Золотое дерево

Как только я узнал, что Моника с родителями приезжает к нам в гости, я потерял покой. В предвкушении встречи с ней я не находил себе места от возбуждения и не мог сосредоточиться ни на чём конкретном. Ничто не могло отвлечь меня от мыслей о ней: ни игрушки, ни гаджеты. Ночами я долго не мог уснуть, и всё потому, что постоянно думал о ней: представлял её лицо, мысленно гладил её волосы, с волнительным биением сердца рисовал в уме сцену нашей встречи и долгие вечерние разговоры в интимной атмосфере моей комнаты. Каждый день я репетировал перед трюмо: вслух произносил наспех придуманную вступительную речь, каждый раз новую, которую собирался произнести, встречая её на пороге. Мне хотелось произвести на Монику впечатление умного и образованного, и вместе с тем немного раскованного и в меру развязного мачо или ковбоя, примеряя на себя различные образы главных героев вестернов и боевиков.
Я тщательно готовился к приезду дорогой гостьи и ничего не упускал из виду. Всё, что могло навредить моей репутации или подпортить тот образ, который я надевал на себя, уничтожалось без жалости и навсегда. За две недели ожидания я избавился от всех компрометирующих меня деталей, — в особенности тех, которые могли выдать мой возраст: перенёс на чердак все детские игрушки, которые мне дарили в детстве; коряво нарисованные неумелой рукой ранние рисунки были сожжены; такая же участь ожидала и комиксы для категории 3+, и книжки-малышки — не хватало ещё, чтобы она подумала, что я до сих пор их читаю! Чтобы не показаться в её глазах неряхой, мне каждый день приходилось наводить порядок в своей комнате. Я ставил себя на её место и представлял, на что она посмотрит в первую очередь, когда зайдёт ко мне в комнату, к чему захочет прикоснуться. И тогда все предметы, на которые падал мой (её) взгляд, автоматически становились для меня святыми: стол, компьютер, книги на полке, игрушки в коробке, кровать и даже дверные ручки. К примеру, если я представлял Монику, сидящую за моим письменным столом и рассматривающую, допустим, мой фотоальбом, — тогда этот стул и стол неоднократно подвергались тщательной протирке от пыли и пятен, как и бархат обложки альбома. А когда воображал её, сидящую рядом со мной на диванчике, при этом даже мысленно ощущая ногой тепло, исходящее от её бедра под тонкой шёлковой тканью платьица, — то принимался чистить материал обшивки дивана чуть ли не до дыр.
Сказать, что я сильно скучал по ней, — значит не сказать ничего. Я бредил ею весь год, который мы не виделись с прошлого лета. Те чувства, которые наполняли меня при одном только упоминании её имени, те новые переживания перед нашей встречей я тогда не оценивал никак, не понимая причину происходящих со мной изменений. Меня просто тянуло к этой девчонке, причём до такой степени сильно, что казалось, я жить без неё дальше не смогу. Вероятно, оттого я совершенно уверенно, с детской наивностью, разумеется, рисовал картину будущего, в котором мы с Моникой сыграем свадьбу, у нас будет счастливая семья, и мы проживём долгую и благодатную жизнь, как наши родители.
Я сам себе стеснялся признаться в своих новых чувствах и до конца не понимал, в силу своей неопытности, что же со мной происходит, когда ночью в постели, накрывшись с головой одеялом, подсвечивал фонариком фотографию и шёпотом произносил её имя, целуя глянцевую поверхность снимка с её изображением. Но я и не искал каких-то объяснений, мне было просто хорошо от этих необычных, новых ощущений, которые никогда раньше не проявлялись по отношению к людям противоположного пола. Естественно, я не ведал, что это были первые искорки первой любви, зарождавшиеся в моей юной жизни.
Было мне на тот день десять лет, а Монике — девять.

О её приезде мама сообщила мне за две недели, и я думал, что эти тринадцать дней не пройдут никогда — так медленно тянулось время. На настенном календаре я обвёл маркером дату их приезда — 19 июня, и крестиком зачёркивал каждый прошедший день, начиная с 6 числа.
Июнь, помню, в том году выдался дождливым, но тем не менее мы с Моникой интересно и весело проводили время. Также хорошо и продуктивно проводили время наши родители, которые, правда, в отличие от нас, сочетали и труд, и отдых. Отец Моники, дядя Пит, помогал отцу на ферме, и они часто уезжали по хозяйственным делам в Колумбус. Мама Моники — тётя Роберта — вместе с моей мамой занимались то приготовлением пищи, то стиркой, то (а это происходило чаще всего) обсуждением героев телесериалов. Под их критику нередко попадали и мы с Моникой, когда речь заходила о детях и семье. Вечерами, утомлённые после дневной жары, взрослые, как правило, устраивали пикники с барбекю: усаживались на веранде и допоздна вели весёлые беседы, наслаждаясь тихими, прохладными небрасскими закатами под пение небрасских цикад и сверчков и под небрасское, само собой разумеется, светлое пиво.
То лето стало для меня знаменательным ещё и потому, что в конце июня произошло событие, которое, как окажется позже, повлияет на мою дальнейшую жизнь (хотя ни на тот момент, ни через год или два, ни даже через десять лет я не буду осознавать его значимости). Тот ненастный день стоит перед моими глазами во всех мельчайших подробностях до сих пор, и я могу поминутно расписать, что мы делали с Моникой утром, в полдень или вечером; какие блюда приготовили наши мамы на обед и какую марку виски распивали на закате наши отцы.
В тот день я впервые услышал о золотом дереве. Услышал о нём от Моники.

Наша ферма, затерянная среди полей вдали от шума и суеты цивилизации, находится в живописном местечке округа Платт, штат Небраска (приблизительно посередине между тауншипами Хамфри и Крестоном). Если с 91-й штатной дороги свернуть на грунтовую 220-ю авеню и проехать пару миль на север, а потом ещё раз повернуть налево, на просёлочную дорожку, вы окажетесь на территории нашей частной собственности. Эта дорожка через несколько сот ярдов приведёт вас к уцелевшим со времён «сухого закона» двум деревянным секциям ограды, некогда служившей загоном для лошадей и коров, — а теперь символическим воротам главного входа нашего фамильного ранчо. Ворота до сих пор функционируют, и если приподнять деревянную рейку, как шлагбаум, соединяющую две половинки секции, то можно их открыть, чтобы проехать. Можно, но, судя по утрамбованной колее — следам от колёс на земле, огибающих ворота и слева и справа, где пространство не ограниченно препятствиями, — не трудно догадаться, что уже давно никто никогда не останавливался перед воротами и не утруждал себя выходом из машины, чтобы открыть их.
Ферма досталась нам по наследству от нашего предка, уроженца города Либоховице, который эмигрировал из Чехии в 1862 году. Не известно, что побудило его оставить родину, какие мотивы сподвигли его отправиться из Нью-Йорка, куда он прибыл первоначально, на Средний Запад, возможно, деревенское происхождение и любовь к земле заставили его покинуть шумный, быстроразвивающийся индустриальный город и податься осваивать необжитые дикие Великие равнины, над которыми до этого миллионы лет кружили одинокие ветра и торнадо. Он подался туда, где тысячелетия жили индейские племена да паслись ныне занесённые в Красную книгу американские бизоны (почти полностью истреблённые колонистами и оружием, которое они же и «дарили» коренным американцам). Но несмотря ни на что наш предок без страха отправился в неизвестный доселе край. Хотя, право, и не нужда вовсе потянула его туда, а пресловутый бум «золотой лихорадки» сманил приехать прародителя в штаты, и потому он поспешил на запад за удачей; а может просто банальная романтика; или слово «свобода», которое в Европе отождествлялось с Новым Светом: этим сказочным и малоизведанным материком со странным, но благозвучным названием — Америка. Как бы там ни было, положительный результат его смелого по тем временам поступка очевиден.
Иржи Дворжак приехал сюда в нужное время, и в нужный час оказался на территории будущего 37-го штата Небраска. В то время, когда он достиг Омахи и начал там обустраиваться, благодаря инициативе великого Линкольна был принят всеизвестный Гомстед-акт. Иржи воспользовался таким щедрым подарком и судьбы, и государства, и за 10 долларов символического взноса приобрёл 160 акров земли в том самом месте, которое я сейчас описываю. Так основалась ферма, ставшая моим родным домом: тут я родился, вырос и живу до сих пор.
Когда Дворжак приобрёл их, эти степные земли были не паханными и дикими. Граница северного участка проходила по извилистому руслу Трейси Крик (река на участке являлась большим преимуществом и огромным плюсом для таких маловодных территорий). В излучине, на правом её берегу, он сначала построил лачугу для ночлега, а потом небольшой амбар рядом. На востоке граница примыкала к 220-й дороге, на юге и западе соседствовала с другими землями фермеров. Так родилось дорогое и любимое сердцу поместье, вкраплённое на карту маленькой точкой среди множества бескрайних полей кукурузы, подсолнечника и пшеницы, в самой что ни на есть глуши, в сельскохозяйственном сердце Небраски и в центре, можно сказать, страны.
Вначале предок разводил птицу и несколько голов скота. Спустя год или два на месте лачуги вырос одноэтажный домик, а рядом появились хозяйственные постройки и новый высокий амбар для сена. Поголовье крупного рогатого скота с каждым годом увеличивалось, дикая земля обрабатывалась: тщательно перепахивалась, культивировалась. Ко дню образования штата Небраска, в 1867 году, Иржи полностью окультурил и облагородил купленный им участок, и на следующий год вступил в полные права собственности, как того требовал закон (по прошествии пяти лет).
Известно также и про его жену, тоже чешку, с которой он познакомился в 1868 году в Колумбусе, на фермерской ярмарке, куда раз в месяц привозил свою продукцию на продажу. Туда же, из соседнего округа Батлер приезжала и Элишка (фамилию, к сожалению, история не сохранила), его будущая жена, со своими родителями, которые тоже были фермерами и вели аналогичное хозяйство в местечке Беллвуд. Спустя пять месяцев они поженились, и Иржи перевёз Элишку к себе. У них родились несколько сыновей. Один из них, Янек, женился на ирландке и взял фамилию жены. Так мы из чехов превратились в американцев ирландского происхождения, и теперь носим фамилию Маккейн.
Как известно, в 1872 году был основан праздник «День посадки деревьев». До этого года ферма с четырёх сторон обдувалась ветрами, лишь несколько молодых невысоких плодовых деревьев, посаженных Иржи и Элишкой в первые годы совместной жизни, росли на месте будущего сада. Вокруг — ни одного деревца, только кустарники и редкие островки молодой поросли вдоль берегов Трейси Крик и вокруг стариц. То, что сейчас наша ферма окружена деревьями и утопает в зелени, надо сказать большое спасибо Иржи Дворжаку. В апреле 1872 года он посадил на участке первое дерево — белый дуб. Затем — десятки других неплодовых деревьев по всему периметру, тем самым обозначив границы участка живой, так сказать, изгородью. Большинство тех первых деревьев живут до сих пор, во главе с тем самым могучим дубом. Более того, благодаря его заботливости и трудолюбию, дорога, ведущая от дома к 220 авеню, а это около трёхсот ярдов, теперь с двух сторон засажена широкими лесополосами из белой акации, осины и пирамидальных тополей, которые защищают посевы от ветров, в тоже время исполняя роль ветрозащитных ограждений. С годами значительно расширился и сад: Дворжаки периодически пополняли его новыми саженцами. Ежегодная посадка деревьев вошла в семейную традицию, которую мы до сих пор соблюдаем: каждую весну на голых участках сажаем по нескольку лиственных деревьев и обязательно обновляем свежими саженцами наш фруктовый сад.
Как напоминание нам, потомкам, сохранился колышек с алюминиевой табличкой, воткнутый в землю рядом с огромным полуторасотлетним дубом. На табличке Иржи Дворжак краской собственноручно написал: «Первое дерево на ферме Дворжак — Дуб белый, посажен 10.04.1872». Отец не раз доверял мне кисть, банку краски и кусок наждачной бумаги, чтобы я отреставрировал табличку и подкрасил выцветшие на солнце буквы. Выполнить такое поручение я считал за честь, отдавая знак уважения не только своим предкам, но и Природе. А когда мне было шесть лет, я посадил своё первое дерево — тополь «Саржента»; и, как предок, обозначил его табличкой с указанием даты.
В общем, жизнь на ферме шла своим чередом: рождались дети, внуки, правнуки; владения расширялись: присоединялись земли, которые последующие поколения выкупали у соседей. К середине 20-го века территория фермы увеличилась втрое, и общая площадь составляла уже 445 акров. Тут уже были не только пахотные земли, но и просторные пастбища. В начале двадцатого века мой прапрадед держал не только бычков, но даже отару и небольшой табун; построил рыбную ферму: вырыл котлован на месте старицы, соединил его каналом с речкой и таким образом создал искусственный пруд, в котором выращивал Канальных Сомов, Синежабренных Солнечников и некоторые виды Бассов.
С годами семья увеличивалась, подрастали многочисленные помощники и помощницы, которые все вместе уже не умещались на одном этаже в двух спальнях. Примерно в 1906 году мой прапрадед, Ричард Маккейн, затеял стройку, и спустя два года появился вполне современный по тем меркам деревянный двухэтажный дом с высоким чердачным пространством, которое при желании можно было переделать под просторную спальню на третьем этаже. В таком виде он просуществовал полвека, пока мой отец, ещё до моего рождения, не построил современное кирпичное здание.
Я с трепетом и упоением отношусь ко всему, что связано с нашей фермой, с моим прошлым. Я люблю свою малую родину, люблю землю своих предков — Небраску; люблю дом своего детства. Потому так подробно и описываю детали, что мне хочется передать свои чувства и своё отношение к этим местам, которые кому-то могут показаться пустынными, однообразными и скучными. Понимаю, не каждому по нраву наши равнины с прямыми, словно прочерченными по линейке, дорогами, которые тянутся к горизонту бесконечной лентой, насколько хватит глаз. А ведь в штате есть места, где не то что лесов, нет даже небольших скоплений деревьев, уж о рощах и не говорю; где со всех сторон, куда ни глянь, одни поля, конца края которым не видно. Только вдоль некоторых дорог и по периметру обрабатываемых полей есть лесонасаждения, да вокруг самих ферм растут посаженные пионерами-первопроходцами деревья, образующие драгоценные тенистые островки — зелёные оазисы.
Кому-то — в особенности городским — будет непривычно съезжать с асфальтированной автострады на пыльную грунтовую дорогу, попадая точно в средневековую эпоху. А если пройдёт дождь, то дорога превращается в кашу, по которой проще всего ездить на тракторе. А ведь раньше так и делали, если срочно нужно было съездить в город. Заводили трактор, чтобы проехать по раскисшей после ливней дороге. Помню, как меня маленького отец ночью отвозил на стареньком колёсном тракторе марки «Джон Дир» в Крестон к врачу, когда я подхватил ангину. Было темно, мрачно; работала одна правая фара, отчего просматривалась только половина дороги и край обочины; моросил октябрьский противный дождь. Трактор скользил по слякоти, его заносило из стороны в сторону, но отец умело справлялся с управлением, и мы вскоре добрались до фельдшера. Сейчас, когда производят полноприводные джипы и пикапы, которые имеются в каждой сельской небрасской семье, стало намного легче и удобнее передвигаться по размытым полевым дорогам, а огромные широкие лужи, образованные после дождей или весной после снежной зимы, нас уже не пугают.
В отличие от наших дедов, которые разводили скот и выращивали кукурузу, мой отец не занимался ни скотоводством, ни зерновыми культурами. Пастбища отдавал в аренду, часть пахотных земель тоже. Имея свою сельхозтехнику, чаще сам нанимался к другим фермерам. Сам же предпочитал заниматься птицей: выращивал кур, гусей и индеек, разводил поросят, кроликов (кролики, кстати, на ферме были и есть всегда и всюду: и в клетках, и вольно живущие и в саду и лесополосах). Ну и главной гордостью отца и любимым его увлечением был, конечно же, сад.
Сад находится за домом, в северной части, и простирается на сотню ярдов до излучины речки. Какие только фрукты в нём не росли: и яблони, и груши, вишни и абрикосы. Когда ягоды созревали, я, будучи мальчишкой, не слезал с деревьев часами. То на грушу залезу поесть, то на ветке яблони посижу. Любимей места, кроме разве что берега речки, у меня не было. Бо;льшую часть лета я проводил в саду, предпочитая этот сказочный вкусный «лес» детской площадке во дворе перед домом.
Любовь родителей к растениям и к деревьям постепенно привилась и мне. С раннего детства я помогал отцу в саду. Мне и четырёх лет не было, когда я с маниакальным рвением мчался в сад на помощь отцу и неуклюже засыпал землёй саженцы пластмассовым совком из игрушечного детского строительного набора, а потом поливал из ведёрка. Свежепосаженные деревца с тонкими стволами-прутиками не превышали моего роста, и мне с трудом верилось, когда отец объяснял законы природы, что через много лет эти прутики вырастут и превратятся в высокие деревья, по веткам которых можно будет уверенно лазить и собирать плоды. Но я был терпеливым и наблюдательным ребёнком. В самом деле, я замечал, как с каждым годом прутики вытягивались, утолщались в стволе; весной появлялись почки, которые через время распускались, и начиналось цветение. Сад покрывался бело-розовым пухом и в этот период благоухал на всю округу, а потом на всё лето одевался в густую и пышную зелень. Из новых побегов вырастали молодые веточки. Приходила осень, и всё повторялось сначала. Я взрослел вместе с нашими деревьями, хотя обогнать их в росте, понятное дело, не поспевал.
Этими описаниями хочу сказать, что садоводство — это та область, в чём я неплохо разбираюсь и сейчас.

Приезд Моники я проспал. Отец рано утром встретил их в Колумбусе, куда они прилетели из Берлингтона, штат Вермонт. Когда мама разбудила меня, и я спустился вниз, все они уже завтракали в столовой. От волнения я проглотил язык и молча вручил Монике подарок — куклу, совершенно позабыв про вступительную речь, которую репетировал несколько дней. Вначале мы стеснялись друг друга, но потом разговорились, и скованность как рукой сняло.
Наша ферма, затерянная среди полей кукурузы, пшеницы и подсолнечника, вдали от шума и суеты цивилизации, находится в живописном местечке округа Платт, штат Небраска (приблизительно посередине между тауншипами Хамфри и Крестоном). Если с 91-й штатной дороги свернуть на грунтовую 220-ю авеню и проехать пару миль на север, вы окажетесь на территории нашей частной собственности.
Монике нравилось у нас. Её белая зависть к моей свободной жизни на ферме забавляла меня, отчего я ещё больше бахвалился перед ней преимуществом сельской жизни над городской. Из её слов я узнал, что живут они в старом районе Берлингтона, в двухкомнатной, тесной квартире («конуре», как она выразилась), которую арендуют на четвёртом этаже старинного дома, стены которого испещрены глубокими трещинами и покрыты плесенью. Я живо представил себе мрачное жилище, пропитанное влагой, с ободранными обоями и запачканными стенами на кухне, по которым ползают тараканы. Её город казался мне унылым, а воздух в нём грязным и вонючим от выхлопных газов и заводских выбросов. Моё воображение рисовало картины грязных, бедных кварталов больших городов с кучами мусора на тротуарах, где из одного конца улицы в другой летают обрывки газет и бумаг, раздуваемые ветром.
На третий день после её приезда земля достаточно просохла, хотя солнце пряталось за облаками, и я повёл Монику в сад — нашу семейную гордость. Показал ей саженцы, которые собственноручно посадил; долго и в деталях рассказывал, как папа учит меня ухаживать за деревьями. Она с интересом слушала меня и с восхищением рассматривала сад: подходила к деревьям, нежно поглаживала листья и всё время тянула носиком, наслаждаясь благоуханием сада. «Как мне хочется жить в таком саду», — повторяла она с грустью. «Вот вырастешь и переедешь к нам. Я построю тебе домик в саду, и будешь в нём жить», — успокаивал я её. «А мама?» — «И маму с собой возьмёшь». — «Да, ей бы понравилось жить в саду… Спасибо тебе». Потом мы прогулялись к речке, и до заката сидели на берегу, мечтая о будущем, пока наши мамы не позвали нас к ужину.
На обратном пути она поделилась своей семейной тайной: её мама, оказывается, серьёзно больна. После её откровений мне стало грустно, я даже не знал, как и чем в таких случаях можно успокоить человека. Когда мы проходили по междурядью сада, мне спонтанно пришла идея, которую я озвучил, надеясь, что Монику она воодушевит: «Папа рассказывал, что деревья и цветы живые. Они всё видят и всё чувствуют, и помогают людям вылечиться от всяких болезней». Моника в свои девять лет, по-видимому, впервые слышала об этом, и, обрадованная таким открытием, предложила: «А давай где-нибудь посадим дерево, чтобы оно выросло большое-пребольшое и вылечило маму? А то у нас в Берлингтоне нет возле дома сада, один асфальт». — «Давай», — поддержал я, и мы договорились, что на следующий день выберем потаённое место, в котором посадим своё дерево.
Так как фруктовых деревьев в саду было предостаточно, мне пришла мысль посадить дерево, которое не будет похоже ни на одно в саду. А чтобы оно выделялось от остальных, когда вырастит, мы выбрали для посадки отдельное место — в конце сада у тропинки возле лесополосы, где никто не наступит на саженец. Я предложил посадить орех. Его в нашем саду не было. Но в амбаре всегда имелся ящик грецких и два мешка чёрных орехов. Отец их постоянно покупал и всегда повторял, когда раскалывал скорлупу осколком кирпича, положив орех на дощечку, как они полезны и что их нужно съедать по пять штук в день. Орехи предназначались и для мамы: она добавляла их в пироги и торты, а из чёрного ореха делала лечебные настойки.
Когда я попросил у отца разрешения взять один плод американского чёрного ореха для посадки, он улыбнулся и одобрительно кивнул. Только посоветовал бросить в лунку сразу три ореха — на всякий случай: хотя бы один из трёх наверняка прорастёт. Я, конечно, знал, что хорошо бы их сначала прорастить в коробке с землёй, но отец, видимо, не надеялся, что у нас что-то получится, а потому отмахнулся: «После дождей земля сырая. Закапывайте смело — прорастёт».
Я копал лунку, Моника стояла рядом с лейкой в одной руке и тремя орехами в другой. На плече у неё висела детская дамская сумочка, в которой лежали всякие девчачьи безделушки. Она таскала её с собой всюду, подражая взрослой девушке. «Поливай», — скомандовал я, когда ямка была готова. Но она поставила лейку на землю и начала копаться в своей сумочке, что-то искать. «Подожди, сейчас, — попросила она и достала дюймовый обрывок золотой цепочки, три–четыре звена. — Мама порвала её, а мне отдала это». — «И?»
И рассказала про бедность, в которой их семья жила, а потом про мечту. А я в это время взял лейку и начал проливать лунку.
«Вот сбылась бы моя мечта, я была бы самой счастливой на свете». «А какая у тебя мечта?» — поинтересовался я. «А у тебя есть мечта?» — вопросом на вопрос ответила она. Я подумал и ответил: «Да, есть — стать путешественником». «А я хочу, как в сказке, — продолжала Моника, явно недовольная моей мечтой, — чтобы по-волшебному, так интереснее…». Меня не прельщало иметь какую-то волшебную мечту, так как лексическое значение слова «сказка» у меня моментально синонимизировалось со словами «ложь» или «вымысел». Она продолжала: «Я мечтаю, чтобы мы были богатые и имели такой же дом, как у вас. И такой же большой сад. Чтобы у нас было много–много денег, а мама с папой были радостны и носили красивую одежду. И чтобы мама смогла вылечить зубки…» — «Она боится зубного?» — «Нет, не боится. Просто пока денег нет. У неё много больных зубиков». Я как-то даже забыл про посадку, стоял и молчал, не зная, что ей ответить, чем помочь: зубы тёти Роберты меня озадачили. «Стать богатым всем хочется, — ответил я. — Мечтать не вредно, говорит мой папа, главное, надо учиться, чтобы стать богатым». Моника посмотрела на меня обиженными глазами, будто своими словами я пытаюсь разрушить её миропонимание и отобрать у неё мечту — сказку. «Нет, можно и без ученья, — с обидой в голосе парировала она. — Можно, пойми! Если сильно-пресильно о чём-то мечтать, чего-то очень-преочень хотеть, это обязательно сбудется». Я был старше её на год, к тому же я — мальчишка, и всякие глупости об исполнении желаний меня уже не интересовали, хотя о чём-то подобном мы с друзьями не раз мечтали. «И о чём же ты мечтаешь?» — Мне не терпелось уже посадить орех. «Я же сказала — хочу стать богатой… Мечтаю о золотом дереве…» — «О каком, о каком?» — не понял я. «О золотом. Чтобы оно росло в точно таком же саду. И приносило золотые плоды». Она говорила это с таким вдохновением, с такой убедительностью и блеском в глазах, с такой надеждой, что и мне передались её волнение и вера. Тут же захотелось как можно скорее воплотить её мечту в реальность. Противоречить не было желания: пусть, думал, верит в сказки — она же девчонка, — подыграл ей: ещё раз напомнил, что, когда вырастит орех, она может приезжать к нам, ухаживать за ним и собирать золотые плоды. И пусть это выглядело смешно и забавно, но тогда Моника на какое-то время и меня вовлекла в свою сказку-мечту. «Давай загадаем желание, чтобы золотое дерево выросло. — Она бросила в лунку обрывок цепочки. — Только ты очень-преочень хоти его. Тогда оно точно вырастит». Я треугольником выложил на дне ямки три ореха и засыпал их землёй. Потом утрамбовал ногой и ещё раз хорошенько пролил почву водой. «Теперь будем ждать. Ты напишешь мне, когда появится росток?» — «Конечно», — пообещал я.
Мы стояли и молча смотрели на круглый участок свежевскопанной земли, каждый думая о своём. Она, скорее всего, о своей мечте, а я… ну, конечно же — о ней. У меня внутри всё пылало от счастья — отныне этот орех будет связывать нас. Теперь она станет приезжать к нам (ко мне) всегда, чтобы посмотреть на дерево своей (нашей) мечты. Это значило, что мы будем видеться чаще. В тот момент я так замечтался, что не заметил её неожиданного приближения и скользящего поцелуя в свою щёку. Пока я находился в растерянности, она, размахивая перед собой сумочкой, побежала через сад в сторону дома, мелькая между деревьями белым платьицем с розовыми орнаментами.
Моника. Моя первая детская любовь.
Каждый день мы бегали в сад и смотрели на то место, где закопали орехи, наивно полагая, что они должны прорасти за два дня. Вечерами мечтали, кто какие игрушки первым делом купит на то золото, которое вырастет на дереве.
Через три недели Моника с родителями уехала домой.

Тётя Роберта умерла осенью того года от лейкемии. Не помогли даже те деньги, которые мой отец передал дяде Питу на лечение — требовалась операция по пересадке костного мозга, и тогда она прожила бы дольше. Но, к сожалению, операция не помогла. Для меня это был, конечно, удар: нередко я плакал, представляя, как моей Монике больно и тяжело переживать утрату мамы. Единственное письмо от неё пришло в декабре того же года, перед Рождеством. Это была открытка с весёлым Сантой на обложке, который раздаёт подарки всей семье: мальчику, девочке, папе и маме, вложенная в конверт. И три холодных предложения: «С Рождеством! Счастья тебе! Жаль, что мы раньше не посадили дерево…»
На мои детские расспросы о семье Моники, о том, почему они так бедно живут, отец отвечал неохотно и односложно: что-то вроде того, что не всегда в жизни получается всё так, как ты хочешь. «Учись, и не будешь бедным», — советовал он мне.

В конце мая следующего года, на меже между садом и лесополосой, возле тропинки, ведущей к речке, я случайно обнаружил среди сорняковой травы, рядом с воткнутым в землю колышком-ориентиром, молодой росток высотой в пять дюймов. К тому времени воспоминания притупились, и я уже не с таким трепетом относился к нашей затее с посадкой ореха. Природа брала своё: мне, как мальчишке, интереснее было заниматься чем-то более мужским и серьёзным, нежели выращивать растения. Я увлекался техникой, конструкторами, собирал макеты самолётов, много читал. Но когда увидел росток, позабыл про все свои увлечения. И память снова всколыхнула моё молодое сердце. «Моника, у нас получилось!» — воскликнул я на весь сад.
Ликуя, прибежал домой и рассказал про орех родителям. Мама порадовалась, а папа с удивлением посмотрел на меня и, явно сомневаясь, уточнил: «Точно орех? Может, поросль от тополя?» — и прошёлся вместе со мной, чтобы удостовериться. К счастью, отец подтвердил, что, по крайней мере, это не акация и не тополь. Но я-то уверенно знал, что это за дерево.
Об этом событии я сразу же сообщил Монике, написав ей письмо.
Она не ответила.
Но зато приехала. Вдвоём с отцом. На два дня. Уже повзрослевшая, стеснительная, серьёзная девчушка. Мне не терпелось ей показать наше дерево, но Моника, казалось, давно забыла про свою мечту, и поначалу никакого восторга не проявляла. На моё напоминание просто протянула равнодушное «а-а-а». Позже мы всё же сходили, посмотрели на росток с двумя крохотными листочками. «Классно, что орех всё-таки пророс, — улыбнулась она. — Я всегда буду помнить про это дерево». «Наше дерево», — уточнил я. Она посмотрела на меня с такой лаской, что пришлось опустить глаза (вспомнился прошлогодний поцелуй на этом самом месте). Моника наверняка тоже подумала об этом — её щёки покрылись румянцем.
Через два дня они уехали. Больше Монику я не видел никогда.
Зато мы переписывались, обменивались открытками. А когда учились в старшей школе, частенько общались в чате. И всегда я её информировал про орех: рассказывал, как он растёт, называл размеры ствола после каждого замера рулеткой и точную цифру количества веточек и листочков. Она радовалась, но уже не так, как в детстве, и сама никогда не вспоминала и не спрашивала про золотое дерево. Однажды, когда я напомнил ей про детскую мечту, получил неожиданный ответ: «Вот я была глупая. Хотела, чтобы из обрывка цепочки золотое дерево выросло. Да-а, если бы всё было так, как хочется…» — «Да ладно, мечта всегда должна быть. — Я хотел вернуть ей надежду. — Она как цель, которую надо добиваться». В ответ она попрощалась со мной, сославшись на занятость.
Моника мне нравилась. Уже не так бездумно, как в детстве, но нравилась. Судя по её фото, выложенным на сайтах, желание встретиться с ней (а там, смотри, и жениться) у меня, признаюсь, возникало не раз.
После окончания школы мы стали общаться реже, и незаметно переписка сошла на нет. Вскоре и я забыл про орех — как-то всё кануло в лету, и уже детская мечта казалась смешной и забавной шуткой. К тому же жизнь у Моники складывалась как-то неровно. Когда ей было четырнадцать лет, умер дядя Пит. В тот год она почти полгода не проявляла себя, и я переживал: не забыла ли она про меня? Отец мне рассказал, что Моника переехала в штат Мэн и теперь живёт под опекой в другой семье.
Как-то поздравил её с окончанием школы. Она сухо поблагодарила меня. На вопрос: что она планирует делать дальше, чем заниматься, ответила равнодушным «не знаю ещё». Мне показалось, что она неоптимистично настроена на будущее.
Потом в нашем виртуальном диалоге был семилетний перерыв.

Что касается меня. После окончания школы я планировал покинуть ферму и уехать учиться в Линкольн или Омаху. Но мои жизненные планы кардинально изменились буквально через месяц после выпускного бала. Прими я тогда принципиальное, твёрдое решение покинуть отчий дом или будь я не единственным ребёнком в семье, — этого повествования, скорее всего, не существовало бы.
Моим родителям было по тридцать пять лет, когда я родился. К тому времени, когда я окончил школу, им шёл шестой десяток. Отец серьёзно заболел болезнью Паркинсона. В связи с этим пришлось отложить учёбу на год. Ведение хозяйства легло на мои плечи, а мама ухаживала за отцом. Но хочу отметить: даже эти обстоятельства не удержали бы меня на ферме. Будь у меня брат или сестра, я бы оставил родителей на их попечение и спокойно уехал зарабатывать, чтобы облегчить жизнь маме: нанял бы сиделку и оплачивал лечение отца. И тогда, возможно, я бы стал совсем другим человеком: честным, щедрым, неалчным, а главное, счастливым. Имел бы семью. И меня бы не глодала совесть. Но…
Но я остался. Остался, получается, по воле случая. А если быть откровенным: не столько болезнь отца изменила мои жизненные планы, оставив меня на ферме, сколько — пусть это не покажется странным — американский чёрный орех, который мы с Моникой посадили восемь лет назад.
На ферме я полностью заменил отца: от зари до зари занимался хозяйством. Однажды осенью надо было обрезать деревья в саду — отец года три как перестал ими заниматься, — фрукты являлись основным доходом нашей фермы, яблоки и груши приносили хорошие деньги. Несколько дней у меня ушло на то, чтобы привести все деревья в порядок, и, наконец, очередь дошла до последнего дерева в конце сада у лесопосадки. Долго я стоял перед чёрным орехом с садовыми ножницами в руке, решая, с какой стороны начать. Смотрел на него, и не верилось, как он вырос! Кора ствола начинала чернеть, а широко раскинутые ветви придавали ореху величие. Урожайность пока была скромной: дерево приносило когда полмешка, а когда мешок орехов. Но с каждым годом количество плодов заметно увеличивалось.
Мне пришлось сходить за ножовкой, потому что некоторые ветки оказались довольно толстыми для секатора. Поднявшись на верхнюю ступеньку лестницы, начал обрезку с середины кроны: отпилил пару тонких веток, чтобы освободить пространство и дотянуться до следующей, длинной и кривой ветви. Когда начал её пилить, показалось, что ножовка затупилась — шла туго, полотно зажимало, словно я пилил дуб, и мне с трудом удавалось вытаскивать лезвие из пропила. Проверил зубья — заточенные. Но… в пыли опилок, налипших между зубьев, заметил странные металлические вкрапления. «Может, гвоздь?» — подумал я, и на всякий случай осмотрел место надпила, но никакого постороннего предмета не обнаружил. Продолжил пилить… Смотрю, вперемежку с древесными опилками из-под лезвия сыпется жёлтый песок. Не останавливаясь, продолжил работу, понимая, что внутри древесины есть что-то инородное. Когда ветка обломилась и упала, на месте среза увидел жёлтые вкрапления, расположенные спиральными кольцами разного диаметра. Вообще, это выглядело так, будто я перерезал электрический кабель, и на месте среза, под изоляционным покрытием, по окружности торчат концы медной проволоки, как на схеме изображают поперечный вид кабеля. Гипотеза, что каким-то образом, будучи ещё в земле, кусочек металла врос в корень и таким чудесным образом очутился в этой ветке, была единственной версией происхождения там инородного материала. Но следом мелькнула мысль, которая, почему-то, испугала меня… Я вспомнил про обрывок цепочки, про те пять звеньев, которые Моника пожертвовала ради мечты. «…Если сильно-пресильно о чём-то мечтать, чего-то очень хотеть, то это обязательно сбудется».
Я тут же отбросил дурацкие мысли, хотя был не прочь поверить в такое чудо. Спрыгнул с лестницы и подобрал спиленную ветку, посмотрел на разрез — там те же вкрапления. Ножом раздвоил конец ветки и разломал её вдоль на две половины. Каково же было моё изумление, когда внутри, по всей длине, моему взору предстали тонкие золотистые нити — жилы, переплетающиеся между волокнами древесины от самой сердцевины до подкорки, точно кровеносные сосуды.
«Вот бы это увидела Моника!» — воскликнул я в сердцах.
В полной нерешительности я несколько минут оторопело смотрел то на ветку в руке, то на дерево. Потом спохватился и вместе с веткой побежал в амбар. Там, за стеллажами, спрятал её, чтобы позже вернуться и тщательно обследовать.
Вернулся и долго смотрел на дерево, как на изваяние. В душе — и страх от невероятного, и ликование и азарт — от предчувствия чего-то необычного, что может произойти в ближайшем будущем. Я ощущал себя учёным в шаге от великого открытия, как игрок в предвкушении крупного выигрыша. В ту минуту я уже предчувствовал, хотя ещё не был уверен до конца, пока досконально не исследовал обрезанную ветку, — в моей жизни начинается новая эпоха. Мне ничего другого не приходило в голову, кроме одного: эти жёлтые нити — не что иное, как золото.
Я стоял перед Чудом. О подобном в сердцах мечтает каждый человек. Золотое дерево. Да-да, то самое, о котором мечтала Моника в свои девять лет. И мы с ней сотворили это чудо, положив полграмма золота рядом с саженцем. Я смотрел на Золотое дерево, в возможность существования которого, в отличие от Моники, ни капли не верил.
И вдруг меня охватила паника: что если об этом узнает ещё кто-нибудь? И быстро сбегал в амбар за ведром, вернулся и собрал опилки на земле. Отец вряд ли дойдёт до этого места самостоятельно, но мало ли, попросит прогуляться по саду в коляске. Мама уж точно не пойдёт сюда, у неё своих дел хватает по дому и во дворе, а сад был всегда под нашим с отцом контролем.
Весь вечер я вёл себя, как безумный. Даже мама заметила моё странное поведение. Поздно ночью незаметно пронёс в свою комнату спиленную ветку, предварительно очистив её от листьев и коротких побегов, чтобы не мусорить в доме, и полночи аккуратно отделял ножом блестящие нити от древесины. В итоге освободил одиннадцать веток длиной в три фута. Некоторые нити оказались тонкими, как паутина, и рвались от малейшего прикосновения. Но все жилы, собранные вместе, навскидку весили как минимум двадцать граммов. Это с одной шестифутовой ветки! А когда орех вырастит до 40 метров, когда ствол будет таким, что не обхватишь руками, — сколько тогда килограммов можно извлечь: десять, пятьдесят, сто? А если постепенно, по чуть-чуть каждый месяц отделять, — получится тонна золота!
Я еле дождался утра и спозаранку уехал в Линкольн, прихватив с собой пятидюймовый отрезок нити. Можно было проверить у ювелира в Колумбусе, но мне не хотелось привлекать к себе внимание: там многие знают меня. А сельский народ, сами знаете, быстро растреплет языком: ювелир — жене, жена — подруге, подруга — мужу…
В полдень я сидел в придорожном кафе на выезде из Линкольна и нервно пережёвывал рунзу, запивая её томатным соком. Передо мной на салфетке лежала нить. Золотая! Теперь я точно знал — это золото. С некоторыми примесями, но настоящее золото. Ювелир долго возился с нитью, рассматривал, поливал её какой-то жидкостью, но вердикт вынес однозначный: зо-ло-то! Пока я ждал ответ, моя рубашка промокла от пота. Я боялся, что чем-нибудь выдам себя ненароком, или он начнёт задавать мне ненужные вопросы: откуда, мол, где?
Надо отдать должное моим родителям, в частности отцу, который привил мне трудолюбие и терпение. Да и вообще, сельская жизнь, она, знаете, с малых лет воспитывает в человеке усидчивость и терпение. Без этого никак. Гусь не вырастит за три дня; кукуруза не созреет за неделю; яблоня раз в год приносит плоды, но никак не два раза.
Я терпеливо стал ждать своего часа. Одно неверное движение в сторону, одна оплошность, и всё коту под хвост. Конспирация — вот важная составляющая задуманного мной плана. А для меня это было не сложно, — я же вырос в глуши, так сказать, а не в шумном квартале Нью-Йорка. В детстве мой ближайший друг жил на соседней ферме, которая находилась в пяти милях от нас. Так что с друзьями у меня всё в порядке: их у меня просто нет. Образ жизни отшельника мне был по нраву, и сказать, чтобы я сильно страдал от одиночества, — это не про меня. Я стал ждать, и мне не было скучно, потому что я не тратил время зря в ожидании наступления своего звёздного, как считал, часа.
За пару месяцев изучил ювелирное дело и знал о драгоценных металлах ну не всё, конечно, но почти всё. Особенно, что касалось золота. Мало того, попутно изучил геологию, химию и, соответственно, металлургию — необходимо было научиться плавить металл. Я понимал, что сбывать золото в таком виде, причём постоянно в одной и той же необычной форме, долго не получится. Спустя год в амбаре оборудовал мастерскую: получилось что-то среднее между кузнечным и столярным цехами.
Я жил, не привлекая к себе внимание. Основным же моим занятием оставался сад, птица да аренда земли: эти доходы позволяли нам с мамой жить безбедно. Мама не вдавалась в суть того, чем я занимаюсь, ей достаточно было присутствие денег в кошельке, полный холодильник еды, оплаченные счета и покой для отца. В свои двадцать лет я умело справлялся с фермерским хозяйством. В остальное, свободное от работы время, готовил почву для новой жизни. И каждый день навещал своё восьмое чудо света — орех.
Я был очень осторожен и аккуратен. Не торопился, не жадничал, не трепал языком. Лишь спустя четыре года в первый раз сбыл первые восемьсот граммов золота, очищенного от примесей и вылитых в слитки весом по сто граммов. Процесс очистки я довёл до совершенства, и моё золото признавалось (по оценкам пяти разных ювелиров, проживающих в разных штатах страны) 999,5 пробы.
Пришлось, однако, немного помучаться в поисках каналов сбыта. К счастью, нашёл, точнее, вышел — чуть не лишившись головы — на кое-каких людей мексиканского происхождения в Сан-Диего. Прошёл проверку, вошёл в доверие, и до сих пор не меняю клиента. Меня устраивает и цена, и то, что мне не задают лишних вопросов.
Когда мне исполнилось двадцать четыре года, умер отец. Следом, через два с половиной года, скончалась и мама. Мои руки были развязаны. Жизнь шла своим чередом. Птицу я держал для вида, а сад по-прежнему оставался главной культурой фермы. К тому же он прикрывал мой основной доход — продажу золота. Плюс ещё свободные земли находились в аренде. В общем, всё шло как нельзя лучше. Я честно платил налоги и был законопослушным гражданином своей страны. Простой, одинокий фермер.
Спустя пять лет благоустроил дом: установил охранную сигнализацию, оборудовал бункер в подвале, и мой цех переехал из амбара в особняк. Я ничем себя не ограничивал: ни едой, ни выпивкой, ни женщинами. Но — всему знал меру. Особенно, что касается девочек. Понятно, что ни о каких женитьбах я и думать не думал. Жить вдвоём, значит, придётся делиться своей тайной с супругой, иначе тайна всё равно когда-нибудь вскроется. А если вскроется, то информация в любой момент может дать утечку. Поэтому, никаких жён.
Только об одной женщине я мечтал с вожделением — о Монике. Ну, а как о ней не думать, если золотое дерево мне напоминало о ней каждый день. Хотя честно, не всегда я вспоминал её с радостью. Так и жил в напряжении и настороже, каждый день переживая, что моя «золотая» жизнь вскроется. Бывало, услышу шум приближающейся машины, и сердце в пятки — сразу про Монику думаю: вдруг это она решила навестить меня и приехала без предупреждения. Не могу ничем объяснить свою боязнь её приезда. Может, потому что был не уверен: сумею ли сдержаться и не рассказать ей об орехе?
Я считал её единственной женщиной, которая была мне близка. Незримые нити золотого дерева связывали нас с детства. Мне порой хотелось найти её, привезти и рассказать о дереве, о золоте и о том, что её детская мечта сбылась и… И жить с ней. Что, если она, думал я, станет мне преданным другом, и мы в тайне сохраним наш золотой орех и тихо проживём всю жизнь, не выделяясь и не показывая своё благосостояние. Но потом возвращался в реальность и понимал, что даже не знаю, где она. Да и вообще, вероятнее всего она давно с кем-то живёт, имеет семью и счастлива.
К тридцати годам я был миллионером. Миллионы мои хранились в бункере: в купюрах и в ювелирных изделиях, которые я, как профессионал, изготавливал сам. По мере надобности я спускался в подвал, открывал дверь, оборудованную сейфовым замко;м, и доставал нужную мне сумму или необходимое количество золота.
Орех к тому времени вырос до тридцати пяти футов. Мне пришлось приобрести грузовик с подъёмником, чтобы добираться до веток на верхушке. Иногда я давал дереву передышку: не трогал год, не пилил, чтобы дать возможность нарастить густую крону, «наполнить», так сказать, ветви золотом. При этом азарт, жажду наживы и нетерпение мне приходилось в себе перебарывать. Когда входит в привычку «срывать», как говорится, каждый день с дерева «золотые слитки», это как наркотик, понимаете, — нелегко остановиться, трудно себя сдерживать. Тебя затягивает. Казалось бы, достаточно уже всего, но ты всё равно продолжаешь пилить, пилить, расковыривать ветки, вытаскивать нити, переплавлять их… И постоянно мерещится: что, если завтра такого не будет, вдруг орех заболеет и умрёт или, обиднее всего, в него ударит молния и дерево сгорит, или его вытянет с корнем торнадо? Однажды я так накрутил себе, что посреди ночи помчался с фонарём на участок сажать новые орехи. Выкопал десяток лунок и в каждую кинул по пять плодов от золотого ореха и засыпал их землёй, перемешанной с золотой крошкой. Представляете, чуть с катушек не поехал от алчности. Наутро аж страшно стало за себя. Кстати, из тех ночных орехов только два саженца взошли, и то, один погиб после холодной зимы в том же году, другой вырос, но никаких жил в древесине я так и не обнаружил.
Как-то празднуя сам с собой своё тридцатипятилетие, я решил вернуться в соцсети и принялся отчаянно искать Монику. Знаете, бывает такое: стукнет вдруг в хмельную голову, и хочется увидеть старых знакомых. Так и у меня. Я нашёл её, любовь свою. Написал ей. О чём писал, не помню (много бренди ушло в тот вечер!), но ответ запомнил. Она ответила на следующий день: «Привет! Всё нормально. Рада за тебя. Я в Техасе, в Остине (?на моей же странице указан мой адрес?). Спасибо за приглашение, но прости, не могу. Мой ковбой очень ревнивый».
И точно, накануне я поторопился и не открыл полностью её страницу. Там и правда был написан адрес. Мало того, на карте было показано её месторасположение: красная «капля» над прямоугольником на Тринити-стрит. Здание не было похоже на жилое, но я выписал на всякий случай адрес, — мало ли что.
В дальнейшем я был, видимо, навязчив: слишком часто писал ей, поздравлял с праздниками. А она отвечала через раз.
То ли я себе такой образ с детства создал, то ли это от одиночества и замкнутого образа жизни, но мысленно я любил только её одну. Никаким женщинам не доверял. Никого не любил. Только Монику. Но только — как образ. Может, потому что она подарила мне сказку и беззаботную, беспечную жизнь? А может, любил её за то, что она — часть моего детства, моего счастливого прошлого. А возможно, этой мнимой любовью я просто-напросто компенсировал своё молчание насчёт золотого дерева, потому что никогда не находил в душе своей покоя из-за чувства вины перед ней. Я не решался признаться Монике (или боялся, или стыдился), что её мечта сбылась, но и вычеркнуть её из своей жизни был не в силах. И эту вину я пронёс через всю свою жизнь. Этот обман — почему-то именно перед ней, а не перед обществом, государством или родителями — мною всего тяжелее переносится. Несправедливость — вот что меня гнетёт и мучает. Несправедливость по отношению к Монике. Алчность моя съедает меня.

Мне сейчас 52 года. Я по-прежнему сыт и богат. Не болею (когда столько денег, нет желания вести нездоровый образ жизни, тем более что в своё время я почти все прелести жизни испытал). Всё так же продолжаю скрывать от всех своё благосостояние. И всё, вроде, ничего. Чёрный американский орех растёт и хорошеет. Он уже 65 футов высотой. Обхват ствола — четыре руки. Внутри (я недавно сделал надрез) уже не тоненькие нити, а, как вы, наверное, уже догадались, золотая 4-миллиметровая проволока.
Приближающаяся старость всё чаще заставляет меня думать о будущем, в том числе о судьбе золотого дерева. Куда всё это девать, когда я умру? Завещать ферму некому, семьёй не обзавёлся, детей нет — род на мне прекратится. При жизни признаться и раскрыть свою тайну я никому не осмелюсь. А незнакомым людям или сомнительным организациям нет желания завещать свои богатства, — как-то жалко мне такой куш отдавать абы кому.
Если только… Монике?

Две недели назад я нанял толкового юриста из Филадельфии. Он помог мне оформить завещание на право наследования Монике моей собственности и всего движимого и недвижимого имущества вместе (и этот пунктик был обозначен отдельно!) с «деревом, сорта американского чёрного ореха, что растёт на заднем дворе в конце фруктового сада на границе с лесопосадкой».
Оставалось уточнить два вопроса: точное место жительства Моники и фамилию, которую она могла сменить, выйдя замуж. Я предоставил юристу имеющийся предполагаемый адрес, который выписал когда-то, а он по своим каналам сделал запрос в Остин.
Я же тем временем пытался связаться с Моникой по интернету. Но она не отвечала, хотя я видел, что она выходила в сеть несколько раз. Пока юрист проверял данные, я отважился и напомнил ей о сокровенном: впервые за столько лет написал о детстве, напомнил о мечте и о дереве. Только напомнил, не более. Просто намекнул. И в конце добавил: «Приезжай».
Ответ пришёл спустя неделю, в прошлый четверг. Он пришёл одновременно с ответом на запрос юриста, но я не сразу прочитал её ответ. Адвокат сообщил, что адрес, который я предоставил ему, не является жилым помещением — там находится хоспис. Я предположил, что Моника там работает.
Сразу же после разговора с юристом поспешил перейти на сайт и прочитал ответ Моники. Спустя столько лет молчания, мне не терпелось её «услышать». Пусть это будут два слова, да пусть хоть единственное «привет», я был бы беспредельно рад. Главное, что она, наконец, откликнулась. Я прочитал…
Прочитал — и помчался в аэропорт. Ночью прилетел в Остин. Утром приехал в хоспис, но… опоздал — она умерла накануне. Рак крови четвёртой степени унёс её жизнь в 51 год.
Со слов персонала я узнал, что в хосписе она была пациенткой, и последние годы жила и работала там же. Оказалось, она болела всю жизнь, но мужественно боролась с болезнью. Никогда не была замужем и детей не имела. Мужчин в её жизни никогда не было, кроме друзей из числа пациентов. Лет пять назад, когда состояние её ухудшилось, она продала свою двуспальную квартиру, а деньги, вырученные от продажи, разделила пополам: часть внесла в фонд хосписа, часть перевела в международный детский фонд больных лейкемией.
Близких и родных у неё тоже не осталось. Но руководитель хосписа мне рассказала, что за два дня до смерти к ней приходил сотрудник из нотариальной конторы, и она подписывала какие-то бумаги.
На следующий день были похороны, в организации которых я принимал участие. Горсть земли с её могилы я насыпал в пакет, чтобы забрать с собой и рассыпать вокруг золотого дерева. Вечером того же дня вернулся в Небраску.
Опустошённый.

Последнее время часто бываю в саду, сижу на раскладном стуле в тени ореха. Даже когда идёт дождь. Всё время о чём-то думаю. В том числе и о том, а счастлив ли я? Меня мучает чувство вины за то, что я не рассказал Монике про золотое дерево. Не рассказал сразу, ещё тогда, когда в первый раз обнаружил на срезанной ветке золотые нити. Поделился бы я с ней тогда открытием, возможно, и жизнь у неё сложилась бы иначе. Да как и моя тоже.
Теперь, после её смерти, мне трудно жить… как прежде. Да и неинтересно как-то стало. Вроде и освободился от оков — не узнает она никогда про орех, — а всё одно: щемит сердце, ноет; сидит занозой чувство неполноценности какой-то, недосказанности. Иногда смотрю на золотое дерево, и так хочется взять бензопилу и…
У меня не выходят из головы её слова, которые она написала в том последнем сообщении, после чего я срочно вылетел в Остин. Эти слова постоянно стоят перед моими глазами. Даже ночью.
«Отстань от меня. Не нужна я тебе. И никому не нужна была! Помнишь, отчего моя мама умерла? Видимо, это наследственное. Мне недолго осталось… И про дерево не надо — это всё детские глупости. Нет никакого золотого дерева. И мечты не сбываются, знай… как бы ты этого не хотел…»
Кстати, когда я стоял у могилы Моники на похоронах, я ещё не знал о том, что наше дерево раз в три года приносит золотые плоды. Да-да, три крупных ореха, под скорлупой которых находятся три самородка весом 45-50 граммов каждый.
Если считать, что золотое дерево — это мечта Моники, то эти три ореха по праву должны были принадлежать трём людям с несчастной судьбой: дяде Питу, тёте Роберте и Монике.
Но никак не мне.

Сегодня утром по почте мне пришло письмо-уведомление с обратным адресом: «Остин, Техас». В нём сообщалось, что я могу получить на главпочтамте ценную бандероль. Дата отправления совпадала с той датой, когда к Монике в хоспис приходил нотариус за два дня до её смерти. Мало мне было печали, так ещё и эта весточка — как зов оттуда — разбила меня окончательно. Но не забрать посылку я не имел права.
В ней находилась небольшая шкатулка с ювелирными изделиями. Все свои немногочисленные украшения из золота и серебра, которые Моника накопила за жизнь, она подарила мне.
Они умещались в двух ладонях, сложенных «лодочкой».



Конец