Сценарий второго тома Мёртвых душ

Сценарий второго тома «Мёртвых душ». Путь через «Чистилище»
Акт 1. Бегство и новая почва
Сцена 1. Дорога. Рассвет.
Туман стелется над просёлочной дорогой, словно прячет беглеца. Бричка Чичикова катится вперёд, колёса поскрипывают, лошади идут мерной рысью. В воздухе — запах росы и сырой земли. Чичиков сидит, выпрямившись, будто боится, что любая расслабленность выдаст его страх. Рядом на козлах — Селифан, сонный, но старающийся держаться бодро. В глубине брички, сгорбившись, дремлет Петрушка. Первые лучи солнца скользят по полям, но в бричке — сумрак и напряжение.

Селифан (поправляя вожжи, искоса поглядывает на барина). Барин, дозвольте спросить… Далеко ли едем-то? Уж больно спешно мы из города-то сорвались… Словно пожар за нами.

Чичиков (не сразу отвечает, будто прислушивается к себе; голос звучит суше, чем обычно). Не знаю, Селифан. Пока — прочь. А там… видно будет.

Селифан (вздыхает). Так-то оно так, барин… Только лошади-то устали. Да и перекусить бы… Тут неподалёку, помнится, постоялый двор был.

Чичиков (резко). Нет, нет! Ни двора, ни остановок. Ещё верст двадцать, не меньше. Пусть лошади устанут — лучше, чем… (замолкает, не договаривая).

Селифан (тихо, себе под нос). Чем что, барин?

Чичиков (после паузы, уже спокойнее). Чем наткнуться на кого не надо. В городе… слишком много глаз стало. И слишком много языков.

Селифан (кивает, больше не спорит, но бормочет). Эх, язык-то — он ведь и без костей, а бьёт больнее кнута…

Чичиков отворачивается к окну, смотрит на мелькающие деревья, будто ищет в них ответ. Молчание затягивается. Вдруг он вздрагивает, будто от внезапной мысли.

Чичиков (про себя, едва слышно). И чего я бежал? Не от них, а от себя… А себя-то в бричке и везёшь.

Петрушка просыпается, потягивается, зевает. Замечает напряжённую позу барина, сразу становится серьёзным.

Петрушка. Что-нибудь нужно, Павел Иванович? Может, плащ подать? Или шкатулку вашу… я тут её пристроил, чтоб не трясло.

Чичиков (машинально). Спасибо, Петрушка. Ничего не нужно. (Пауза.) Скажи… ты когда-нибудь думал, каково это — когда все вокруг вдруг смотрят на тебя… и видят не то, что ты хотел показать?

Петрушка (удивлённо моргает, не привык к таким разговорам от барина). Я, Павел Иванович… я больше о деле думаю. О том, как услужить да чтобы всё ладно было. А что люди подумают… мне не с руки об этом голову ломать.

Чичиков (усмехается без веселья). Вот и правильно. Меньше думаешь — спокойнее спишь. (Снова смотрит в окно.) А я вот… слишком много думаю. И всё не о том.

Бричка едет дальше. Солнце поднимается выше, туман рассеивается. Дорога становится светлее, но в душе Чичикова — сумерки.

Сцена 2. Имение Тентетникова.
Имение Андрея Ивановича Тентетникова выглядит запущенным, но не безнадёжным. Сад одичал, дорожки заросли, но дом — крепкий, с колоннами, будто помнит лучшие времена. У крыльца — молодой человек в домашнем сюртуке, он задумчиво смотрит на клумбу, где вместо цветов пробиваются сорняки. Это Тентетников. Он вздыхает, проводит рукой по лицу, будто стряхивая лень, и собирается уйти в дом, но замечает подъезжающую бричку.

Тентетников (вполголоса). Опять кто-то… А я-то надеялся, что сегодня никто не приедет.

Бричка останавливается. Чичиков выходит, отряхивает фрак, привычным движением поправляет жилет. Но в глазах — усталость, а не уверенность. Он оглядывается, будто оценивает не только имение, но и себя: годится ли он здесь за своего?

Чичиков. Здравствуйте, милостивый государь! Простите, что без предупреждения… Дорога, знаете ли, привела. Да и лошади требуют отдыха.

Тентетников (не спеша подходит, вглядывается в гостя). Здравствуйте. Да, дорога у нас тут… она многих приводит. Кто по делу, кто от скуки, кто… (пауза) от себя. Вы, простите, по какому делу?

Чичиков на мгновение теряется. Обычно он сразу знает, какую маску надеть, какую историю рассказать. Но здесь, перед этим усталым, неглупым взглядом, привычные слова не идут на язык.

Чичиков (с усилием возвращая привычную любезность). Видите ли, я путешествую… по делам, конечно. Но и для души. Люблю наблюдать жизнь, характеры… Россия велика, и в каждом уголке — своя прелесть.

Тентетников (усмехается, но без злобы). «Для души»… Редкое нынче занятие. Чаще ездят для кармана. Ну да проходите. Чай, устали с дороги.

Они поднимаются на крыльцо. В доме — полумрак, пахнет старыми книгами и пылью. Слуга проводит их в гостиную, где на столе — раскрытая книга и недописанный лист бумаги. Тентетников замечает взгляд Чичикова.

Тентетников. Да, я… пытался что-то написать. Или, вернее, пытался начать. Но слова не идут. Как будто лень прилипает к перу.

Чичиков (вежливо). О, литература — дело тонкое. Тут вдохновение нужно. А оно, знаете, капризно.

Тентетников (садится в кресло, жестом приглашает Чичикова сесть напротив). Вдохновение… А может, просто воли не хватает. Я ведь и служить хотел, и хозяйство наладить… Да всё откладываю. «Завтра», «послезавтра»… А сегодня — опять ничего.

В дверях появляется молодая женщина — Улинька, невеста Тентетникова. Она останавливается на пороге, будто не хочет мешать разговору, но глаза её внимательны и добры.

Улинька. Андрей Иванович, я велела подать чай. И пирог… тот, что вы любите.

Тентетников (мягче, чем говорил с Чичиковым). Спасибо, милая. Проходи, садись. У нас гость. Павел Иванович Чичиков, позвольте представить — моя невеста, Ульяна Александровна.

Чичиков (встаёт, слегка кланяется, и в этом поклоне — не просто вежливость, а что-то большее: уважение, смешанное с неловкостью). Очень приятно, сударыня. Простите, что нарушаю ваше уединение.

Улинька (улыбается, но улыбка не пустая, не светская — в ней тепло и искренность). Не нарушаете. Нам… полезно иногда слышать чужой голос. Своих мыслей слишком много, они теснятся и мешают.

Входит слуга с подносом. Все садятся за стол. Чай разливают. Тишина становится не тягостной, а задумчивой.

Тентетников (после нескольких глотков). Вы говорили, что путешествуете… по делам и для души. А что для вас важнее, если честно?

Чичиков (замирает с чашкой в руке. Вопрос бьёт в самое уязвимое место). Я… всегда считал, что дела… они надёжнее. Душа… она ведь переменчива. Сегодня радуется, завтра плачет. А дело — оно твёрдое.

Тентетников. Твёрдое… Да. Только если строить на песке, и твёрдость не поможет. Я вот всё думаю: а что я оставлю после себя? Дом этот… сад… да хоть одну хорошую мысль? А у меня — ни дела, ни мысли. Одна лень.

Улинька (тихо). Вы несправедливы к себе, Андрей Иванович. Вы добрый. А доброта — это тоже дело.

Чичиков (слушает, и впервые ему становится не по себе не от страха разоблачения, а от чего-то другого — от стыда). Доброта… Да, это редкость. В свете… в делах… она кажется… (подбирает слово) излишней. Как цветок на пашне: красив, да пользы мало.

Улинька (внимательно смотрит на Чичикова, будто видит не фрак и не вежливые манеры, а что-то глубже). А если польза не только в том, чтобы что-то получить? Если она — в том, чтобы не дать засохнуть другому?

Чичиков опускает глаза. Слова Улиньки задевают в нём что-то давно забытое — может быть, воспоминание о чём-то хорошем, что он когда-то знал, но отложил в сторону, как ненужное.

Чичиков (тихо). Простите… я, кажется, устал с дороги больше, чем думал.

Тентетников (кивает, понимая, что гость не лжёт). Отдохните. У нас тихо. И… если хотите, можем больше ни о чём. Иногда тишина лечит лучше слов.

Улинька встаёт, тихо выходит, оставляя мужчин одних. Чичиков смотрит ей вслед, и в его взгляде — не расчёт, а удивление: как это возможно — жить так открыто, не прячась за делами и масками?

Чичиков (почти шёпотом). Странно… Я всю жизнь старался, чтобы меня видели таким, каким выгодно. А тут… никто не требует маски. И от этого… страшнее.

Тентетников (негромко). Страшнее — потому что приходится смотреть на себя настоящего. А это… самое трудное дело.

За окном — тихий вечер. Солнце садится, окрашивая стены дома в тёплый цвет. В этой тишине и простоте Чичиков впервые чувствует не азарт новой авантюры, а тяжесть того пути, которым он шёл. И — едва уловимую надежду, что, может быть, есть и другой путь.