Сироты

Через дорогу от городского кладбища, как заведено в большинстве российских городов, находилась фирма по продаже памятников. Это был огромный стройдвор, уставленный плитами чёрного, белого и красного мрамора, скульптурами ангелов и Богородиц, мраморными скамейками — ценой от пятидесяти тысяч рублей плюс доставка к могилке.
Владелец фирмы с соответствующей фамилией Могильный был человеком земным и абсолютно лишённым воображения. Всё, что его интересовало, — это дневная выручка; до остального ему, как говорится, и дела не было.
Однажды поутру, когда Могильный лично выбирал памятник по заказу вдовы местного олигарха Семёнова, застреленного киллером в собственном джипе, он обнаружил, что исчезла плита из красного гранита ценой в восемьдесят тысяч рублей. Могильный поставил на уши весь немногочисленный персонал фирмы: склады перерыли пять раз сверху донизу, десять раз просмотрели записи с камер наблюдения, проверили все замки и с пристрастием допросили ночного сторожа, бывшего кандидата в мастера спорта по боксу Самсонова. Безрезультатно. Плита весом в двести пятьдесят килограммов словно растворилась в воздухе.
Семёнова хоронили на следующий день. На кладбище собрались представители бизнеса, горсовета и, как сейчас говорят, представители криминального мира, — при жизни Семёнов был, что называется, «наш пострел везде поспел». Пришёл туда и Могильный — с целью получения предоплаты за установку мраморного надгробия с двумя ангелами и скамейкой.
После похорон, когда аванс был получен, Могильный, решив не ждать, пока разойдётся толпа, свернул с главной аллеи и направился между могил в заброшенную часть кладбища, намереваясь выйти с другой стороны через пролом в стене.
Это был совсем другой мир — мир вечного царства теней и зарослей. Старые оградки облупились, чугунные пирамидки с ржавыми звёздами покосились, вросши в землю. Трава здесь стояла по пояс, кусты сирени разрослись в непролазную стену, а надписи на плитах стёрлись до гладкого камня. Среди этого запустения даже воздух казался тяжёлым и сырым, будто само время здесь остановилось.
Не доходя трёх могил до виднеющегося пролома, Могильный встал как вкопанный: он точно помнил, что здесь была могила какого-то Ерофеева Петра Дмитриевича — наклонившийся до самой земли ржавый крест, почти исчезнувший за стеной травы, с прикрученным фото седобородого старика с пронзительным взглядом и датами внизу: 1876–1962. Старик Ерофеев родился через пять лет после отмены крепостного права, а умер уже после полёта Гагарина. Теперь же Могильный не мог поверить своим глазам: старый крест был аккуратно отложен в сторону, а на его месте красовалась та самая гранитная красная плита за восемьдесят тысяч, с которой на него пронзительным взглядом смотрел Ерофеев с теми же датами: 1876–1962.
Могильный осторожно осмотрелся по сторонам, обошёл плиту вокруг несколько раз — установлено профессионально и явно со знанием дела. Могильный ещё раз осмотрелся, будто надеясь увидеть в кустах пару-тройку рабочих, и быстро пошёл, почти побежал к пролому в стене.
До конца дня владелец мастерской был мрачен и молчалив. Кто, а главное как смогли незаметно увезти плиту в четверть тонны весом и установить её меньше чем за сутки? Судя по проржавевшему насквозь кресту и траве по пояс, у этого Ерофеева родственников не осталось — сейчас 2026 год, человек умер шестьдесят с лишним лет назад, какие уж тут родственники?
Так и не найдя ответа, Могильный отправился спать.
Прошла неделя, а история с плитой не давала Могильному покоя. Два раза он ходил на то же самое место — плита стояла на месте, а сам Ерофеев будто посмеивался над всей рациональностью Могильного.
Через неделю, когда Могильный составлял описание очередного памятника к рекламному буклету, в офис вошёл взволнованный Трофимыч — старый мастер «золотые руки», но запойный пьяница, пребывающий ныне в короткой завязке:
— Филипп Михалыч, у нас опять пропажа!
— Чего?! — Могильный начал медленно вставать, руки шарили по столу, как у слепого.
— Я как раз закончил по плите узор ставить, понёс во двор, гляжу — а чёрной плиты с маленьким ангелом, Васькина работа, сто двадцать тыщ стоит, как не бывало! Вчера вечером всё сам проверял! Была! А теперь — только пустое место!
Могильный, даже не надев пиджак, в одной рубашке бросился на стройдвор. Трофимыч был прав — плита с ангелом исчезла так же бесследно, как и плита Ерофеева. Точнее, Могильный уже знал, куда ведут эти следы. В этот раз не было никаких допросов и пересчитывания памятников — Могильный сразу направился на кладбище, ноги будто сами несли его в заброшенную часть.
Три недели спустя Могильный сидел в своей роскошной квартире один. Жена объявила, что пока он «не поправит голову», она поживёт у мамы — ей стало страшно оставаться с Филиппом Михайловичем одной не то что по ночам, а даже среди бела дня. За эти три недели в направлении старого кладбища испарились ещё восемь памятников, все попытки установить вора ни к чему не привели, а Могильный превратился в персонажа Джека Николсона из фильма «Сияние». Сейчас он раскачивался в старом кресле-качалке с шестой бутылкой пива в руке, взъерошенный, как воробей после купания; на две недели не бритом лице тускло мерцали серые глаза, в которых тихо разгорался огонёк безумия.
Отхлебнув ещё пива, Могильный в который раз попытался собрать воедино все факты. Пропажу всех памятников обнаруживали только поутру. Все исчезнувшие памятники, начиная с плиты на могиле Ерофеева, были класса полулюкс и люкс. Все памятники были, что называется, «сырыми» — без гравировки, без фотографий, дат и эпитафий. Все памятники после исчезновения появлялись на заброшенных могилах, которые лет тридцать уже никто не навещал. Последний, исчезнувший вчера памятник — белая надгробная плита с амфорой для цветов — теперь покоилась на совсем заброшенной могиле, от которой еле виднелся один холмик, и теперь на ней красовалась высеченная и наведённая золотом надпись: «Волкова Наталья Фёдоровна. 1867–1887» — и фото девушки в старинном платье.
Но хуже всего были слухи, которые уже поползли по городу. Неизвестно кто — то ли Самсонов, то ли уборщица Зинаида Ивановна, — но кто-то проболтался, что со стройдвора мастерской Могильного за месяц пропали десять дорогих памятников. И в народе стали шептаться, что это забытые родственниками или сиротские покойнички украшают свои могилы, таская через дорогу памятники из мастерской Могильного, а от самого Могильного стали шарахаться как от ковидного.
Могильный отхлебнул ещё пива. Когда у нас была Пасха? Дней десять назад. Нет, восемь. Значит, завтра — Радоница. В мозгу Могильного шевельнулось детское воспоминание: они с бабушкой идут на кладбище, помянуть её родителей. Весна, греет солнце... Может, и вправду они? К Радонице готовятся? Могильный посмотрел на часы и решительно встал с кресла. Было 23:45, и у него осталась последняя возможность разобраться в происходящем.
Пасха в этом году была поздней, и Могильного окутал тёплый ветер весенней ночи. Подойдя к кладбищу, он нерешительно постоял несколько секунд, а затем свернул к тому самому пролому в стене, который вёл на заброшенный участок.
Стараясь не шуметь, Могильный подкрался к дыре и осторожно выглянул в пролом. Сначала его глаза ничего не видели в густой растительности, которую к тому же окутывал мрак майской ночи. Но постепенно он рассмотрел плиту красного мрамора за восемьдесят тысяч рублей. А возле плиты... Возле плиты стояла светло-белая, просвечивающаяся насквозь фигура старика с седой бородой и пронзительным взглядом. Ерофеев, — как молния сверкнула в голове Могильного. Старик, уперев руки в бока, будто любовался новым надгробием, что-то шептал про себя и даже притоптывал ногами. Неожиданно Могильный понял, что может видеть как волк — сквозь мрак и тьму. Вот чёрное надгробие с ангелом, Васькина работа, а возле него — девушка в платье старинного покроя. Вот ещё одна красная гранитная плита с вазоном, в который цветы расставляла крупная женщина, одетая почему-то в гимнастёрку времён Великой Отечественной войны. Чем дольше смотрел Могильный, тем больше он находил памятников с его стройдвора, и возле каждого стояли, любуясь, мужчины, женщины, девушки, парень, ещё один старик, трое старух...
Могильный стоял, прильнув к пролому, и не мог оторвать взгляда. Он видел их всех: десять фигур, десять памятников, десять забытых душ, которые наконец-то обрели свои надгробия. Старик Ерофеев гладил рукой красный гранит, словно гладил кошку; девушка в старинном платье кружилась вокруг чёрной плиты с ангелом, на ходу поправляя причёску. Женщина в гимнастёрке водрузила последний цветок в вазу и, отступив на шаг, козырнула собственному памятнику.
Вдруг, как по команде, все десять фигур обернулись в сторону пролома, за которым стоял Могильный, и стали медленно подходить, а точнее — плыть в его сторону. Когда до того места, где стоял Могильный, оставалось метров пять, фигуры остановились полукругом.
Первым заговорил Ерофеев:
— Здравствуй, Филипп Михалыч. Ты уж не серчай на нас за памятники эти. Мы здесь кто по пятьдесят, кто по семьдесят, а кто и по девяносто лет лежим. Никого у нас на земле не осталось — ни внуков, ни правнуков. Даже издаля приехать некому. А тут прошла весть, что погост реконструировать будут, все неухоженные да заброшенные могилы под трактор, а на новом месте — новых жильцов. Вот мы и решили своё место твоими памятниками отметить, чтоб значит, неповадно было нас в земле тревожить. Подойдут, поглядят — памятник новый, стало быть, родственники-потомки имеются, ну и не будут трогать. Ты не серчай, нас всего тут десяток таких, у кого родни не осталось: у ней, — кивнул Ерофеев на женщину в гимнастёрке, — ещё в войну весь род немец изничтожил; она, — указал он на девушку в старинном платье, — единственное дитя у родителей, от чахотки в двадцать лет померла, даже замуж выйти не успела.
— То есть, — выдавил Могильный, чувствуя, как горло пересохло, — вы мои памятники... используете как охранную грамоту?
— А ты думал, — усмехнулся Ерофеев, и его седая борода дрогнула. — Мы все тут люди бывалые. Ты, Филипп Михалыч, небось, тоже за своё цепляешься. Хранишь, бережёшь. А что у нас есть, кроме этой земли? Вот и хотим, чтобы нас не выкорчевали, как сорняк. Твой памятник — теперь наша защита.
Женщина в гимнастёрке шагнула вперёд, и Могильный увидел, что сквозь неё просвечивают кусты сирени.
— Меня, — сказала она глухо, — зовут Анна Сергеевна. Пять моих братьев на войне полегли. Родители от голода в сорок втором умерли. Я одна осталась — и меня уж лет сорок как нет. Кому я нужна? А тут — надгробие с цветами. Пусть думают, что у меня дети есть. Внуки. Пусть не трогают.
Девушка в старинном платье подплыла ближе, и Могильный увидел её бледное, почти прозрачное лицо с тёмными кругами под глазами.
— А я, — прошептала она, — я даже имени своего не слышала, когда вы меня хоронили, — столько лет прошло. Теперь, — она улыбнулась, и в глазах её блеснули слёзы, — теперь на моей плите золотом написано: «Волкова Наталья Фёдоровна». Кто-то теперь знает, как меня звали. Спасибо.
Могильный молчал. Он смотрел на десять призрачных фигур, стоящих полукругом в лунном свете, и впервые в жизни не знал, что сказать. Не было ни злости, ни страха — только какая-то щемящая пустота в груди.
— Значит, — наконец произнёс он, — вы это... вы всерьёз. Насовсем.
— Насовсем, — кивнул Ерофеев. — А ты, Филипп Михалыч, пойми: мы не воры. Мы — твои сохранники. Мы эти памятники тебе вернём, когда время придёт. Когда наш погост признают историческим, когда запретят здесь строить да подхоранивать. А пока... пока ты наш единственный родственник. — Он усмехнулся в бороду. — Не зря же у тебя фамилия Могильный. Видать, судьба у тебя такая — с мертвецами дела иметь.
Могильный хотел что-то ответить, но вместо этого вдруг шагнул вперёд, в пролом, и оказался прямо перед ними. Ерофеев отступил, пропуская его.
— Хорошо. Пусть будет по-вашему. И памятники эти можете себе оставить, зачем мне вас имени лишать. Если встретите Евдокию Трофимовну Васнецову — это бабушка моя, — передайте ей, что... что у меня всё хорошо.
В это время забили колокола в звоннице кладбищенской церкви, и фигуры стали медленно растворяться в сереющих предутренних сумерках...
Могильного нашёл утром кладбищенский сторож Силантьич. Филипп Михалыч, такой же небритый и взлохмаченный, сидел у плиты красного мрамора за восемьдесят тысяч, с портретом седобородого старика с острым взглядом, и чему-то улыбался, глядя в пустоту тихим лучистым взглядом...
Эпилог
Всё произошедшее не прошло для Могильного даром. Три месяца лечения в психоневрологическом диспансере, а потом ещё полгода реабилитации. Но жена Анастасия Константиновна его не бросила, а бизнес неожиданно пошёл в гору. Помогли всё те же слухи — якобы у Могильного памятники даже покойники себе заказывают. Филипп Михайлович собственноручно переписал имена всех десяти сирот и каждый праздник заказывал по ним панихиду и сорокоуст.
А через пятьдесят три года Филиппа Михайловича — уже сгорбленного старика — встретили Ерофеев, Анна Сергеевна всё в той же гимнастёрке и Наталья Фёдоровна в платье старинного покроя. И когда пришло его время, они уже ждали его по ту сторону — такие же светлые, какие были в ту майскую ночь у пролома. Говорят, они не отходили от него ни на шаг, пока он привыкал к новому миру. А после упросили Того, Кто решает, чтобы Филипп Михалыч остался с ними.
В городе поговаривают, что кто душою чист на Радоницу может увидеть, как из пролома в стене старой части кладбища выходят десять светлых фигур, а с ними — невысокий сгорбленный старик, держащий в руках заженную свечу. То – сироты, говорят в народе. Сироты, нашедшие дом.