Сашка ч. 4 гл. 27-28

                27

 Весна припозднившаяся – всё равно весна! Особенно её ждёт Север. Кажется, что тундра  молодеет,  опушившись зеленью мха, кустарников. И у людей светлеет настроение. Но не у всех…. Как-то в комнату, где отдыхал Сашка, заглянул сосед, который работал каменщиком и ежедневно общался по работе с Любой. Он вернулся со смены –  ещё не переоделся. Вошёл необычно, как незнакомый.  Сашка сидел на кровати. Глянул на соседа удивлённо:
 - Борис, чего такой?
 - Займи деньжат, промочить надо горло, - сосед продолжал переминаться, улыбаясь криво. - Только вначале скажу. Не хотел, правда, но...
 - Говори, - Сашка почувствовал тему.
 - Скажу. Любка твоя... И прежде я догадывался, а  сегодня  бабы с её бригады видели, как она в туалете с ним закрылась. Это не сплетни – полбригады видело. Обнаглели... Понял, с кем? Ты извини, но считаю, будет лучше, если узнаешь.
 Ушёл  сосед.  Сашка  потом и не вспомнил, как оделся и пошёл из дома. Вот и Люба – штукатурит оконный проём. Когда увидела его, бледного, поняла, задрожала.               
 - Сука! – выдохнул Сашка и, не управляя собой, повернулся и ушёл.
 «Предала и эта… Сломала жизнь. Столько усилий, планы такие строили –  и всё прахом. И что же вы, бабы...» С такими мыслями Сашка направился не к Ивану, а к Косте: не хотел слушать тёткиных мудрых советов. Попутно купил в магазине бутылку водки. Объяснил ему приход:
 - Ты был прав. С бригадиром закрутила…
 Когда выпили, он рассказал подробней о случившемся и о прежних сомнениях. Костя, поставив на стол вторую бутылку, запинаясь не особо работающим языком, начал философствовать:
 - Пока ты, Сашка, молод и детишек нет, плюнь... Ищи жену, как  я:  с мордой бегемота. А надо будет порезвиться – глазом моргни, ты мужик видный. Ну, а  приспичит, и со своей порадуешься: ночью лица не видно, а остальное у них одинаково... Вот так…
 - Трудно будет расстаться, нравиться, - глухо ответил Сашка
 - Придётся. Если сорвалась – не удержишь, хоть на кресте будет молиться. Бросай, это теперь не обсуждается.
 - А где жить? Был бы мальчишкой, запрыгнул  бы на крышу вагона и уехал.
 - Помогу: мой знакомый отправляется на материк. Жена уехала. У него двушка в центре.  Комнатки, правда, малы. Он ищет прописать кого-нибудь. Понимаешь? Не бесплатно. Вот и выход.
 - Никакой не выход: откуда у меня столько денег?
 - Нет, выход: я займу, а в забой пойдёшь – рассчитаешься. Утром пойдём договариваться, и посмотришь квартиру.
 В кухню вошла Шура; покачала головой:   
 - Спать не думаете?

 Опохмелившись, утром друзья пошли к Костиному знакомцу. Тот засуетился,  показал комнатки, усадил за стол, налил чаю.
 - Стол, вон – крепкий, - стал тараторить. -  Оставляю, на всю жизнь его тебе хватит. Семейную кровать  оставляю – пружины крепкие, и посуду оставляю.  Вселяйся, и живи, покупать ничего не надо. Я пропишу, но переедешь позже – когда съеду. Пойдёт?
 Выписка из своей квартиры и прописка в центр города заняли мало времени. Ночевал эти дни в общежитии у знакомых, изредка у Кости. Возвратилась  привычка ежедневной выпивки, так как в общежитии  пили все, а к Косте без бутылки являться было бы неудобно. Засиживался  у  него  дотемна.  Костя  за  выпивкой становился разговорчивым, затрагивал темы  разные, однажды затронул и такую: 
 - Противно, Саша, читать в газетах, как  кукурузник долбит вождя. Он этим уничтожает веру во  власть. Не дурак, понимает, что творит. Выходит – он враг.  Вера в вождя, в партию, войну помогла  выиграть,  разруху помогла одолеть. А он бьёт его невинно осуждёнными. Невинные, понятно, были, к примеру, моя жена… Но не все. И к войне страна подошла монолитной, могучей. Коричневую чуму  победила. За это Сталина будет Русь помнить, как Петра Первого. -  Костя глянул на Сашку, будто тот возразил. –  Кукурузник враг, потому что разрушил напрочь веру людей в советскую власть и взбодрил дрянь, которая скоро повылезет. Из среды, думаю, интеллигенции. Бездарные писатели, художники... Одни жизнью обижены, другие зажрались. А они взбудоражат всю неопытную молодёжь. – Помолчав, добавил. - Надеюсь, не побежишь  капать на меня?
 По правде, не задумывался о подобном Сашка, хватало забот. Но он чувствовал  в словах друга правду. Пройдут годы, и эта гнилая интеллигенция, про которую Костя говорил, подточит до основания устои советской власти.

 Настало утро переселения. Пришёл Сашка вдвоём с Костей,  ткнул  ключом в замок,  но дверь  открыл  им пожилой мужчина. Оказалось, он тоже прописан здесь. Мужчина проинформировал гостей о сложившейся ситуации.  Показал  Сашке его комнатку, которая имела деревянную дверь с замком и ключом. И отдал ключ. В комнатке, на столе, лежала записка от уехавшего  хозяина, в которой тот прощался. Познакомившись с соседом по жилью, оказавшимся врачом, друзья пошли, по настоянию Кости, на третий этаж – к ещё одному его дружку. Это был бывший лётчик. Встретил он гостей радушно.  Владимир  Байда, так его звали, имел награды, а так же наградной  пистолет.  Посидели, обмыли вселение.  Байда  ударился  в воспоминания, обмяк и заговорил о погибших на войне товарищах.

                28

 Не послушав совета Кости, Сашка простил жену, когда пришла она на квартиру и, рыдая, на колени упала. Не искушённая в женских тонких штучках, Сашкина молодость, хоть и с сомнениями, склонилась к прощению.
 Продолжая ходить на курсы, он забегал к  Косте. Тот рассказал ему, как Шура попала на Север –  оказывается, была в плену, за это осудили. Сашка заходил и к ней, в библиотеку, пристрастившись к чтению. Теперь, как и прежде, он не мог не почитать что-нибудь вечером, и отрывался от книги лишь под  ласками Любы. Чтенье книг, беседы с Костей, точнее, его  откровения за стаканом водки, учили Сашку хотя бы временами отнимать у бегущей галопом жизни минуты для каких-то размышлений.
 Наконец курсы закончились, и он получил удостоверение горнорабочего очистного забоя. Но надежда попасть в лаву, где много зарабатывают,    не оправдалась. Его направили восстанавливать забой,  разрушенный взрывом метана. Спустившись в шахту, Сашка увидел глыбы камня с прожилками угля и льда. Лёд  подтаивал,  тонны  кровли готовы были в любую минуту свалиться на шахтёров. Опасны были и глубокие трещины – чуть тронешь, и – бух,  вывалится с полтонны породы, успевай отбегать. На планёрке начальник участка сказал:
 - Вы, ребята, получаете не столько за труд, столь за страх.
 Откаточный штрек с двумя колеями рельс после взрыва был завален. Бригада нагружала вагонетки и отправляла на-гора мокрую породу, всё глубже вгрызаясь в завал.  Сооружали клеть из брёвен, которые  раскрепляли, поглядывая с опаской вверх. Брёвна, влажные, скользили. Укладывали горбыль. Начальство, что наведывалось, метров за двадцать останавливалось и  спрашивало:
 - Как там, живы?
 Платили неплохо, но не так, как в лаве. Сашка продолжал проситься туда, но ответ был: «Когда сдадим откаточный, тогда переведём». 
 Люба перебралась к нему, в центр города. Отношение в семье  внешне  выглядело  пристойно, но их ночи стали другими: он чувствовал искусственность в её ласках, и зачастую его мучило воображение, рисующее, как она отдавалась бригадиру. Хотелось забыться, вернуть прежние ощущения, когда они сливались в объятиях, и он с нежностью думал о ней. « Не смогу я с ней жить» - всё чаще  сверлила мысль.

Наконец Сашку перевели в добычной участок. Бригадир – весёлый крепыш лет сорока. Первая смена оказалась у Сашки ночной. Бригадир оглядел его и улыбнулся:
 - Надеюсь, не малосильный? Посмотрим.
 Загрохотали цепи скребковые, началась  работа.  Луч фонарика от касок прошивал волны пыли угольной. Понятно стало Сашке, как приличные деньги   зарабатывают. Он кидал уголь, согнувшись, чтобы не удариться головою о кровлю. Но силы ушли быстро. Он спиной чувствовал взгляд бригадира, который тоже грёб уголь сзади, раздевшись до пояса. Сашка тоже разделся; стало легче. Сплюнув чёрную слюну, он стал на колени. Однако колени скоро заболели; тогда он начал кидать лёжа, желая лишь одного – чтобы цепь порвалась или заклинило мотор. Но ничего не происходило, только сзади пыхтел бригадир и лязгал скребок.
 В душевой, когда завершилась смена, Сашку  покачивало. Зато бригадир дружески похлопал его по плечу и сказал:
 - Молодец. Так держать. Скоро вработаешься - будет легче.
 И в самом деле, уже к концу месяца Сашка  выполнил норму и стал равноправным членом  бригады.  Ребята в бригаде были весёлые, что заметнее всего проявлялось после смены в мойке, которая сотрясалась от хохота.

Тётка Полина передала новый адрес местопребывания брата Вовки, и Сашка начал посылать  ему тридцать рублей в месяц. Хотелось бы повидаться. Но встретиться им предстояло не скоро.
 На работе произошли перемены: Сашка не успел  втянулся в работу, как его отправили в разведывательную проходку напарником к молчаливому литовцу. Сверло – тридцать килограмм, штанга – восемнадцать; орудовать такой тяжестью было  трудно. Бурение,  отдых,  пока  взрывники  работают,  снова бурение.
В это же время произошло событие, ожидаемое на фоне его душевного состояния: он познакомился с телефонисткой  Аней.  Случилось это за десять дней до суда, который должен был рассмотреть дело её мужа Стаса, избившего жену на работе. Этот Стас спьяну едва не врезал главному инженеру, который пытался заступиться за работницу.
Сашка, услышав её голос в трубке, – она искала бригадира, - захотел на неё глянуть. И только увидел, как начал находить любую возможность нырнуть в её рабочую комнатку. Курносенькая блондинка, трудно было представить её матерью, у  которой  дочь подросток. Пока дочка живёт у её матери, в Рязани. Влюбчивое Сашкино сердце было завоёвано. Теперь он думал о ней, и стал избегать Любиных ласк. При этом, уверял себя, что не будь измены жены, вряд ли бы допустил это чувство. Думая так, решил развестись с Любой и сразу же уехать с Аней  на материк. Она подавала ему надежду, поглядывая на него ласково. Если её мужика осудят, повод будет для развода.
 Он пришёл на суд и сел рядом с Аней. Судьёй была моложавая женщина. Она вела речь долго, поглядывая на опустившего голову Стаса. Речь её, в конце концов, сводилась к тому, что в случае  примирения супругов и согласия жены  взять  мужа  на  поруки, подсудимого она прямо в зале суда освободит. Анна, закусив губу, посмотрела на Сашку и спросила:
 - Подскажи, что делать?
 - Мирись: спасай мужика. Потом видно будет… - не мог по-другому он сказать.
 Анна  встала, лицо её залил румянец:
 - Не хочу его на поруки брать, изверг он! Товарищ судья, боюсь его… - она заплакала.
 Стаса  увели, а она продолжала плакать, сидя в зале. Сашка оставался сидеть рядом с ней, говоря что-то утешительное; потом, взяв за руку, вывел из зала.

 Она жила вблизи шахты, на втором этаже трёхэтажного дома. На первом этаже жил её отец.  К  нему и зашли. Отец был дома. Расспросив, что было на суде, он предложил отметить освобождение дочери от мук.
 - Разводись, Анька: думаю, выйдет ещё злей. Такого не исправить, - сказал,  ставя на стол графин с вином.
 Она не пригласила его домой. Когда вышли за дверь, потупив  голову, сказала:
 - Иди домой, Саша, я сегодня не приглашаю, понимаешь, устала, и не хорошо сегодня.
 Дома произошёл разговор с Любой. Разговор подобный назревал давно, откладывался только на время. Она начала первой:
 - Саша, я знаю всё. Но она замужняя, правда, мужа посадили, но это же ненадолго. Скажи прямо, ты с её помощью мстишь мне?
 - Ладно, скажу: она мне  нравится.
 - А я? Ты простил меня, - в глазах у Любы заблестели слёзы.
 - Мне это только казалось…
 - Что ты сказать этим хочешь?
 - Да только то, что передо мной не исчезает картина, как бригадир трусики с тебя снимал.
 - Что ж это такое, Саша? - с рыданием ответила она. – Хорошо… Я поняла. Я не могу такое терпеть. Вернусь к себе. Одумаешься – позови.
 Она сложила тряпьё в чемоданчик, постоянно  всхлипывая, и ушла, оглянувшись у двери. Когда ушла, он достал из чехла аккордеон, который купил недавно, и стал играть, заполняя тишину одиночества грустью, облечённую в звуки.
 И на другой день Аня его домой не пригласила – посидели у  отца,  выпили  вина. Разговорившись, отец стал расхваливать дочь и пообещал, что если найдётся порядочный муж, то он подкинет ей деньжат и перепишет на неё большой дом с садом в Ярославле. Сам отправится в Рязань заключать мировую с супругой.