День ангела моего брата

Всадники нагнали меня, когда я уже почти дошел до дома, где жил мой брат. У брата был день ангела и я спешил к нему в гости. Один из всадников, на вороном коне, остановился прямо передо мной, а другой, на чалом, стал позади.
Всадники внимательно осматривали меня и молчали. Я тоже молчал, потому что со всадниками нельзя заговаривать первым. Солнце стояло высоко; похоже, время приближалось к полудню. Кони всадников нетерпеливо перебирали ногами.
Один из всадников рассмеялся и спросил второго:
— Ну, что?..
— Да пускай себе идет… куда положено, — ответил второй всадник и тоже захохотал.
— Пойдешь сейчас в тюрьму, понял? — обратился ко мне первый, тот, что стоял перед моим лицом.
Я кивнул, чтобы показать, что я понял. Всадники, продолжая смеяться, пришпорили своих коней и вороной, разворачиваясь, толкнул меня гладким крупом; я упал на дорогу. Всадники скрылись; только облако светлой пыли вдалеке говорило о том, что они недавно беседовали со мной. Я поднялся и, отряхая одежду, подумал, что давно уже не было дождя.
Я знал, где располагается тюрьма. Я уже бывал там однажды, с полгода назад. Тюрьма находилась совсем недалеко от дома моего брата. Я пошел туда, немного пожалев, что не смогу побывать на празднике. Когда я сидел в тюрьме в прошлый раз, там было холодно, потому что была зима. Тогда я пробыл в тюрьме только один день, а потом пришли всадники и сказали, что все свободны.
Я вышел за черту города и пересек огромный пустырь, служивший могильником для издохшего скота. За пустырем высились коричневые скалы, поросшие кое-где белесой травой, рассыпающейся при прикосновении. В одной из этих скал, когда-то давно, еще до моего рождения, вырубили пещеру и с тех пор там тюрьма. Я обогнул высеченную из цельного куска гранита статую старика с бородой до колен и шагнул под своды обшарпанной арки, за которой начиналась лестница: выбоины в камне служили ступеньками, и по ним очень удобно было подниматься к входу, который был высоко, метрах в десяти над землей.
В тюрьме в этот раз сидело много народу. Зимой людей здесь сидело гораздо меньше. Все молчали, потому что в тюрьме запрещается разговаривать. Стены пещеры за много лет были отшлифованы человеческими спинами и лоснились так, словно бы их смазали салом. Я присмотрел себе место недалеко от входа и сел на пол, прислонившись к чуть влажному камню. Я сидел и рассматривал людей. Некоторые спали, некоторые играли в карты; немного поодаль целовались парень с девушкой: целоваться и играть в карты ведь никто не запрещал. Мне стало скучно и я начал думать. Сначала я думал о дне ангела моего брата, а потом незаметно уснул.
Проснулся я оттого, что услышал приглушенные стоны. Стонала женщина, сидящая в двух шагах от меня. Сначала я решил, что она собралась рожать, но после увидел, что никакого брюха у ней нет. Наверное, эту женщину мучила какая-нибудь внутренняя болезнь. На всякий случай я отодвинулся подальше. Вскоре к женщине подошли несколько человек из дальнего угла; они попытались объяснить ей знаками, чтобы она перестала стонать, потому что в тюрьме запрещено стонать, но женщина все равно стонала: или не поняла, что ей хотят сказать, или же ей было очень больно. Оказывается, наступил вечер: посыльные принесли хлеба и кислого молока. Посыльными в тюрьме быть хорошо: они ходят в город за продуктами и могут узнать последние новости. Мне хотелось расспросить их о том, как прошел день ангела моего брата, но спрашивать в тюрьме нельзя. Я поел и снова стал засыпать: подходила ночь. Женщина все так же стонала, никто уже не обращал на нее внимания. Под ее тихий вой я и задремал.
Поутру женщина замолчала. Она лежала без движения и все были рады наступившей тишине. Посыльные четыре раза приносили хлеб и молоко, а женщина все лежала и не двигалась. Потом от нее стал исходить запах, легкий, но очень неприятный. Сначала я его терпел, но потом мне пришлось пересесть на новое место, с другой стороны пещеры. Постепенно все отодвинулись от женщины подальше. Видимо, она умерла от своей болезни.
На полу возле себя я обнаружил кусочек мела и от нечего делать принялся рисовать мертвую женщину на камне стены. Вспомнив все, что можно, и чего нельзя делать в тюрьме, я решил: рисовать, кажется, можно, и только поэтому стал рисовать. У меня получалось очень похоже, но тут ко мне подошел какой-то старик в рваной одежде и с длинными седыми волосами. Он отобрал у меня мел, приложил палец к губам и замотал головой из стороны в сторону. Я сильно обиделся на этого старика.
Вечером того же дня случилось происшествие. В центре пещеры была глубокая дыра, она служила всем отхожим местом. Один мужчина из дальнего угла подкрался к женщине, которая собиралась помочиться туда, и одной рукой схватил ее за запястья, а другой зажал ей рот. Похоже, он сошел с ума, потому что глаза его округлились, а с губ стекала слюна. Женщина попыталась вырваться, они оба потеряли равновесие и свалились в дыру. Я долго ждал звука от удара их тел о дно ямы, но ничего не услышал: наверное, эта дыра очень глубокая. Может быть, она совсем не имеет конца и проходит сквозь землю. Меня так заинтересовал этот вопрос, что я даже встал и, подойдя к дыре, бросил туда камешек; никаких стуков не последовало, и я уверился в своей догадке насчет сквозного прохода сквозь всю землю. Я вернулся на место и еще немного подумал об этом. Потом мне надоело об этом думать, и я перешел к размышлениям о дне ангела моего брата.
Постепенно я перестал чувствовать время и не различал уже, где день и где ночь. Хорошо, что в тюрьме не запрещалось спать: я спал почти всегда, а просыпался только для того, чтобы поесть хлеба с кислым молоком. Мертвая женщина воняла все сильнее и многие отказывались из-за этого от пищи; я же ел как прежде, а к запаху привык.
В конце концов, когда в тюрьме не осталось места для прибывающих, старик, тот самый, что отнял у меня мел, придумал сбросить эту женщину в дыру. Когда четверо мужчин подняли ее за руки и за ноги, стало видно, что тело ее окоченело и было как деревянное. На том месте, где она лежала, осталось мокрое пятно. В некоторых местах по пятну ползали мухи. Пятно облили молоком и сдвинули к нему поближе всех новичков; тем ничего не оставалось, кроме как рассесться вокруг пятна и дышать через одежду.
Я не могу сказать, сколько прошло времени, но люди у пятна начали болеть: они, как та женщина, сучили ногами, держались руками за животы и стонали. Некоторые плакали и даже говорили: просили им помочь. Многие пытались объяснить этим людям, что в тюрьме положено молчать, но все было без толку. Постепенно болезнь переползла и на тех, кто сидел далеко от пятна. Пещера наполнилась неприятными для слуха звуками, и меня возмущало нарушение порядка тюрьмы. В то же время я начал опасаться, что тоже заболею.
Когда больные затихали и переставали двигаться, их бросали в дыру; все-таки старик оказался очень умным, придумав такую полезную штуку – бросать мертвых в дыру. Только вот зря он отобрал у меня мел.
Больных и мертвых все прибавлялось, и я уже почти уверился в том, что не узнаю никогда, как прошел день ангела моего брата. А ведь достойно отпраздновать такой великий день – честь не только для брата, но и для всей нашей семьи, а, значит, и для меня. Хотя по отдельным признакам я догадывался, что брат не посрамил наш род: посыльные не косились на меня, вернувшись с продуктами из города, хотя на некоторых моих соседей посыльные бросали иногда подозрительные взгляды – наверняка о них в городе болтали нечто дурное. Я гордился своим братом, но, между тем, не оставлял мыслей о его празднике, ведь в точности мне ничего не было известно.
Однажды в пещеру вдруг вошли трое всадников. Они были пьяные, зажимали пальцами носы и смеялись. Мы все встали, потому что увидев всадников нельзя оставаться в сидячем положении. Даже некоторые больные поднялись, опираясь о стены. В нашем городе все, кроме цыган, конечно, уважают всадников. Цыгане всадников почему-то боятся.
Всадники долго смотрели на нас и смеялись и мы тоже улыбались с ними вместе, потому что улыбаться в тюрьме можно. Один из всадников наконец произнес сквозь смех:
— Не тюрьма тут, а сортир какой-то.
Все всадники опять захохотали.
Всадник в высоких сапогах предложил:
— А давайте сюда водки поднимем и цыган — этих напоим да и развлечемся слегка.
Его друзьям эта затея понравилась и они выбрали посыльных за водкой и цыганами. Сами они вышли за дверь и курили там, беседуя и смеясь. Посыльные долго не возвращались, всадникам, наверное, надоело ждать и они уехали. Пришли посыльные под вечер (я как раз стоял у входа и по надвигающимся сумеркам определил приближение ночи), привели с собой цыган, а водки им никто в городе не дал, дали только кислого молока. Цыгане остались в тюрьме из-за страха перед всадниками, хотя им никто не говорил оставаться.
Те всадники так и не вернулись. Зато на следующий день пришли другие всадники. Их было больше, пять или шесть и они тоже были пьяные. Увидев цыган всадники развеселились и стали говорить им, чтобы те спели и сплясали. А потом выбрали троих посыльных в город за водкой. Я тоже попал на этот раз в число посыльных, а со мной старик, который отобрал у меня мел и какой-то мальчик с ободранной щекой. Мы спустились вниз и пошли в город. По дороге нас нагнал еще один посыльный: всадники, кажется, решили, что втроем мы принесем слишком мало водки.
Водки в городе нам не дали. В трактирах хозяева отвечали, что водка у них кончилась и предлагали нам кислое молоко. К сожалению, дом моего брата стоит в той стороне города, где трактиров нет, поэтому мне ничего не удалось узнать про его праздник, и когда мы возвращались назад, я все время размышлял о том, как же все-таки он прошел. Друг с другом мы не говорили, потому что в тюрьме привыкли молчать.
Мы собрались подняться в пещеру, из которой доносились звуки цыганских песен, а один из нас, мальчик с ободранной щекой, уже начал всходить по ступенькам, когда меня окликнул внезапно подъехавший всадник. Я не понял, один это из тех, кто прибыл сюда раньше, или новый. Он сказал взять и отнести наверх зеленый ящик, который держал перед собой. Я полез наверх с грузом, но там стоял этот мальчик, который шел первым, мы не могли с ним разойтись и мне пришлось передать ящик ему. Мальчик на входе отдал ящик всадникам и тут же упал вниз; один из всадников, видно, толкнул его в грудь. Другие всадники — было слышно — смеялись. Мальчик, кажется, расшибся, потому что он ударился головой о камень. Во всяком случае, он больше не вставал. Тем временем всадники стали спускаться по ступенькам. Мне пришлось вернуться на землю и отойти к двум другим посыльным, чтобы не преграждать им путь. С собой из пещеры всадники вытянули длинный шнур. Его положили на камни у входа и подожгли с конца. Когда шнур разгорелся, всадники сели на коней, немного погарцевали вокруг нас троих, весело смеясь, и ускакали. Мы подняли головы и посмотрели на вход в пещеру. Цыгане пели все громче и мне показалось, что сквозь музыку пробивается чей-то плач. Я только успел подумать, что это плачут больные, как вдруг меня на долю секунды ослепила белая вспышка, все вокруг содрогнулось и я опрокинулся навзничь, больно стукнувшись затылком. Глаза мои самое мгновение были открыты и я видел летевший надо мною огонь, камни и разные ошметья. Потом я зажмурил глаза и закрылся руками.
Когда все стихло, я поднялся и осмотрелся. Слегка побаливала ушибленная голова. Вокруг еще был виден дым. Вход в пещеру значительно расширился, а прямо у меня под ногами лежала почерневшая голова и таращилась обожженными глазами. Один из моих спутников, тот, что подошел последним, лежал на спине, раскинув руки и ноги, а вместо головы у него на плечах был огромный валун. Старик тоже лежал без движения, хотя ран на нем вроде бы не было. Скорее всего, он умер от страха. Нечего было отбирать у меня мел; ведь никто не запрещал рисовать в тюрьме на стенах мертвых женщин, даже если они и воняют потом.
Я отряхнул с одежды копоть, летевшую сверху, всякий прах и пыль и подумал, что пока я сидел в тюрьме, дождей так и не было. Подумав еще чуть-чуть, я счел себя свободным и направился в город, узнать, как все же прошел тогда день ангела моего брата.

1991