Такое вышло лето

Вязкость заразна. Сын немного побыл рядом с настоящим шизофреником и застрял так же, как и тот. А мы поехали в Абхазию на море. Я знала, что сын будет радоваться воде, плескаться в ней часами, забавляться камушками, знакомиться с людьми. Ничего подобного! Как будто испугался воды, законопатился в номер и вот уже неделю не выходит ни при каких обстоятельствах. Исключение - призыв "Ням-ням", но сегодня не сработал даже он.

Пытаюсь убедить:
 – Не просто так мы едем на море. Дисциллированная вода электричество не пропускает, вода пресная – пропускает ещё как, но вода морская – в 1000 раз больше! И все 2 м; твоей кожи с этим чудом контачат! Каждая клеточка может сбросить ненужный положительный заряд и взять необходимый отрицательный. Люди говорят, что за год становятся развалинами, а неделя на море их восстанавливает.
– Это не моё.
– Ну как же не твоё, если у тебя, как и у всех каждая мысль и каждое ощущение - это электрический сигнал.
– Не хочу, ничего не хочу.
– Да! Потому что сигналы не проходят. Надо войти в воду морюшка – и захочется.
– Не пойду.
– И что мне делать? Лежит тут усталый тип и калечит моего сына. Если бы сын был маленький, я бы подхватила его на руки, рассмешила, развеселила и сама в воду внесла, но теперь мой сын троих таких, как я, сам куда угодно отнесёт, но даже три таких, как я, не сдвинут его одного. Помоги!
– Нет.
– Почему?! Ты же всегда и всем помогал, тебя за это любят, ценят...
– Нет, я сказал!

Я в отчаянии. Но нет, стоп, счастье не должно исчезать, хотя известно, что депрессия, апатия, шиза заразны, и весь дом становится груб, когда хоть один туп. Нет, не поддамся, а пока просто сбегу. Лежишь - лежи, а я пройду километров 10.

Как хотелось увидеть его по возвращении ожившим, подумавшим и исправившим ситуацию. Он же умеет. Придёт с широкой улыбкой и скажет:
– Того, что у нас утром было, не было, ладно? Сразу соглашусь.

Вернулась. Лежит.
– Идём кушать?
– Не хочу я ничего.

Вторая, пятая, двадцать пятая попытка расшевелить. Слушает жадно об оскорблении, о неприятии людьми. Что-то, значит, стряслось, кто-то сильно обидел.

– А помнишь, как в шахматах? Сразу занимай центр и развивай свои фигуры. Приехали туристы со своими палатками, поставили их, и кто-то зашился в палатку, а кто-то пошёл дровишки носить, потом у костра песни запел. Он развил свои фигуры, и вот уже он главный у костра.

Чувствую обострённое внимание. Вот, значит, в чём дело! Кто-то пришёл и грубо оттеснил. Да, бывают тяжёлые стычки, когда справедливость требует дать сдачи с той же силой, а природная доброта не позволяет отвечать злом на зло. Или страшно, потому что противник намного сильнее. Злу уступать нельзя, но и не уступить невозможно. И тогда стержень ломается.

– А скажи мне, сын, что случается с деревом, в которое ударила молния.   
– Сгорает.
– А потом?
– Дуб умрёт, ива отрастёт.
– А ты кто?
– Не знаю.
– Но ведь от осинки не родятся апельсинки. Я, по-твоему, кто?
– Ёлки зелёные!
– Что? Я целый ельник?! Отлично! В одну ель ударило – остальные в порядке.
– Мам! Хватит!

Да, пока хватит. Но у меня есть тлф, и я звоню маме  мальчика-шизофреника.  И среди прочего говорю ей, что шизофрения – это воспаление. А воспаление – это когда капилляры расширяются, чтобы к нужному месту прилило много крови. Чтобы эта кровь пробежала по сосудам сосудов, то есть восстановила сами вены и артерии. А что крови надо? Быть текучей, то есть чтобы у каждого эритроцита был свой сильный отрицательный заряд, чтобы они друг от друга отталкивались, а не слипались в комки. Чтобы это произошло, надо быть в солёной воде. Айда к морю!

А она мне рассказывает, как он, заторможенный, никуда не идёт, только душу ей выедает. И это на громкой связи. Это слышит мой сын. И чем дольше мы говорим, тем больше он отстраивается от больного и находит в себе здорового.

А потом мы купались в море. Долго-долго. Лежали на волнах, чуть позже собирали по берегу мусор, а потом снова лежали на волнах. Волны выбрасывали мусор на берег, морюшко самоочищалось. Очищались и мы.




Он лежал и ничего не хотел, веки были неподъёмны и будущее непроглядно, он сползал в небытие как подмытый берег, которому нет дела до гибнущего сада и дома, и некому укрепить его основание, считая ценностью, как "Ласточкино гнездо", и скоро быть ему на дне, и не надо это ускорять лишними шевелениями, потому он спал и спал, а где-то сбоку зудел мамин голос, повторявший что-то о здоровье, развитии, образовании, честных добрых людях и даже о том рубле, который он так хотел отдать в магазин, чтобы не быть в долгу, и готов был потратить полтысячи на поездку к тому магазину, а мама сказала, что им без разницы, тысяча туда-сюда, рубль долга придумывают для очередной покупки в их же магазине, и незачем суетиться ради их выгоды. Мама описывала морской прибой, утреннее солнышко, круглую гальку, котиков, облизывающих руки собак, приветливых загорающих, холодное мороженое, и все эти слова оставались тусклыми, не отзывались ни образами, ни желаниями, хотя он не утратил ум, который относил мороженое к продуктам, а честность к человеческим достоинствам, да только и его честность была не нужна людям, и их море не было нужно ему. Нужны были фильмы, но каждый следующий фильм оставлял в его душе всякую дрянь, как прибой оставляет на берегу пакеты, обёртки, крышки, сети, шлёпки, тряпки и прочую дрянь, которую кто-то собирал и сжигал, портя вдобавок и воздух. Он не находил смысла во всей этой суете и в призывах очнуться, подняться, пойти, хотя раньше загорался от предложений стать спасителем, вершителем, деятелем, от всех этих глупых слов с глупыми последствиями в виде действий по сбору бесконечного мусора, покупке молока и хлеба, подставлению спины под струи воды, обмазыванию грязью и смыванию этой грязи. Всё это ни к чему не приводит, и ни к чему не надо приходить, и пока есть покой в этой комнатушке, пусть будет покой, даже если потом мама будет огорчаться, что отпуск загублен, зря ехали, снимали жильё, сооружали систему полива цветов на время своего отсутствия, искали удобные сабо и тащили ласты, всё было зря. Так и я же говорю, что зря, только сейчас и никого не виня, а она – потом, виня себя в непонимании сына, в малой изобретательности, недостаточной находчивости и чуткости и в той проклятущей прививке, которую убедили сделать и после которой улыбчивый сын стал таким. Уже стал, всё теперь, возврата нет, отстаньте все от меня, я сползаю на дно, не торопите, не шевелите, ничего не надо, оставьте, просто оставьте, не трогайте, пока я хоть как-то держусь, пока нет волн и волнений.

Воды. Вода далеко, надо вставать и идти. Нет.

Воды... Надо встать и дойти до воды. Дошёл.
Соседи.
– Привет! Хочешь пряника.
– Нет, спасибо, не надо.
– А я уже отрезала.

– Здорово! У меня тут мороженое, на, держи!
– Не надо.
– Ешь давай!

– Я за молоком. Три литра. Поможешь донести?

Вытащили-таки. Иду. Просто иду. Даже идти как-то трудно, но как будто начинаю расхаживаться. Я будто был отравлен. Да и сейчас ненамного лучше. Но ведь иду же как-то, не лежу. Три литра, два километра. Я дойду, я справлюсь. Дед в концлагере так голодал, что полведра воды вдвоём на 10 см приподнять не моги, а я ведь не голоден. У деда потом впереди большая жизнь была, может и у меня будет...