Хлам

День начинался скверно. Меня к себе вызвал глава. Человек вспыльчивый и не выбирающий выражений, а выражения у него были крепкие, настоявшиеся годами в общении с местным населением, идиоматические. Местное население ведь тоже выражалось завуалированно, так чтобы сказать мало, а смысла чтобы было много. Соответственно, и закалка, и словарный запас у начальника был ого-го! Каждому бы такой. А уж использование разнокалиберных слов, фраз и словечек было настолько отточено годами, что их новые смыслы не могли понять даже видавшие виды сотрудницы отдела культуры — интеллигентные, знающие толк в хорошей литературе тёти. Потому что идиоматические выражения, помноженные на экспрессию и приправленные междометиями, так естественно вырывались из его уст и несли явно больше смыслов, чем при первоначальных значениях. Слова — это слова, а слова начальства — это уже дела.

Но их было не так-то просто угадать: смыслы прятались за набор поговорок, пословиц и народной лексики.

Когда я вошёл, понимая, что утро, которое начинается с посещения начальства, день бережёт, я мысленно строил кирпичную стену, о которую должен разбиться поток начальствующего сознания.

Начальник сидел за большим лаковым столом, под портретами самого главного и себя, и держал в руках белый лист.

— А это ты, — он грозно поднял бровь. — Звал тебя, Николай. Понимаешь, я не буду толочь воду в ступе, я воробей стрелянный, — сказал он и посмотрел на меня из-под лобья. — Этот Симихватов, этот иудушка, подлец и подлец первостатейный, что он удумал — знаешь?

Начальник оскалился и усмехнулся в испанскую бородку, которую отпустил для солидности, чтобы быть издали похожим на вождя всех пролетариев.

Я отрицательно покачал головой, садясь на свободный стул.

— Этот каналья удумал свалить меня не так, так этак. Завалил, бес, значит, уже не только районо, но уже и область жалобами на моё бездействие. Понимаешь, каков мерзавец! И ведь чем берёт, гадёныш? Формой! Пишет: «Глава проявляет преступное бездействие, попустительствует развалу коммунальной инфраструктуры, а свои прямые обязанности заменяет пустословием и угрозами в адрес граждан». Угрозы он учуял! Чуялка ещё не отросла! — начальник хлопнул ладонью по лаковому столу, и левый портрет на стене мелко звякнул в рамке. — А кто прошлой зимой самолично с лопатой в руке снег с проспекта убирал, а трактор из кювета вытаскивал? А что делал он? Я скажу! Симихватов в это время на пляжах да в соляных ваннах отмокал! Вот за это я его и уволил. Зачем мне такой зам? Я, значит, вкалывать, а он, значит, с подагрой! В самое трудное время! Ну и значит, для продажной псины кол из осины, как у нас в народе говорят.

Начальник замолчал, сверля меня серыми маленькими колючими глазками. Испанская бородка его воинственно топорщилась.

— Значит так, Коля, — сказал он тише, но жёстко и резко. — Я тебя вызвал не плакаться в жилетку. Ты у меня голова. Разберись. На тебе жалобы этого иудушки. И ведь шельмец, тёток ещё со своего дома подговорил. Прямо вижу его нахальную улыбающуюся рожу.

Он вложил в папку листок, который держал в руке, и протянул её мне.

— Готовь ответ в район, и в область, типа: проверку... запузырили, этот ваш жалобщик и его прихлебатели врут как сивые мерины. А ему ответь так: либо он забирает все свои жалобы и успокаивает агитбригаду, либо я ему устрою такую комедию с трагедией в одном флаконе, что его предки в гробу перевернутся. И пусть не прикрывается населением, я знаю, откуда эти уши торчат. Потому что местное население — оно у меня вот где, — начальник сжал кулак и постучал им по столу. — Понял?

Я понял. Кирпичная стена внутри меня слегка дрогнула, но устояла.

— Понял, — сказал я, беря папку.

Он усмехнулся, и усмешка его была такой, что я сразу же решил: шутки все закончились. На сей раз Симихватов поплатится.

— Приступай, — кивнул начальник.

Я вышел в коридор.

Мой кабинетик был меньше начальничьего втрое, но портретов на стенах тоже хватало, а ещё были грамоты за первое место в конкурсе чтецов и за самодеятельность.

Я сел за стол, заваленный бумагами, положил папку перед собой, открыл.

Первые три страницы — рапорты участкового. Скупые, казённые, сухие, будто строчил автомат.

«Гражданин Неустроев И. В., 1955 г. р., проживает в кв. 8 дома № 14 по ул. Октябрьской. Жильё предоставлено по договору соцнайма в 1992 г. Захламление жилого помещения подтверждается: проход в комнаты отсутствует, проживание на кухне, отходы жизнедеятельности складируются в коридоре. Антисанитарное состояние создаёт угрозу распространения инфекции в многоквартирном доме».

Дальше шли жалобы соседей. Их было много — листов двадцать, с 2019-го по прошлый месяц.

Одни — нервные, мелким бисерным почерком, с восклицаниями и подчёркиваниями:

«Сколько можно терпеть! У меня внук аллергик! Из-за этого Неустроева мы не можем проветрить подъезд! Тараканы уже не только у нас — во всём доме! А глава обещал разобраться и молчит!»

Другие — сдержанные, почти официальные, но в каждом слове — отчаяние:

«Уважаемая комиссия! Обращаемся уже в четвёртый раз. Человек страдает психическим заболеванием, ему нужна помощь специалистов, а не просто бесконечные „будет рассмотрено“. Мы не хотим его выселять на улицу. Мы хотим, чтобы он жил нормально. А мы — нормально дышали».

Третьи — короткие, злые, без подписи:

«Скоро сами сядете в эту вонь, если не шевельнётесь».

Я перелистнул ещё. Справка из управляющей компании: выезд комиссии — трижды. Акты составлены, предписания выданы. Исполнение — ноль. Потому что войти в квартиру № 8 невозможно: дверь закрыта, на стук и звонок никто не реагирует.

Соседи вызывали полицию. Полиция приезжала, стучала, уезжала. «Оснований для вскрытия нет. Лицо пожилое, нуждается в социальном обслуживании. Решать через органы опеки».

Органы опеки писали, что раз лицо не признано недееспособным — вторгаться нельзя.

Я закрыл папку. Посидел, глядя в стену.

Значит, вот что значило «бездействие» в жалобах Симихватова. Получалось, что это не выдуманная кляуза, а реальный, заросший бытом ужас, который глава просто задвинул под сукно, потому что возни много, а результата ноль. Или ещё по какой причине. Поди разбери его мысли.

А Симихватов, он, конечно, человек обиженный — всё-таки уволенный зам, но педантичный: эти жалобы собрал и всё-таки отправил в область, понимая, что команда пойдёт сверху. Не потому что подлец, а потому что больше не мог смотреть, как люди задыхаются рядом с чьим-то невыносимым горем.

Я достал телефон. Набрал номер Симихватова.

— Игорь Семёнович? Это Коля Дроздов. Из администрации. Я по поводу ваших жалоб... Нет, не для разборок. Слушайте, а вы не могли бы мне показать эту квартиру? Лично?.. Да, я понимаю, что вы уволены... Понимаю, что вам всё равно. Просто... — я запнулся. — Просто я хочу понять.

В трубке молчали так долго, что я уже решил — повесили.

— Завтра в десять у дома, — сказал Симихватов. — Только без вашего начальника и без понятых. Ясно? Ну и непонятно, откроет ли нам Неустроев или нет.

— Ясно, — сказал я.

Я положил трубку и вдруг понял, что утро, которое началось скверно, перешло в скверный день и так и продолжается. Я пошёл в отдел имущества и взял документы на эту злосчастную квартиру. Ордер, справки. Когда брал, сотрудник отдела Пал Палыч поинтересовался, что случилось. Я рассказал без лишних подробностей, что соседи жалуются. И тут к моему удивлению всегда весёлый Палыч погрустнел, взгляд его потух, и он сказал, глядя куда-то сквозь меня:

— Я же Игоря-то давно знаю.

— Какого Игоря? — удивился я.

— Да Неустроева. Вот ведь какая жизнь. Говорили, с катушек слетел, а ведь он с нами работал, когда город строился.

— Кем? — спросил я.

— Он работал при нашей администрации фотографом. Видели на площади стоят старые чёрно-белые фотки со старыми видами, когда ещё и города не было? Так это его фотки. Талантливый был.

Утро следующего дня выдалось серым, будто небо налили свинцом. Мы с Симихватовым встретились у дома № 14 по Октябрьской ровно в десять. Он стоял у подъезда в старом пальто, с портфелем, из которого торчала папка — наверное, та самая, с жалобами. Я поздоровался. Он кивнул сухо, без улыбки.

— Не факт, что откроет, — сказал он, глядя на облупившуюся дверь. — Но попробовать надо.

Мы поднялись на второй этаж. Коридор пах кошками, капустой и чем-то кислым. У квартиры № 8 тишина была особенная — таинственная. Я постучал костяшками. Глухо.

— Игорь Васильевич, — позвал я негромко. — Это из администрации. Хотим поговорить.

Ни звука.

Симихватов шагнул вперёд и врезал кулаком по косяку так, что щеколда на соседней двери звякнула.

— Неустроев! Открывай! Не прячься! — голос его гремел в лестничной клетке. — Ты думаешь, если замуроваться, то всё само рассосётся? Мы тебе помочь хотим!

Тишина. А потом — шорох. Негромкий, шаркающий, будто кто-то волочил босые ноги по линолеуму, а потом замер. И вздох. Долгий, сиплый, почти беззвучный — уловить можно было только краем уха.

— Он там, — шепнул Симихватов.

Я снова постучал. Уже настойчивее.

— Игорь Васильевич, вы нас слышите? Мы не с проверкой. Поговорить надо. Соседи волнуются. Вам же тоже несладко одному.

Шорох повторился. Словно кто-то сел на корточки с той стороны двери, прижался лбом к холодной жести. Но замок не щёлкнул. Молчок.

Симихватов побагровел. Бородка его топорщилась не хуже начальничьей.

— Значит так, Неустроев! — рявкнул он, доставая телефон. — Сейчас я звоню в полицию. Потом в санэпидемстанцию. Приедет наряд, вскроют дверь — и поедете вы в психушку принудительно. А квартиру опечатают и расхламят. Понял? Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому!

За дверью — ни звука. Только тот же влажный, усталый вздох. И мне вдруг стало жутко не от угроз, а от того, как мало этому человеку до них дела. Будто он уже всё решил про себя. И полиция, и санстанция, и психушка — всё это где-то там, в другом мире. Для нас этот мир наш, а для него это их мир, их правила, их время.

Я тронул Симихватова за локоть.

— Погодите, Игорь Семёнович. Не надо с ходу ломать.

И достал из кармана ручку и блокнот. Вырвал листок, написал крупными печатными буквами:

«Игорь Васильевич! Приходите завтра в 11:00 в администрацию, кабинет 17. Никто вас не выселит и не тронет. Просто поговорим. Даю честное слово. Н. Дроздов».

Сложил записку вдвое, просунул в щель между дверью и косяком. Та упала внутрь с лёгким шорохом по линолеуму.

— Всё, — сказал я, поворачиваясь к Симихватову. — Дальше сегодня толку не будет.

Тот глянул на меня с недоумением и обидой.

— Поблажку даёшь? Он же ни во что не ставит!

— А вы бы на его месте открыли? — спросил я. — Если бы у вас кто-то в дверь ломился и грозился полицией? Я хочу понять, так или... вот и записку ему оставил, может, он сам мучается, сам решить не может.

Симихватов сплюнул в лестничный пролёт.

— Добряк ты, Коля. Только доброта эта — она против системы не работает. Ты и твой начальник — винтики-шпунтики. Ну да ладно. Что изменится, что он придёт? А за имуществом вы должны следить, а за вами прокуратура, полиция, следком. Ну ты понял...

Он сунул руки в карманы и зашагал вниз, тяжело ступая. А я задержался на секунду у двери. Приложил ухо.

Тишина. И потом — опять шорох. И шёпот. Одно слово, разобрать было невозможно. Или показалось.

Я пошёл следом.

Скверный день продолжался.

Я только успел дойти до своего кабинета, снять куртку и налить чаю из остывшего термоса, как дверь открылась без стука.

— Дроздов! — секретарша Зинаида Петровна, обычно невозмутимая, выглядела растерянной. — Глава вас срочно. Бегом. И лицо такое... вы бы причесались, что ли.

Я не причесался. Пошёл как есть.

Начальник сидел на том же месте, за лаковым столом, но теперь он не вертел бумагу, а смотрел прямо на дверь — ждал. Портреты главного и себя висели на месте, но мне показалось, что они тоже смотрят в разные стороны с укором.

— Закрой дверь, — сказал он без приветствия.

Я закрыл.

— Садись.

Сел. Стена внутри меня была готова, но чувствовал я себя так, будто кирпичи стали сырыми, треснули и посыпались.

— Значит так, Коля, — начальник заговорил тихо, но с той интонацией, когда тишина страшнее крика. — Ты у меня голова. Но сегодня я начинаю сомневаться, работает ли она. Ты Симихватову звонил? К нему ездил? Эту папку с жалобами смотрел?

Я кивнул.

— Смотрел. И к дому Неустроева ездил. Сегодня утром.

Он приподнял бровь. Удивлённо, не одобрительно.

— И что ты там забыл, позволь спросить? Я тебе сказал ответ писать, а не заниматься тут отсебятиной. Тоже мне расследователь, Шерлок Холмс без порток.

Пока он говорил, я снова старательно ремонтировал мысленную стену. Клал кирпич за кирпичом. Один на другой.

И когда глава иссяк, я вставил свои пять копеек:

— Я не расследовал, а пытался поговорить с Неустроевым, — сказал я. — Но он дверь не открыл.

— И не откроет. И не надо, — начальник откинулся на спинку стула, и воловья кожа грустно скрипнула. — А теперь слушай сюда. Только что, с полчаса назад, мне звонит сам Степан Кузьмич. Из района. Собственной персоной.

Он выдержал паузу. Я молчал.

— Ты знаешь, что такое звонок из района? Это не письмо, не резолюция, не этот ваш электронный документооборот. Это голос. Сверху. Личный. — начальник постучал пальцем по столу. — И что этот голос сказал? Он сказал: «Ты, говорит, там, в своей глухомани, разберись с этим Симихватовым. Он уже всем нам плешь проел. Жалобы строчит, в область долбит, Следственный комитет подключает. А главное — ты мне жильца этого, как его... Неустроева... высели. Чтобы в квартире была чистота и порядок. Потому что, — начальник перешёл на шёпот, — в том доме живёт моя тёща. Вера Павловна. Она каждое утро выходит в подъезд, а там... сама знаешь что. Вонь. Тараканы. И главное, этот псих, царь небесный, ещё и стонет за стеной по ночам. Бабушка спит с валидолом». Тёща просит, ну как отказать.

Я сидел, не двигаясь.

— Тёща Степана Кузьмича, — повторил я.

— А ты думал, почему вообще эти жалобы доползли до района? — начальник усмехнулся, но усмешка была невесёлая. — Обычно мы их на месте гасим. А тут — Веру Павловну жалко. Старый человек. Вот Степан Кузьмич и взъелся. Сначала на меня, потом на Симихватова, который эти жалобы собрал и отправил, а теперь — на всю администрацию. Потому что мы ничего не сделали. Бездействовали. А мы бездействовать не можем по закону. Усёк?

— И что вы предлагаете? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Выселить, — сказал начальник коротко. — И точка. Найди схему. У него соцнайм. Можно расторгнуть в судебном порядке за антисанитарное состояние и нарушение прав соседей. Подключи юриста. В общем, чтобы через месяц квартира была пустая. И чтобы никаких шорохов, вздохов и записочек в двери. Понял?

Он смотрел на меня в упор.

А я смотрел в пол и думал: чего мне спорить? С начальством спорить себе дороже.

— Понял, — сказал я. — Выселить.

— Умница, — начальник кивнул. — И нечего тут слюни распускать. У нас не благотворительное общество. Богодельню развели. Закон есть закон. А Симихватову передай: пусть уймётся, пока не поздно. А то его увольнение может оказаться не самой большой неприятностью в жизни.

Я встал.

— И вот ещё что, — добавил начальник, когда я уже взялся за ручку двери. — Завтра утром доложишь план мероприятий. Без фантазий. Всё.

Я вышел в коридор.

И только там, в полумраке, прислонился спиной к стене.

Вечером, когда я пришёл домой и жена Люда налила борщ, я, чавкая и хлюпая ложкой, стал ужинать. Она спросила:

— Чего у тебя, на работе проблемы?

— С чего ты взяла? — спросил я, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Напряжённый ты какой-то.

— Да вот задание получил. Одного психа выселить из квартиры, шефу аж из района звонили.

— Это ж кого? — спросила она.

— Да есть тут один индивид. Неустроев фамилия. Может, знаешь?

Жена-то у меня знала практически весь город, она всю жизнь работала на почте, и память у неё была профессиональная.

Люда нахмурила лоб:

— Неустроев, Неустроев. Фамилия знакомая. А где он живёт?

— На Октябрьской, дом 14.

— Так, — сказала жена. — А его случайно не Игорь Васильевич?

— Угу, — сказал я, жуя мясо.

— Так он у нас в школе фотографом работал. Вот те фотки школьные с выпускного, помнишь, ты хвалил, так это он.

Наутро я сидел в кабинете и тупо глядел на папку, которую мне вручил глава. Ту самую, с рапортом участкового, с жалобами соседей, со справкой из управляющей компании. Часы на стене отсчитывали минуты до одиннадцати, и чем ближе стрелка подползала к назначенному сроку, тем сильнее мне хотелось, чтобы Неустроев не пришёл.

Чтобы я просто написал план мероприятий, передал юристу и забыл. Чтобы всё решилось без моего участия. Кирпичная стена, которую я так старательно выстраивал, сейчас казалась картонной декорацией.

Без пяти одиннадцать в дверь постучали.

Не громко и не тихо. Осторожно, но без заискивания. Так стучат люди, которые уже не ждут от жизни ничего хорошего, но ещё помнят, что стучаться — правильно. Так уж воспитан.

— Войдите, — сказал я и сам удивился, каким чужим стал собственный голос.

Дверь открылась, и вошёл Неустроев.

Он был старый. Не пожилой, не в возрасте — именно старый, с той окончательной, необратимой старостью, которая селится в человеке не по паспорту, а по тому, как он двигается, как смотрит, как пахнет. Седая борода клочьями торчала в разные стороны, будто он никогда её не расчёсывал, а только мял пальцами в минуты задумчивости. Рубашка, когда-то, может быть, синяя в полоску, теперь залоснилась на воротнике и груди, а манжеты обтрепались до бахромы. Пахло от него сыростью, старой бумагой и ещё чем-то кисловатым — так пахнет в подвалах, где годами лежат забытые вещи.

Глаза, впрочем, были ясные. Светлые, даже голубоватые, выгоревшие. И смотрели они на меня с настороженностью загнанного зверя, который ещё не знает, с чем пришёл человек — с камнем или с хлебом.

— Здравствуйте, Игорь Васильевич, — я встал и неловко показал рукой на стул для посетителей. — Проходите, садитесь. Спасибо, что пришли.

Он ничего не ответил. Кивнул коротко и сел на край, как-то боком, вжавшись в стул всем своим щуплым телом. Плечи опущены, голова втянута, колени сведены. Он не занимал пространство — он прятался в нём, как в коконе. Скукожился, будто пытался стать как можно меньше и незаметнее.

Я сел напротив и вдруг понял, что не знаю, с чего начать.

Папка лежала на столе между нами. Пухлая, официозная, со всеми этими актами и рапортами. Я посмотрел на неё, потом на Неустроева. Он молчал и смотрел куда-то в угол, поверх моего плеча.

— Игорь Васильевич, — кашлянул я. — Вы, наверное, догадываетесь, зачем вас пригласили. На вас поступает много жалоб. От соседей. Жильцы дома номер четырнадцать пишут уже несколько лет.

Он молчал.

Я раскрыл папку, сделал вид, что просматриваю бумаги, хотя знал их наизусть.

— Граждане жалуются на антисанитарное состояние в вашей квартире. Запах, тараканы, отсутствие нормального доступа в комнаты. Управляющая компания выезжала с комиссией трижды, но попасть в квартиру не смогла. Вы не открывали. Акт составили со слов соседей.

Неустроев не шевелился. Только пальцы его, лежавшие на коленях, чуть заметно подрагивали. Я не мог понять — от нервов, от болезни или просто от старости.

Я продолжил, уже сбиваясь:

— Вот, собственно... участковый тоже составил рапорт. — Я вытащил из папки лист и пробежал глазами по строчкам. — Тут сказано: «Проход в комнаты отсутствует, проживание на кухне, отходы жизнедеятельности складируются в коридоре. Антисанитарное состояние создаёт угрозу распространения инфекции».

Я замолчал.

В кабинете повисла тишина — такая плотная, что было слышно, как за стеной Зинаида Петровна перекладывает папки. Неустроев по-прежнему смотрел мимо меня, только теперь в глазах у него что-то дрогнуло. Будто там, внутри, щёлкнул какой-то невидимый механизм.

Мне стало не по себе.

— Игорь Васильевич, — я положил бумагу на стол и попытался придать голосу человеческое, участливое выражение. — Я понимаю, что ситуация сложная. И никто не хочет вас выселять на улицу. Но соседи мучаются. Тараканы расползаются по всему дому. Может быть, стоит... ну, понимаете... просто навести порядок в квартире? В