерпать все, что дано. Вера в смысл жизни всегда предполагает шкалу ценностей, выбор, предпочтение. Вера в абсурд, по определению, учит нас прямо противоположному […]
Если я убежден, что жизнь абсурдна, что жизненное равновесие есть результат непрерывного бунта моего сознания против окружающей его тьмы; если я принимаю, что моя свобода имеет смысл только в положенных судьбой границах, то вынужден сказать: в счет идет не лучшая, а долгая жизнь. И мне безразлично, вульгарна эта жизнь или отвратительна, изящна или достойна сожаления. Такого рода ценностные суждения раз и навсегда устраняются, уступая место суждениям фактическим. Я должен выводить следствия из того, что вижу, и не рискую выдвигать какие бы то ни было гипотезы»
Сартр формулирует эту мысль следующим образом:
«Экзистенциалисты […] обеспокоены отсутствием Бога, так как вместе с Богом исчезает всякая возможность найти какие-либо ценности в умопостигаемом мире. Не может быть больше блага a priori, так как нет бесконечного и совершенного разума, который бы его мыслил. И нигде не записано, что благо существует, что нужно быть честным, что нельзя лгать; и это именно потому, что мы находимся на равнине, и на этой равнине живут одни только люди»
Без ценностей нельзя, но человек сам определяет, что составляет для него ценность и сам выстраивает эти ценности в шкалу. Формально личная шкала ценностей может совпасть с моралью, утверждаемой обществом, но это будет только наложение, совпадение в конечной точке, но не в процессе выработки и систематизации ценностей.
Таким образом, экзистенциализм декларировал предельную фрагментизацию мира ценностей. Если раньше ценности объединялись в устойчивые комплексы, работающие как матрицы, формирующие индивидуальные установки  многих людей, то теперь матричный принцип оказался нарушен.  Человек может объединить ценности в некоторую систему, но эта система не подлежит трансляции. О том, что эта установка ПРОЕКТА реализована на практике, мы можем судить по многим признакам. В частности, налицо деградация стилей.  Стиль представляет собой проекцию ценностной матрицы на поведение и материальную культуру людей. Вещи или действия человека становятся знаками, указывающими на отражённую в них систему ценностей. Восприятие стиля строится на прочтении этих знаков: мы расшифровываем эти ценности, что позволяет нам увидеть отражающий их стиль. Но чтобы  прочтение стало возможным, система ценностей, стоящая за стилем должна иметь определённый уровень повторения. В мире индивидуальных ценностных комплексов повторения нет. Следовательно, невозможны и стили.
Разрушение ценностной общности – явление достаточно свежее. Поэтому  в обществе ещё существует ожидание стиля.  Человек  смотрит на окружающие его вещи и ждёт  своей реакции ценностного узнавания. Её нет, но ему кажется, что такая реакция происходит, пусть не в явном виде, но хотя бы частично.  Отсюда возникают часто повторяемые тезисы, что в том-то и том-то присутствует сочетание различных стилей. В подобном контексте слово «стиль» лишается всякого смысла, ибо ПРОЕКТ на современной нам его стадии не может явить ничего, кроме сочетаний.
Это приводит к некоторой очевидности кризиса идеологии ПРОЕКТА. Ценностные комплексы, выработанные проектом, также перестали транслироваться. Энтузиазм научного познания иссяк. Фантастика, поднявшаяся на осмыслении прометеевских установок науки, и бывшая подлинно научной фантастикой, переродилась в сказки об иных мирах. Сама наука перестала быть личным делом учёных и превратилась в один из видов хозяйственной деятельности. Испытывает трудности и революционная идеология. Ценность будущего общего блага больше не является вдохновляющей. Понятие общего в мире индивидуальностей весьма абстрактно. Да и будущее проблематично: в мире разобщённых ценностей временная перспектива весьма незначительна. Для того чтобы оперировать эпохами, нужна устойчивая ценностная шкала. Экзистенциальная установка на то, что шкала формируется в процессе осуществления человеком его жизненных выборов, исходит из того, что происходит сейчас. Масштабные экстраполяции здесь неуместны. Вообще, идея прогресса  в значительной степени утратила свою привлекательность. В лучшем случае прогресс воспринимается как неизбежность; современный индивидуалист не готов вкладываться в него лично.
На этом фоне понятно и охлаждение к символу Прометея. В «Бунтующем человеке» Камю пеняет Прометею за ограниченность его бунта. Бунт Прометея узко целесообразен. Прометей знает, чего хочет, и посредством бунта достигает желаемого. Это отнюдь не метафизический бунт, не бунт по природе, не восстание против мироздания. Прометей выступает против одной системы ценностей ради другой; он не отменяет  сам принцип существования априорных ценностей. И потому место Прометея – в прошлом. Современное состояние ПРОЕКТА не нуждается в этой фигуре.

ПРОЕКТ как проект

Если ПРОЕКТ и  отрёкся от Прометея, это ещё не основание, чтобы отказать ему в его имени.
Вернёмся к категориям прометеевского сознания, они же образуют ценностное ядро и содержание ПРОЕКТА. Вот они: творческая самореализация, ощущение индивидуальной самотождественности, провокация реальности, презрение к отвергаемым ценностям, свобода, успешность, скепсис, новизна, динамизм. Здесь они определены немного иначе, чем в главе «Прометей и ПРОЕКТ». Новые формулировки полностью оторваны от мифа, они намеренно модернизированы, и всё же преемственность сохраняется. Прометеевский заряд никуда не делся. Происшедшие изменения могут быть описаны двумя взаимосвязанными процессами. Во-первых, по мере разрушения социальных структур ПРОЕКТ всё больше переходит на уровень индивида. Новое звучание категорий как раз отражает индивидуализацию их восприятия. И, во-вторых, наблюдается автономизация матриц  ПРОЕКТА. Потеря общего ценностного пространства привела к тому, что ценности прометеевского сознания больше не образуют комплексов, каждая из них существует и транслируется автономно. Задача ПРОЕКТА  - пропагандировать эти матрицы сами по себе, а уж какую конструкцию из них соберёт индивид в своём сознании, - это его личное дело.
Поэтому есть смысл сохранить за ПРОЕКТОМ определение прометеевского. Однако пора обосновать и сам термин «проект»…
Под проектом принято понимать деятельность, имеющую начало и конец во времени, направленную на достижения определённого результата. Таков ли ПРОМЕТЕЕВСКИЙ ПРОЕКТ?
Чуть выше мы говорили о кризисе прометеевской идеологии, вызванном последовательным применением этой идеологии. Не следует ли в этом видеть достижение цели проекта? Ещё чуть-чуть, и ПРОЕКТ будет завершён. Теперь, когда прометеевские матрицы, разрушив среду своего существования как общественной значимости, остались лишь на уровне индивида, несложно предположить, что будет дальше, и это открывает нам  цель всего ПРОЕКТА.
Следующим, и последним, этапом ПРОЕКТА является разрушение самого понятия ценности. Ценности должны исчезнуть.  Для индивида, достигшего прометеевского идеала, все возможные выборы должны стать однозначными. Постпрометеевский человек не будет иметь предпочтений, любой выбор, который он сделает, не должен быть мотивирован. Единственная приемлемая мотивировка – свобода произвола творческой личности. Это мыслится как состояние абсолютной свободы, достигнутое богоподобие, и даже больше. Бог ограничен тем, что Он благ; человек, оказавшийся «по ту сторону добра и зла», не знает подобного ограничения. Лишённый ценностей, он внеморален. Для него нет этики. Нет и эстетики. Всё взаимообращаемо: добро и зло, прекрасное и безобразное существуют не сами по себе, а лишь применительно к ситуации в соответствии с желанием этого «нового» человека.
Такое состояние означает абсолютную деградацию и собственно прометеевских ценностей.  Матрицы ПРОЕКТА, выполнив свою задачу, самоликвидируются. Утрачивает смысл бунт. Этот двигатель прометеевского человека, работающий на энергии противления мирозданию,  уже начал давать перебои. Упорство метафизического бунтаря сменяется игрой в депрессию. Различные её формы – от движения «эмо» до хождения к психоаналитикам - при всей внешней серьёзности оставляют ощущение каприза, поскольку основаны не на целеполагании, а на  вслушивании человека в колебания своего «я». Творчество перестаёт быть деятельностью; для «новой» личности заменителем творчества является способность к немотивированному поступку. Что это будет за поступок, каким окажется результат «творчества», значения не имеет. (32) Будет ли он действительно чем-то новым, шагом вперёд на культурном поле, или просто коктейлем из уже существующих элементов или даже простым повторением – уже неважно. Деятельность подменяется активностью. А это означает потерю критерия эффективности (или успешности). Отсюда понятно всё более захватывающее мир нежелание трудиться. Зачем вкладывать труд, если нет возможности оценить результат? Современная экономика как раз и бьётся о невозможность мотивировать человека к реальной работе, тогда когда он всеми возможными способами пытается превратить её в «экономику лентяев».
Однако самое впечатляющее следствие завершения ПРОЕКТА – девальвация ценности разума. Разум не только осознавался как неотъемлемая составляющая человеческой сущности,  - в рамках ПРОЕКТА он был единственным признаком,  конституирующим человека. За формальным определением человека как «Homo sapiens» стоял культ разума, центрирующий мировосприятие прометеевского сознания. Разум был возведён на место Бога, объявленное ПРОЕКТОМ вакантным.  Но теперь разум потихоньку теряет свои позиции. Официальная прометеевская идеология  по-прежнему апеллирует к разуму, но  массовый прометеевский человек всё меньше интересуется рациональностью.  Логика выглядит слишком категоричной, она сковывает возможность выбора.  Также излишней кажется и необходимость обоснования суждения. Вся эта скрупулёзность  науки мешает творческой самореализации. «Я так чувствую» всё больше превалирует над «мои знания говорят, что надо так». Знания ведь это не сама личность, это – проявление внешней детерминированности, от которой прометеевскому сознанию так хочется избавиться. Там где раньше повторяли вслед  за Сократом «познай себя», теперь говорят «будь самим собой».
«Будь самим собой –
спокойным, ясным, ярким.
Спрашивай себя каждую минуту,
то ли это, чего ты действительно хочешь,
и делай это, только когда услышишь
утвердительный ответ.» (Ричард Бах, «Карманный справочник Мессии», 2004) (33)

Не надо разбираться в том, что ты  из себя представляешь, надо просто  принять это как данность. Твоя индивидуальность самоценна, это - абсолют, а всё остальное в мире - относительно. Индивидуальность проявляется не в разуме. Разум  унифицирует. Правила логики для всех одинаковы. Характерные черты человека складываются из его поведенческих стереотипов и эмоциональных реакций. Всё больше и больше рациональность замещается эмоциональностью. То,  что производит современная культура, требует не столько осознания, сколько прочувствования. Вообще, феномен масс-медиа потому и представляет собой столь успешное орудие манипуляции, что обращается отнюдь не к разуму.

Психологи приводят различное количество основных эмоций, но практически в любой классификации присутствуют три из них: гнев, радость и страх. Эта триада оказывается как бы на переднем плане человеческой эмоциональности. Отсюда иногда делается вывод о первичности этих эмоций. (34) Первопроходцем здесь был Джон Уотсон (1878-1958), идеолог бихевиоризма, теории,  несомненно, прометеевской, который считал страх, ярость и любовь врожденными реакциями  человеческого организма на внешние раздражители-стимулы. (35) Все эти три эмоции выражаются в особенностях поведения человека, по которым легко идентифицируются. Скорее всего, именно то, что  гнев, радость и страх могут быть легко распознаны по внешним признакам, тогда как идентификация остальных эмоций представляет трудность для внешнего наблюдателя, и выделило их из общего списка. Эта же лёгкость используется масс-медиа, обслуживающими экспансию эмоциональности.
Информационный поток, обрушиваемый на современного человека, обязательно, так или иначе, содержит отсылку к одной из этих трёх эмоций. Насилие, составляющее основу новостей и придающее драйв книгам и кинофильмам, дёргает за струнку гнева. Радость сведена до наслаждения, воспринимаемого, прежде всего, сквозь призму теории либидо. Поэтому практически везде нам предлагаются знаки, указывающие на сексуальность. Наконец, страх стал одним из регулярных способов развлечения современного человека.  Нельзя сказать, что эксплуатация этих эмоций – изобретение последнего времени. Так, мотивы ужасного легко обнаружить в фольклоре любого народа. Однако, как правило, в фольклоре акцент делается на преодолении и оборении ужаса. Фольклор лишён смакования чувства страха, которое присуще, скажем, готической литературе. Последняя представляет собой несомненное порождение ПРОЕКТА. На этом примере мы видим, что с первых своих шагов ПРОЕКТ предлагает человеку ощутить эмоции  в вполне определённых формах.  В итоге предполагается окончательное растворение человека в эмоциональности. Выстроенный культурой механизм обуздания и переработки негативных эмоций (гнева и страха) отбрасывается. Позитивная эмоция радости наоборот искусственным образом ограничивается сексуальной интерпретацией. Пока имела значение идеологическая борьба ПРОЕКТА  с традицией, эта энергия низовой эмоциональности держалась на периферии. Когда же ПРОЕКТ пожрал собственную идеологию наравне со всеми прочими, эмоциональность выплеснулась на передний план.
Итак, история ПРОЕКТА может быть  реконструирована следующим образом:
XV век, Возрождение – «предпроектная» эпоха. Создаются предпосылки возникновения основных матриц ПРОЕКТА. Меняется перспектива. Земное бытие человека перестаёт восприниматься  лишь как ступенька к обретению вечной жизни, открывается ценность земного существования самого по себе.  Возникает интерес к  телу  и социуму.  Вспоминается античность, имеющая похожие интересы. Появляются понятия персоны и авторства. Люди нового склада перестают просто жить, а начинают создавать свою жизнь как некий продукт, используя в качестве критерия земные ориентиры. Сырьё для создания прометеевского человека готово.
XVI век, Реформация. Религиозная традиция выводится из-под авторитета Церкви. Теперь человек получает право формировать свои религиозные убеждения, сообразуясь лишь с собственным вкусом.
XVII век, Новая наука. Под влиянием прометеевской идеологии разум человека переориентируется с духовного на физический мир.  Продуктивность естественнонаучного образа мыслей способствовала всё большему укреплению веры в человеческий разум и, соответственно, ослаблению веры в Бога.
XVII в. - начало XX-го века, революционная эпидемия. Последовательное сокрушение традиционных иерархий на всём пространстве Европы. В качестве испытательного полигона были использованы Нидерланды, которые в силу исторических перипетий остались без национального монарха. Кризис Священной Римской империи Позднего Средневековья привёл к возникновению самоуправляемых городов и территорий. И хотя земли Нидерландов были подобраны  Бургундией, полностью возникшее пренебрежение к иерархии преодолеть не удалось. К тому же существовал ещё феномен Фрисландии (позднее ставшей провинцией Нидерландов), сохранившей в этот период независимость и вообще не имевшей центральной власти. На эту сухую траву упал прометеевский огонь Реформации. И успешный мятеж против иноземной династии, исповедующей отвергнутое Католичество, получил имя революции – первой в осваиваемой ПРОЕКТОМ Европе. Карл V, получивший Нидерланды в наследство от Филиппа Красивого, ещё родился в Генте (Фландрия) (36), но его сын, Филипп II, в пользу которого Карл отрёкся от Нидерландов, вырос в Испании, не знал ни голландского, ни французского языков и воспринимался нидерландцами как стопроцентный чужак. Желание национального самоопределения немало способствовало революции.
Успех, достигнутый в Нидерландах, был транслирован в Англию, где революция была уже  собственно бунтом против иерархии без привкуса национального освобождения. Духовное первенство Нидерландов обнаружило себя в возведении на английский престол Вильгельма III-го (Оранского), представителя династии принцев Оранских, игравших видную роль в Нидерландской революции и традиционно занимавших посты управителей (статхаудеров) свободных Нидерландов. (37) Оранские на тронах Англии и  Нидерландов (после разгрома Наполеона) знаменовали собой гарантию соблюдения конституционных свобод прометеевской общественности. Впрочем, королевская власть всё равно мешала. Поэтому  революционное движение не затихало, пока монархия не оказывалась уничтоженной окончательно (как во Франции) или низведённой до функции культурно-исторической декорации (Великобритания).
С середины ХIХ-го века, эпидемия нигилизма. И термин, и тем более само явление более ранние. Однако существенную роль в ПРОЕКТЕ нигилистическая матрица стала играть именно с середины XIX-го века. Спусковым механизмом, очевидно, тут послужило дарвиновское «Происхождение видов…». Благодаря Дарвину атеизм получает видимость научного обоснования. Возникает социал-дарвинизм, переносящий на общество идеологию естественного отбора. С этого момента любая традиция должна  доказывать своё право на существование ссылками на свою причастность к прогрессу. Иначе она будет объявлена атавизмом и тормозом развития.
С начала XX-го века, эпидемия сексуальности. Запреты снимаются. С этого момента больше запретных тем нет. Публично можно обсуждать всё, что угодно. В определённом смысле наступило абсолютное царство разума. Значимость разума и науки достигает  своего апогея.
С середины XX-го века, кризис ценностей. Торжество нацизма в Германии травмирует общественное сознание Европы. Желание разобраться, как такое стало возможным, выражается в формулировках французского экзистенциализма. Сартр становится главным идеологом эпохи. Разверзается молодёжная революция 60-х годов. Ценностные системы прошлого летят под откос. Отныне прометеевский человек формирует свою систему ценностей в индивидуальном  порядке. Разум сбрасывается с пьедестала. Наступает время стихийной эмоциональности.
XXI-й век, обнуление понятия ценности. Мы видим, как это делается. Процесс ещё не завершён. Возможно, цель ПРОЕКТА недостижима в принципе. Человек не может перестать быть духовным существом, но вся логика ПРОЕКТА подталкивает его к этому.
Хотя за ПРОЕКТОМ не стоит никакой организации – матрицы проекта легко воспроизводятся прометеевским сознанием, транслируются и даже совершенствуются в нужном ПРОЕКТУ направлении, – всё же определённый импульс должен же быть кем-то задан. Чья-то воля определила вполне конкретные направления как нужные. Иными словами, у ПРОМЕТЕЕВСКОГО ПРОЕКТА, как и у любого другого проекта, должен существовать автор.
Чтобы опознать автора, вернёмся к образу Прометея. В 1910 году Скрябин (1872-1915) заканчивает своего симфонического «Прометея»,  определив его жанр как «поэму огня». Для Скрябина обращение к символу Прометея совершенно естественно. Его «Прометей» логично оказывается в хронологической последовательности между «Поэмой экстаза» (1905-1907) и незавершённой «Мистерией»... Все эти произведения - следствие желания Скрябина выразить в музыке своё мистическое восприятие мира. В «Поэме экстаза» из музыки выжимается максимум прометеевского раскрепощения вплоть до непристойности слышимого. В партитуре «Прометея» присутствует строка для  цветопередачи. По мысли Скрябина, игра света должна также завладеть зрением слушателя (зрителя?), как музыка – слухом. «Мистерия», задуманная давно, но в момент неожиданной смерти композитора из-за фурункула на губе, по-прежнему далёкая от завершения, должна была представлять собой именно мистерию, где не будет зрителей, а будут участники, где окажутся задействованы все органы чувств, все виды искусства.  А с учётом неизменного эротизма Скрябина для  определения этого действа довольно точно подходит слово «оргия». Впрочем, Скрябин не считал «Мистерию» произведением, а себя – её автором. Он говорил о ней как о своём предназначении. Он должен был совершить «Мистерию», выступить при ней в виде своего рода жреца. «Мистерией» же должна завершиться история человечества, если и не всего сущего. Кто же вдохновитель «Мистерии»?
Ещё при жизни Скрябина публикуется стихотворение «Поэма экстаза», которое, не будучи прямой литературной проекцией одноименного симфонического произведения, выражает общее настроение его творчества. Главный скрябинский персонаж (он же и вдохновитель) в этом стихотворении тут как тут:
«Дух,
Жаждой жизни окрыленный […]

Чудно постиг
Он силу божественную
Воли своей.
В едином величии
Чистой бесцельности
И в сочетании
Противоустремлений,
В едином сознании,
В единой любви
Дух не знает
Природу божественной
Своей сущности.
Он понимает,
Что хочет борьбы. […]

Дух отдается борьбе с опьяненьем.
Он весь - упоенье,
Весь наслажденье
Этой игрой -
Свободной, божественной,
Этой любовью - борьбой.   
И криком больным
Согласилась вселенная:
Иного!
Нового!      
И может он радостный
В мир свой излюбленный
Тотчас вернуться.
Но чем омрачен
Этот радостный миг?
Именно тем,
Что он цели достиг..»

Диалектика прометеевского сознания здесь довольно чётко прописана.

В беседах Скрябина с друзьями Дух этот получал вполне конкретные имена. В своих «Воспоминаниях о А.Н. Скрябине» (1925) Л.Л. Сабанеев пишет:


«Это был именно "творческий дух", тот самый, который все творит, от мира и до "поэмы Экстаза". Уже это одно награждало его всяческими симпатиями со стороны Скрябина. Это и был "Сатана, Люцифер, Прометей, Дух огня", как диктовал мне сам А. Н. при составлении мною разбора к "Прометею. "Сатана – это дрожжи вселенной, которые не допускают быть всему на одном месте – это принцип активности, движения", пояснил он»

Скрябин подвергает символ Прометея своеобразной редукции, и Прометей сливается с Сатаной. Доверимся прометеевской интуиции Скрябина, он знает, что говорит.

Итак, автор найден. Определён вдохновитель скрябинской «Мистерии», а поскольку она является культурным порождением и отражением ПРОЕКТА, то у неё и у ПРОЕКТА один вдохновитель.

Для сознания, не тронутого прометеевским огнём, подобное авторство ожидаемо.  Прометеевское сознание, уже соскользнувшее в пучину эмоциональности, также не увидит здесь ничего странного.  Люди с таким сознанием с восторгом будут говорить о мистической подоплёке происходящих изменений.  Деградация рациональности разъела твердыню атеизма. А вот сознание, сохранившее верность рационализму, вряд ли согласится с тем, что для объяснения вполне конкретных социальных зависимостей привлекается нечто, не поддающееся научному анализу. Не ставя задачей опровергнуть подобное мировосприятие, просто обратим внимание на следующие моменты.

ПРОЕКТ – явление, несомненно, духовное. Он существует, прежде всего, как умонастроение, как определённая комбинация интенций. Все наблюдаемые проявления ПРОЕКТА в общественной жизни – это только результат принятия к сведению и исполнению конкретными людьми идеологического заряда тех или иных матриц ПРОЕКТА.

ПРОЕКТ имеет отрицательный заряд. Люди ПРОЕКТА всегда настроены на борьбу. Им есть с чем бороться.  Что-то обязательно должно быть преодолено, разрушено, уничтожено. Созидательный эффект ПРОЕКТА не является отражением его сущности. Это – побочное явление. Рано или поздно идеология ПРОЕКТА поворачивается против того, что было раньше создано под его вдохновением.

Фигура, определённая нами как автор ПРОЕКТА, конгениальна его базовой идеологии. Она совершенно естественно возникает, когда подыскиваются образцы прометеевского поведения. Самое первое описание  вечного бунта, безнадёжного и отчаянного, того самого метафизического бунта, воспетого Камю, мы находим в истории восстания Люцифера против своего Творца. Прометеевское искусство легко усвоило этот образ. Джон Мильтон (1608-1674) в «Потерянном рае» (1667) придаёт Сатане черты эпического героя. Героическое же завораживает. Всегда найдётся вставший на сторону героя. Романтическая литература уже полна сочувствия к Сатане. Даже атеистическое революционное сознание чувствует близость этой фигуры к своему лагерю. Возможно, история о том, как Луначарский собирался поставить памятник Люциферу, и миф, но такой миф не противоречит реалиям революции – ведь памятник Иуде Искариоту в Свияжске в 1918 году всё-таки был поставлен. (38)

ПРОЕКТ мог возникнуть и развиваться только на христианской почве.

«Фаустовская душа с ее бесконечными стремлениями, с раскрывающейся перед ней далью, есть душа христианского периода истории. Это христианство разорвало грани античного мира, с его ограниченными, сдавленными горизонтами. После явления христианства в мире раскрывается бесконечность. Христианство сделало возможным фаустовскую математику, математику бесконечного» (Николай Бердяев, «Предсмертные мысли Фауста» (1922)).

Ощущение прогресса возможно только там, где время выпрямлено, где разомкнут круг бесконечного повторения. Именно христианство создало такую перспективу линейного времени, где с одной стороны Сотворение мира, а с другой – Страшный суд. И в этой перспективе зарождается и набирает силу ПРОЕКТ. Человек бросает вызов Вселенной. Шаг за шагом он расширяет границы возможного и подвластного его разуму и силе воли. Как только христианство окончательно отбрасывается, ненужной оказывается и идеология ПРОЕКТА (кризис ценностей середины XX-го века). Таким образом, завершение ПРОЕКТА увязано с вытеснением христианства из актуальной реальности в сферу истории..

Все матрицы ПРОЕКТА построены на перетолковании узловых контрапунктов христианского мировосприятия. Христианство обнаружило вселенскую значимость человека. ПРОЕКТ заменил ценность бессмертной души ценностью индивидуальности. Христианство открыло в человеке свободу воли, принимающей или отвергающей волю Божию. ПРОЕКТ, постулировав, что Божией воли не существует,  оставил свободу без соотнесённости с чем-либо, и она сделалась произволом. Христианство опознало человека как соработника Бога. ПРОЕКТ подменил творчество преображения собственной души внешними формами творчества, которые, став бездуховными, потеряли всякий смысл и свелись к перекомбинации существующего. Христианство призвало человека быть ответственным и не творить зла, ПРОЕКТ истолковал ответственность как готовность принять любые последствия собственных поступков. Христианство определило жизнь человека как вызов,  испытание себя перед лицом греха, повредившего всю Вселенную. ПРОЕКТ, отбросив категорию греха, адресовал вызов Вселенной. Христианство потребовало от человека результата духовной работы как необходимого условия спасения души. ПРОЕКТ исключил духовность, и гонка за результатом стала конечной целью. Христианство сформировало уважительное отношение к разуму как к признаку богоподобия человека. ПРОЕКТ заставил поклоняться разуму как божеству, а теперь, когда вскрылась относительная беспомощность разума, готов его списать в архив за ненужностью.

Все эти особенности ПРОЕКТА дают нам довольно ясное представление о его авторе.

Существованием дирижёра, на которого нельзя указать пальцем или поймать его за руку, объясняется и лёгкость, с которой «правильные» варианты матриц отбираются и транслируются. По-видимому, в ПРОЕКТЕ используется та же технология, с помощью которой человеку прививается всякий грех. Эта технология подробно описана в христианской аскетике. (39) Сначала  приходит  искусительная мысль – прилог. Человеку подбрасывается та или иная матрица ПРОЕКТА. Человек обращает на неё внимание (на языке аскетики это называется «сочетанием»). Следующий этап: человек примеряет матрицу к существующей у него системе взглядов. Это уже - действие  собственной воли человека, поэтому аскетика называет это «соизволением». Если матрица признаётся человеком уместной, то он оказывается вовлечённым в ПРОЕКТ, и его сознание будет использоваться для совершенствования и дальнейшего транслирование этой матрицы.

Неслучайно история ПРОЕКТА тесно связана с историей средств передачи информации. Экспансия ПРОЕКТА была бы невозможна без наращивания идеологического давления. Человек должен получать прилоги (матрицы ПРОЕКТА) с всё возрастающей интенсивностью. Эпохе ПРОЕКТА предшествуют освоение европейцами технологии производства бумаги и изобретение словолитного процесса (использование шаблона для изготовления из металла букв для наборной печати). Первые газеты в Европе (с 1609 года) принадлежат уже самой эпохе ПРОЕКТА и вызваны к жизни изменением европейской ментальности. Вместе с ростом влияния прометеевской идеологии развиваются бумажное производство и книгопечатание. Изобретение кинематографа, радио, а потом и телевидения, позволило сделать ПРОЕКТУ прорыв, и давление матриц на общество заметно усилилось. Возник феномен масс-медиа, который значительно ускорил переживаемый сегодня кризис ценностей. Массовая компьютеризация и интернет относятся уже к последнему, завершающему этапу ПРОЕКТА. Виртуальный мир приходит на смену реальному. В виртуальном мире возможно всё, это – царство не имеющей ценностных ориентиров свободной воли. Здесь каждый может создать себе мини-вселенную по собственному вкусу и не нуждаться в существовании единого культурного поля с другими людьми.


НАШИ ПЕРСПЕКТИВЫ В ВИДУ ПРОЕКТА

В самом  начале мы взяли за исходную точку нашего исследования современную Россию. Вернёмся в неё. Теперь, имея чёткое представление о ПРОЕКТЕ, можно нарисовать  более полную картину текущего состояния и перспектив нашей культурной идентичности. Очевидно, что любой разговор об исторической судьбе той или иной культуры должен вестись на фоне ПРОЕКТА и обязательно с учётом его как фактора первостепенной значимости.

Прежде всего, надо иметь в виду, что ПРОЕКТ враждебен по отношению к российской традиционной культуре. Когда идеология ПРОЕКТА подобрала  для освоенного им мира имя западной цивилизации, она тем самым противопоставила Восток и Запад. Россия, безусловно, принадлежала к консервативному Востоку, и с передовым Западом, ушедшим далеко вперёд по пути усвоения прометеевских матриц, общего у неё всегда было мало. Как наши западники ни рвались в Европу, ни пытались копировать в России европейские образцы, Запад предпочитал держать Россию на расстоянии. Заключение Арнольда Тойнби (1889-1975) – автора знаменитого 12-титомника «Постижение истории» -  о том, что Россия представляет собой отдельную цивилизацию, таким образом, было вполне закономерным. Впрочем, это соответствовало и взгляду изнутри российской традиции. Н.Я. Данилевский (1822-1885) ещё до рождения Тойнби поставил Россию и Европу в цивилизационную оппозицию («Россия и Европа», 1871).

Декларация существования цивилизаций, отличающихся от современного Запада, означает, что прометеевское сознание обнаруживает у других народов наличие  культур, ещё не павших под натиском ПРОЕКТА. Пока не будет перемолото культурное своеобразие незападных цивилизаций, они будут считаться потенциальной угрозой. Особенно это относится к незападной, но христианской России. Россия беспокоит ПРОЕКТ именно тем, что выступает носителем христианской веры. Пока её христианство не преодолено, задача ПРОЕКТА не выполнена, а наличие Православия как духовной альтернативы делает возможным реванш христианских умонастроений даже на уже завоёванной территории. Тойнби прямо указывает на Православие как на причину недоброжелательства Запада:

«Русские навлекли на себя враждебное отношение Запада из-за своей упрямой приверженности чуждой цивилизации, и вплоть до самой большевистской революции 1917 года этой русской "варварской отметиной" была Византийская цивилизация восточно-православного христианства» («Цивилизация перед судом истории», 1948)

Словечко «навлекли» тут неслучайно. Именно русские, по мнению Тойнби,  несут ответственность за противостояние, а вовсе не Запад, хотя   «хроники вековой борьбы между двумя ветвями христианства, пожалуй, действительно отражают, что русские оказывались жертвами агрессии, а люди Запада - агрессорами значительно чаще, чем наоборот». Вина русских заключается в том, что они «сознательно и намеренно» «узурпировали» византийское наследие, включающее помимо всего прочего и негативное отношение к Западу. Утверждение, не выглядящее обоснованным, между тем  - весьма показательное. Объективность научного исследования фактов отступает под давлением прометеевской идеологии.

В 1917 году, по Тойнби, «Россия рассталась со своей вековой традицией, впервые в истории переняв западное мировоззрение». Это мировоззрение – коммунизм. Тут обнаруживается исторический парадокс. Тойнби признаёт, что коммунизм – изобретение Запада. С этим не приходится спорить, энергия коммунистического движения – естественное порождение прометеевской идеологии. Импорт в Россию марксизма осуществлялся силами ПРОЕКТА и полностью соответствовал его логике. Но вместо того, чтобы смести российскую самобытность, революционный дух, заимствованный из Европы,  стал идеологическим оружием, направленным против Запада и отстаивающим эту же самобытность, только перетолкованную на новый лад. Прометеевская фразеология и даже сами матрицы ПРОЕКТА оказались выдернуты из исторического контекста. Новая Россия объявила, что она дальше всех ушла по пути прогресса, то есть по прометеевскому пути. При этом многие элементы традиционной культуры вошли в ядро того, что позже получит название советского строя. России удалось принять формальную составляющую ПРОЕКТА, ограничив  воздействие его духа отдельными, хотя и очень болезненными проявлениями (например, воинствующий атеизм).

«Реальный ход событий в России был таков. После либеральной революции (февраль 1917 г.), ее подавления Октябрем и гражданской войны «февраля с октябрем» восстановилось традиционное общество в облике СССР. Во многом оно было даже более традиционным, более общинным, чем до революции»  (Сергей Георгиевич Кара-Мурза, «Неполадки в русском доме», 2004)

Россия удивительным образом адаптировалась. Не ПРОЕКТ переварил Россию, а Россия ПРОЕКТ. Пройдя сквозь революционный огонь, она не слилась с Западом; наоборот, противостояние стало более явным. (40) Но – не более фундаментальным. Сергей Георгиевич всё же ошибается:  новое традиционное общество, которое представлял собой СССР, имело более шаткое основание, чем дореволюционное. Сказывалась родословная советской идеологии. Западные идеологи ПРОЕКТА воспринимали феномен СССР скорее как историческое предательство прометеевских  идеалов, политический кульбит, обусловленный личными амбициями большевистских вождей, но не как иное цивилизационное решение. На Западе не могли не чувствовать исходное матричное единство, так бережно сохраняемое советским официозом под сенью Маркса и Энгельса, превращённых в кумиров нового строя. Вот свидетельство Сэмюэля Хантингтона из его программной статьи «Столкновение цивилизаций? » (1993):

«Конфликт между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом был конфликтом идеологий, которые, невзирая на все различия, хотя бы внешне ставили одни и те же основные цели: свободу, равенство и процветание. Но Россия традиционалистская, авторитарная, националистическая будет стремиться к совершенно иным целям. Западный демократ вполне мог вести интеллектуальный спор с советским марксистом. Но это будет немыслимо с русским традиционалистом. И если русские, перестав быть марксистами, не примут либеральную демократию и начнут вести себя как россияне, а не как западные люди, отношения между Россией и Западом опять могут стать отдаленными и враждебными».

Сказанное достаточно прозрачно. Откат России в традиционализм приведёт к тому, что развал социалистической системы станет для Запада пирровой победой. Рисуя облик нежелательной России – «традиционалистской, авторитарной, националистической» - Хантингтон повторяет в прометеевской, конечно, редакции знаменитую триаду  графа С.С. Уварова (1786-1855), министра народного просвещения при Императоре Николае I – «Православие. Самодержавие. Народность», ставшую впоследствии квинтэссенцией государственной политики императорской России. (41) Сравнивая исходную форму с её прометеевской интерпретацией, нетрудно заметить, что под собственно «традиционализмом» Хантингтон имеет в виду Православие. Именно оно вызывает у Запада наиболее болезненную реакцию. (42)

Стало ли реальностью то, чего опасался Хантингтон? Так ли далека сегодня Россия от полного поглощения ПРОЕКТОМ? Думается, не далека. ПРОЕКТ ни в коем случае нельзя недооценивать, его разрушающая сила по-прежнему эффективна. На счету ПРОЕКТА два катастрофических удара, нанесённых России: первый опрокинул Российскую Империю, второй развалил СССР. И в том и в другом случае социальные и экономические предпосылки создавались с помощью внедрения прометеевских матриц в сознание наиболее активных людей. Перерождение мировоззрения предшествовало всему остальному.

Какова должна быть завершённая программа по присоединению к ПРОЕКТУ страны с православной культурой, мы видим на примере Сербии. Сербию можно рассматривать как своего рода проекцию России. В Югославии Сербия играла ту же центральную организующую роль, что и Россия в СССР. Развал Югославии имел яркую антисербскую направленность. Права сербского, по преимуществу, православного населения рассматривались в последнюю очередь. Запад оказывал поддержку любой стороне, выступавшей против сербов и Сербии. То, что поддерживались мусульмане (а в лице албанцев в Косово они поддерживаются до сих пор, даже после 11 сентября 2001 года (43)), показывает, что с точки зрения идеологии ПРОЕКТА Православие представляет большую опасность, чем Ислам. Давление на Сербию не прекращено до сих пор; вероятно, оно не прекратится и после окончательного отторжения Косова (в нашей аналогии Сербия-Россия история с Косовом адекватна распаду уже самой России) (44). Формы давления стали гораздо мягче с момента прихода к власти в Сербии либеральных политиков, т.е. людей с прометеевским сознанием.

Политическое, экономическое и культурное господство носителей прометеевского сознания вполне достаточное условие для переработки ПРОЕКТОМ изначально культурно инородного общества. Именно таким образом ПРОЕКТОМ решена проблема стран с традиционным Православием, уже включённым в орбиту западного мира. Греческий философ и богослов Христос Яннарис оценивает сложившуюся ситуацию так («Вера Церкви», 1983):

«Противостояние между Православием и Западом утратило свой ярко выраженный характер и даже перестало быть очевидным. Запад ныне не стеснен никакими географическими границами и присутствует повсюду, став первой в истории цивилизацией поистине глобального масштаба. Слово "цивилизация" означает здесь конкретные теоретические предпосылки идеологического или догматического плана, сознательно или бессознательно выражающиеся в образе жизни, в образе повседневного бытия.
Сегодня даже в так называемых православных странах существует "западная" цивилизация: повседневная жизнь строится здесь согласно исторически сложившейся на Западе модели, на основании западной метафизики, восходящей к Фоме Аквинскому и Августину. Таким образом, Православие оказывается сведенным лишь к индивидуальным убеждениям, оставляющим в стороне практику жизни, историческое воплощение истины: Православие превращается в некое абстрактное учение, в бесплотную догму, в рутинное следование внешним культовым формам»

Понимая, какова мощь олицетворяющих ПРОЕКТ сил, их всё же нельзя считать всемогущими, а сопротивление ПРОЕКТУ бесполезным. Христианская историческая перспектива обрывает существование этого мира состоянием полного подчинения автору ПРОЕКТА и его присным. Но от нас зависит, как быстро человечество дойдёт до подобного состояния. Чем сильнее будет наша оппозиция ПРОЕКТУ, тем дольше наши дети будут иметь возможность жить духовной, а не только физиологической жизнью, т.е. сохранят достоинство полноценного человеческого существа.

Современное состояние ПРОЕКТА в определённой степени уязвимо. Кризис рационализма, вызванный стремлением ПРОЕКТА обнулить ценности, поколебал позиции атеизма. Горизонт, ограничивающий мир исключительно человеческим, оказался пробит.  Со второй половины XX-го века наблюдается некоторый ренессанс религиозности, получивший наименование «реванша богов». По большей части формы и наполнение этого «реванша» не представляют для ПРОЕКТА угрозы. Прежде всего, речь идёт о довольно аморфном чувстве мистического, хорошо укладывающемся в портрет прометеевского человека нового образца. Это – смесь эмоциональной стимуляции с созданием индивидуальной версии мироздания, которая включала бы и собственного бога или пантеон богов – по желанию. (45) В результате активизировались различные гуру, секты, новый толчок получило язычество. Приливная волна затронула и мировые религии, в том числе христианство. Этот эффект имеет прежде всего количественное, а не качественное измерение. Интерес к религии ещё не означает глубокой веры. Но всё же утрата рациональностью тотального идеологического господства в матрицах ПРОЕКТА может быть использовано православной культурой для усиления собственных позиций и выстраивания более эффективной обороны силам ПРОЕКТА.

Российское общественное сознание, воспринимая результаты прометеевского воздействия, не может не испытывать беспокойства. Слишком уж велики разрушения. Привычные, во многом восходящие к советскому периоду культурные матрицы ломаются и замещаются матрицами ПРОЕКТА. Формируется массовый прометеевский человек, имеющий поведенческие стереотипы, аналогичные присущим людям ПРОЕКТА на Западе. Настораживает же это, прежде всего, потому что Россия, в отличие от Запада, не имеет достаточной экономической и социальной прочности, чтобы долго вынести нового прометеевского человека. Запад пришёл к человеку без ценностей, выработав определённые механизмы, позволяющие обществу существовать в условиях господства прометеевского сознания, например – ту же приверженность общественному договору, выраженную в уважении к закону и его исполнителям, деятельном и популярном институте судопроизводства и тому подобных вещах. Остаточные следы не до конца выветрившихся ценностей прометеевской эпохи ещё какое-то время способны держать общество, имеющее к тому же весомые экономические показатели. Иное дело Россия, где человек без ценностей возникает  на месте традиционного человека в условиях полной разрухи институтов традиции. Это выглядит очевидным социальным самоубийством.

Предпринимаются какие-то попытки противодействия. Заговорили об уважительном отношении к прошлому, о восстановлении традиций. Действительно, какие-то традиции восстанавливаются. Реанимировалось казачество. Учредили кадетский корпус. События русской истории стали обоснованием новых государственных праздников (День народного единства в честь преодоления Смутного времени, День Крещения Руси – хотя бы в статусе памятной даты). Осознана необходимость патриотического и нравственного воспитания в школе. Этот список можно длить и длить, однако при этом он так и останется перечислением отдельных позитивных явлений. Нет системы. Тратятся громадные усилия на достижение локального результата (например, на принятие правильного закона), а тем временем активисты ПРОЕКТА находят сотни лазеек, чтобы обойти поставленные препоны и усилить нажим.

Главная беда нашей обороны – непонимание духовного характера происходящих событий.  В первом приближении атака  на Россию распознаётся как воздействие инородной культуры, а это значит, что она распадается на отдельные  угрозы (нежелательные культурные явления), которые могут быть описаны, локализованы и  преодолены с помощью контрмер опять-таки в сфере культуры. Между тем, наблюдаемое в культуре лишь следствие усвоенных и активированных матриц ПРОЕКТА. Те, конкретные формы, в которых была реализована та или иная матрица, по большому счёту случайны и особого значения не имеют. Важен лишь сам факт закрепления матрицы в сознании. Матрицы постоянно модифицируются, их количество нестабильно и описать их исчерпывающим образом невозможно. Невозможно также предсказать, где и в каком виде будет реализована конкретная матрица. Активность прометеевской идеологии охватывает всё, что только может быть осознано человеком. С такой тотальностью можно бороться, лишь противопоставив ей нечто, в той же мере тотальное. Единственное, что отвечает подобному требованию, это религиозная традиция. Пока российское общественное сознание будет оставаться светским, оно будет всё больше поддаваться ПРОЕКТУ. Существующий способ выстоять у России только один: она должна признать свою религиозность.

Обе исторические религии России – Православие и Ислам, - при всех своих межрелигиозных противоречиях, по отношению к ПРОЕКТУ находятся в одинаковом положении. Стремление ПРОЕКТА к своей цели предполагает их ликвидацию или существенную деформацию – вплоть до потери сущностного ядра. Наверное, этого достаточно, чтобы найти приемлемые формы взаимосотрудничества в борьбе с ПРОЕКТОМ. Однако, велика вероятность, что силы ПРОЕКТА будут поощрять Ислам к  повышению градуса конфликта с Православием, поскольку, как уже говорилось, Православие рассматривается ПРОЕКТОМ как основная угроза, для снятия которой уместен тактический союз с кем угодно.

Поэтому в качестве базовой уместнее всего рассматривать исключительно православную религиозность. Православие должно быть осознано как сущностное ядро российской культурной и государственной идентичности. Общественное сознание должно стать, по возможности, православным. Для этого требуется, чтобы православное мировоззрение вышло за пределы церковной ограды и пронизало собой общественный и личный быт россиян. С какой бы стороны ни атаковали матрицы ПРОЕКТА, они везде должны наталкиваться на противостоящие им православные матрицы.

Роль Церкви при этом становится предельно ответственной. Она должна хранить и возжигать духовный огонь не только для своих чад, но и для всего общества. Но, прежде всего, требуется  соблюдение неповреждённой чистоты этого огня. К сожалению, прометеевская идеология затронула и чад Церкви. Наше сознание в повседневном обиходе зачастую руководствуется не православной догматикой, а матрицами ПРОЕКТА.  Иной раз следы прометеевских матриц прочитываются и в трудах некоторых православных богословов. Необходимо обнаружить все такие случаи проникновения. Это возможно, поскольку на фоне православной традиции матрицы ПРОЕКТА особенно заметны. Начав с себя, Церковь может развить институты духовной экспертизы, работающие в интересах всего общества. Культурная жизнь должна получить духовную оценку, хотя бы на уровне рекомендаций. Надо построить непрерывно работающий механизм выявления матриц ПРОЕКТА. Только сделав явным этот злокачественный поток, можно успешно с ним бороться..

А судьба России сегодня зависит исключительно от того, сможет ли общество довериться авторитету Церкви. Если на это хватит решимости у государства и общества, Русь ещё постоит.
Побоимся сделать этот шаг – нас сметёт, и наше падение значительно приблизит мировую победу ПРОЕКТА.



Примечания


1. См. Гадамер Г. «Прометей и трагедия культуры» (1954)

2. См. Antiqua Энциклопедия древнегреческой и древнеримской мифологии. Статья «Прометей»

3. См. Лосев А.Ф. «Мировой образ Прометея» (Глава из книги «Проблема символа и реалистическое искусство», 1976)

4. Мартин Лютер (1483-1546). 31 октября 1517 года он, следуя старому обычаю, вывешивает у дверей дворцовой церкви в Виттенберге, где преподавал в университете, «95 тезисов», приглашая богословов к их обсуждению. Этот момент считается началом Реформации. Тезисы содержали обвинение папы Римского в отступлении от христианской истины. Причиной критики стала практика продажи индульгенций. Индульгенции и сами по себе были богословски сомнительным приобретением Католичества, а выдача их при условии денежного пожертвования выглядела да и была по существу откровенной коррупцией. Но, сказав «а», Лютеру пришлось говорить и «б». Логика поднявшейся волны недовольства церковным управлением в Католичестве заставила его полностью отказаться от Предания и одобрить изменения католической практики. В соответствии с законодательством того времени Лютера должны были сжечь на костре как еретика, но ему покровительствовали немецкие князья, видевшие в Лютере освободителя Германии от власти папы.

5. Жан Кальвин (1509-1564) персонализирует собой следующий шаг в протестантизме. Если Лютер был озабочен удалением из церковной практики того, что противоречит буквальному прочтению Библии, то Кальвин оставил в Церкви лишь то, что подтверждается библейским текстом.

6. Тертуллиан в «Апологетике» (18, 2) именует Бога истинным Прометеем. Параллель возникает при описании сотворения человека из глины. В версии мифа о Прометее, изложенном у Аполлодора, с которой, видимо, был знаком Тертуллиан, говорится, что Прометей вылепил людей, смешав землю с водой (Библиотека, 1, VII, 1) ,  Очевидно, что Прометей для Тертуллиана не является полноценным прообразом Христа.

7. См., например, Скосарь В.Ю. «Прометей и Христос»
8. См. Никитюк Е.В. «Процессы по обвинению в нечестии (асебии) в Афинах в последнюю четверть V в. до н.э.» (1998)

9. Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Книга десятая «Эпикур».

10. В цитатах из атеистической литературы мы будем отступать от оригинала, исправляя написание имени Божия.

11. Первую в истории ПРОЕКТА общественно значимую попытку построить объяснительную модель всего сущего, отличную от той, что есть в Библии, сделал Гегель (1770-1831). Гегель не противопоставляет себя христианству. Наоборот, в курсе лекций по философии религии (посмертное издание 1832 г.) он подчёркивает, что христианство – самая совершенная из религий. Но само существование философской системы Гегеля как бы показывает, что для правильного понимания мира самого христианства недостаточно. С точки зрения ПРОЕКТА  система Гегеля малоинтересна. И потому, что не отрицает христианство, и потому, что принадлежит не к науке, а к философии, причём самой подозрительной для прометеввского сознания её ветви – объективному идеализму.

12. Например, А.П. Назаретян, являющийся, между прочим, профессором Российской академии государственной службы, т.е. участвующий в формировании образа мыслей будущих российских чиновников. См. его «Цивилизационные кризисы в контексте универсальной истории» (2004), Очерк IV.

13. См. Сомин Н.В. «Экономические категории в Священном Писании и церковном учении» Лекция 10. «Влияние протестантизма на имущественную этику и экономическую теорию».

14. См. Сергеев В.М. “Демократия как переговорный процесс» (1999)

15. З.Бауман «Текучая современность» (2000). О книге см. Балацкий Е.В. «”Текучая современность” Зигмунта Баумана».

16. См. Думанов Х.М., Першиц А.И. «Матриархат: новый взгляд на старую проблему» (2000)

17. См. Маркова Н.Е. Культуринтервенция. Часть III «Сексуальная революция». Произведения некоторых авторов не заслуживают того, чтобы давать на них прямые ссылки. Несмотря на то, что идеи Фрейда или Рауха  получили  большой общественный резонанс и сыграли важную роль в развитии ПРОЕКТА, мы  будем пользоваться их изложением у других авторов. Адресовать читателя к нравственно грязным текстам для нас невозможно.

18. Опрос ФОМ «Жильё для молодой семьи» (2007)

19. См. исследование Института демографии ГУ ВШЭ «Родители и дети, мужчины и женщины в семье и обществе» (2004)

20. См. Палилова Ирина «Совершеннолетние дети и родительская семья: вместе или отдельно?» (2003)

21. Понятие монады уходит корнями в древнегреческую философию. Пифагорейская традиция использовала монаду для обозначения математического начала мира. Монада (единица) противопоставлялась диаде (двоице) как принцип оформленности, определенности принципу неопределённости и текучести. Монада трактовалась как мужское начало мироздания. Эта связка психологических черт с математическим значением оказалась востребованной позднее. Николай Кузанский (1401-1464), а вслед за ним и  Джордано Бруно (1548-1600) стали называть монадой базовую структурную единицу сущего, обладающую математическими, физическими и психическими характеристиками.  Но современным звучанием этого термина мы обязаны Готфриду Лейбницу (1646-1716). В его «Монадологии» (1714) человеческие души представлены как один из видов монад. При этом существенной характеристикой монады является её независимость от внешних влияний: «Монады вовсе не имеют окон и дверей, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти».  Изменения монады задаются «деятельностью её внутреннего принципа». Непосредственное взаимодействие монад невозможно,  но всё же опосредованно действия монад увязываются друг с другом. Это делает Бог, который есть первичное Единство. Он организует каждый раз состояние своих творений – монад так, чтобы вместе они составляли единую ткань мироздания. Для этого любая монада должна учитывать состояния прочих монад, и таким образом, посредством Бога каждая монада заключает в себе весь мир.

Когда из этой системы ПРОЕКТ изъял Бога, она превратилась в эффективную прометеевскую матрицу. Изолированность, абсолютная непроницаемость монад стала читаться как состояние прометеевской творческой индивидуальности, сущностно независимой и предоставленной лишь самой себе.

22. Ролан Барт (1915-1980) в эссе «Смерть автора» (1968) обосновывает независимость читательских интерпретаций текста от намерений автора.

23. Авторы манифеста умышленно допускают ошибки в написании фамилий – Соллогуб (вместо «Сологуб»), Кузьмин (вместо «Кузмин»). Это так называемые «опечатки неуважения». Возможно, имеет смысл поименовать авторов «Манифеста»: Бурлюк, Крученых, Маяковский, Хлебников.

24. На съезде присутствовало только трое: Малевич, Матюшин и Крученых. Из них лишь Крученых позиционировал себя как поэт; Малевич – художник, Матюшин занимался  созданием новых музыкальных гармоний. Их совместными трудами была произведена футуристическая опера с примечательным названием «Победа над Солнцем». Крученых написал либретто, Матюшин – музыку, Малевич отвечал за декорации. Опера была поставлена в том же 1913 году. В оформлении одной из сцен Малевичем был впервые использован черный квадрат. Собственно картина «Чёрный квадрат» появится два года спустя.

25. См. Карасев Л.В. «Философия смеха» (1996)

26. Л. Карасев, например, определяет эти два вида смеха как «смех ума» и «смех тела».

27. Пересечение контекстов уже определялось как источник комического эффекта. Об этом писали авторы семантической теории юмора Виктор Раскин и Сальваторе Аттардо – см. К. Глинка «Теория юмора»

28. См. Добротолюбие Т.1. Наставления святого Антония Великого (п. 38)

29. Рабле отдал «Гаргантюа и  Пантагрюэлю» треть своей жизни. Первая книга романа увидела свет в  1532 году, последняя –  в 1552.

30. См. Белопольская И.А. «Французское Просвещение: особенности развития, мотивы и образы» (2001)

31. Симптоматично, что стёб вызывает  негативную реакцию даже у людей, достаточно глубоко проникнутых прометеевским духом. Этот поворот ПРОЕКТА страшен многим из них. См. например. Нестеренко Юрий «Убить пересмешников!» (2008)

32. Осознание, что действие интересно само по себе, независимо от его содержания, сделало популярным флэшмобы (flashmob – буквально «вспышка толпы»). Под флэшмобом понимается коллективная акция участников, организованных с помощью современных средств связи (прежде всего интернета), содержание которой  не имеет значения. Чем более абсурдным будет действие, тем вернее оно привлечёт внимание случайных зрителей. Вызванное недоумение как можно большего числа непосвящённых как раз и составляет источник удовольствия участников. Массовость флэшмоба гарантирует, что его заметят. Первым реализованным флэшмобом стало одновременное посещение 17.06.2003 г. ранее незнакомыми друг с другом  людьми  мебельного отдела универмага  «Macy's», где они стали прицениваться к ковру стоимостью $10000: якобы они живут на складе в «пригородной коммуне» и ищут себе «коврик любви». В акции участвовало более 150 человек.

33. Подобных напутствий самозваных учителей человечества довольно много. Из того, что популярно  - Пауло Коэльо «Книга Воина Света» (1997): «Воин знает, что волен избрать желанное ему; он принимает решения с отвагой и без оглядки, а иногда — очертя голову. Он принимает свои страсти и пожинает их плоды. Он знает — не следует отвергать восторг, даруемый победами; победы — это часть жизни, и они веселят душу тех, кто их добивался» и т.д.

34. См. Ольшанникова А.Е., Поцявичюс И.В. «Роль индивидуально-типичных эмоциональных характеристик в саморегуляции деятельности» (1981)

35. См. Д. Уотсон «Поведение как предмет психологии (бихевиоризм и необихевиоризм)»

36. Гент ныне находится на территории Бельгии, но сама Бельгия – это отколовшиеся провинции Нидерландов с преимущественно католическим населением.

37. Имеет место любопытная параллель. Титул князей Оранских восходит к владению княжеством Оранж на юге Франции (княжество представляло собой феод Бургундского королевства). В обход правил престолонаследия Оранж был завещан представителю дома Нассау. Так возникла Нассау-Оранская династия, которая владела землями на территории Нидерландов, через чего и попала в историю Голландской революции. При этом представители дома предпочитали именоваться Оранскими. Их геральдический цвет – оранжевый, цвет апельсина («оранж» и переводится как апельсин). Так что первой оранжевой революцией была первая же революция, устроенная ПРОЕКТОМ. Апельсин как символ революционного настроения, используемый в украинских событиях 2004 года (собственно «оранжевой революции» в современном значении этого выражения), указывает на сохранившееся духовное родство.

38. Памятник вскоре был снесён, возможно в том же, 1918 году. Установка памятника происходила при личном участии Троцкого.

39. См., например, Епископ Иустин «Преподобный и богоносный отец наш Нил, подвижник Сорский, и устав его о скитской жизни»

40. Показательно, что в борьбе с Советской Россией использовался символ Прометея. Это выдаёт «проектное» происхождение антироссийской и антисоветской идеологии. Лидер Польши Пилсудский в 1926 году создаёт «Прометееву Лигу покоренных Москвой народов», или просто «Лигу Прометея»,  объединяющую национальные эмигрантские сообщества. (русские эмигранты, естественно, туда не входили). Главными центрами Лиги были Варшава и Париж. Впоследствии был создан клуб «Прометей». Вообще, одним из ведущих направлений в польской политике того времени был так называемый «прометеизм», который заключался в стимулировании националистических движений на территории СССР. Конечной целью виделось ослабление и распад советской державы.

41. См.: Уваров С.С. «О некоторых общих началах, могущих служить руководством при управлении Министерством народного просвещения» (1833)

42. Памятуя, что фантастика есть наиболее полное отражение ПРОЕКТА в литературе, здесь можно привести в качестве примера роман  Д. Брина «Почтальон» (1985), в котором в качестве силы, развязавшей гибельную для мировой цивилизации войну, называется «славянский мистицизм».

43. 11.09.2001  была осуществлена террористическая атака с помощью захваченных гражданских самолётов на значимые объекты в США, в ходе которой были разрушены, в частности,  башни Всемирного торгового центра. Трагедия позволила правительству США объявить войну международному терроризму, а поскольку к организации терактов была причастна «Аль Каида» (организация, запрещенная в РФ, исповедующая ваххабизм – одно из фундаменталистских направлений в Исламе), развернутая кампания  подстегнула всплеск антиисламских настроений на Западе. Тезис Хантингтона о конфликте цивилизаций, казалось, был подтверждён самой жизнью. Однако, избрание Президентом США Барака Обамы, имеющего незападные и даже исламские культурные корни, не очень укладывается в хантингтоновскую схему. У многих возникло ощущение, что стимуляция конфликта может быть инсценировкой, за которой стоит поиск Западом способов ускорить культурно-политическую переделку мира в соответствии с собственными соображениями. Насколько это ощущение соответствует действительности, сейчас неважно, показательно само появление подобных конспирологических версий. Мир не верит, что ПРОЕКТ решает локальные задачи, он чувствует его тотальный характер.

44. В настоящее время Косово признано 109 государствами (из 193 членов ООН). Все ведущие страны Запада признали Косово фактически сразу же после объявления албанским правительством края  независимости 17 февраля 2008 года. Однако полной идеологической победой ПРОЕКТА стало бы признание независимого Косова самой Сербией. Сейчас это невозможно, но процесс ещё не завершён. Есть и другие знаковые точки, к прохождению которых будет стремиться ПРОЕКТ – признание независимости Косова Россией (это важно в перспективе дальнейшей переработки ПРОЕКТОМ самой России. Возможность так продавить Россию будет означать, что она уже практически «переварена»); полноценное участие Косова в ООН (кроме России тут ещё важна позиция Китая).

45. Чуть ли не самый известный хит группы  «Депеш Мод» (Depeche Mode), записанный  в 1989 году,  имеет очень характерное название  - «Personal Jesus» («Личный Иисус»). Это новый уровень «переработки» христианства ПРОЕКТОМ.