В магазинах пусто, в холодильниках полно. Часть 42

Письмо читателю.

Прежде чем продолжить свой рассказ, я хочу ненадолго остановиться и напрямую обратиться к вам, мои дорогие читатели. Оглядываясь назад сквозь призму десятилетий на тот бурный, переломный конец 1989 года, я ловлю себя на мысли, что моя память порой подкидывает загадки. В прошлых главах я упомянула свою отчаянную поездку в Голландию за машиной. Сейчас, перебирая старые воспоминания, я понимаю, что немного сместила хронологию — эта дальняя дорога случилась чуть позже.

В те времена всё вокруг нас менялось с какой-то безумной, космической скоростью. События, лица, рыночные шторма и вечные материнские тревоги наслаивались друг на друга таким плотным потоком, что дни сливались в недели. Я прошу у вас прощения за эту невольную неточность в датах. Я не историк, я просто женщина и мать, которая пытается воскресить на бумаге свою выстраданную правду. И дальше я буду писать именно так, как помнит моё сердце. А оно помнит главное — то, как нам приходилось выживать.

Осень 1989 года в Таллине продолжала испытывать нас на прочность. Вопрос с закрытием поварских курсов Серёжки при порту стоял ребром, и заменить их пока было нечем — перестроечный хаос ломал все планы на будущее. Сын, как мог, помогал мне в моих бесконечных домашних и рыночных делах, но на сердце у меня всё равно было неспокойно.

Вскоре из Кингисеппа к нам неожиданно приехала мама Валерия. Едва переступив порог нашей однушки, она тихонько завела прежний разговор. По её поникшему взгляду я видела, как сильно эта пожилая женщина страдает от разлуки с внучкой, как тоскует их с дедом опустевший дом.

— Танечка, отпусти ты Настеньку с нами, — дрожащим голосом умоляла свекровь. — Ей там, у нас в Кингисеппе, сейчас будет куда лучше, спокойнее. Старики присмотрят, накормят. Да и Валера вот-вот должен вернуться из заграничного рейса, сразу к нам приедет дочку обнять…

Эта женщина искренне, всем сердцем жалела меня как родную дочь. И я, переступив через собственную материнскую тоску, приняла это тяжелейшее решение. Я понимала: в это смутное, дикое время моей маленькой девочке действительно будет безопаснее под надёжным крылом любящих бабушки и дедушки в тихой России. А я… я буду выбиваться из сил, работать и постоянно приезжать к ней.

Настюша уехала вместе с бабушкой. Моя душа снова трепетала, разрывалась от волнения и боли новой разлуки, но мы на семейном совете решили, что так будет лучше.

Известие о том, что Валерий скоро возвращается из рейса, висело надо мной тяжёлой, удушливой тучей. Воспоминания о его прошлых издевательствах заставляли меня цепенеть от страха. Без него, в нашей тихой женской бедности, жить было как-то спокойнее и чище. Я с ужасом ждала того дня, когда его корабль пришвартуется в порту, и молила Бога, чтобы эта встреча обошла меня стороной.

Моей единственной спасительной соломинкой в этом кошмаре оставались ежедневные созвоны у Валюши. Из коротких, сбивчивых разговоров с Аско я понимала, что у него самого сейчас невероятно жёсткий, сумасшедший график. Он ведь был не просто автогонщиком, а хозяином крупной строительной фирмы в Финляндии, и разрывался между бизнесом и бесконечными спортивными ралли.

Но сквозь треск телефонных помех он раз за разом настойчиво и нежно повторял мне одно и то же финское слово: «Joulu… Joulu…» («Рождество»). Из его объяснений я наконец поняла, что ближе к зиме, на Pikkujoulu — Малое Рождество, Аско планирует бросить все свои дела и снова приехать ко мне, в Таллин. Эта весть согревала меня в наступающих осенних сумерках. Наперекор страху перед бывшим мужем и рыночной разрухе, я жила ожиданием этой зимней праздничной встречи, чувствуя, что именно там, в декабре, решится моя судьба…

    Продолжение тут: