Буковище

Гудит, воет за окном метель. То скребёт да царапает закрытую на тяжёлый дубовый засов избяную дверь, мяукает, словно оголодавшая кошка. То сердится, стучит кулаком по стенам, злится, что не может пробиться в тёплое да уютное избяное нутро, выдуть, выстудить его, намести сугробы колкого холодного снега, выгнать на мороз живущих здесь людей.

Бабушка рассказывает уже третью сказку, а Машенька всё никак не может успокоиться, вертится в постели, то прячет встрёпанную головёнку под одеяло, то высовывает наружу голые розовенькие пяточки.

«И тогда из подпола вылез Буковище, оскалил свои острые зубы и бросился на Ивана-крестьянского сына» - плавно ведёт речь бабушка, подтыкая одеяло вокруг маленькой непоседы и прижимая к себе в надежде, что эта неугомонная егоза наконец заснёт.

Дома тепло, в печке розовеют подёрнутые сизоватым налётом угли, мерно тикают часы, да вздыхает на печи старый толстый Мурзик – видно в метель и у него ломит кости. А метель за стеной воет и стучит, и никак не желает успокоиться.
- «Бааабушка, а Буковище-то, он какой, шибко страшный?» - спрашивает вдруг Машенька, в очередной раз высунувшись из-под одеяла.

- «Страшный, милая, - отвечает бабушка, - большой, да косматый, во рту клыки торчат, а когти – как у медведя!».
- «А большой он? – испуганно шепчет девчушка, прижимаясь к горячему бабушкиному боку, - как бык Яшка?»
- «Больше! – отвечает старушка, - как копна сена, вот какой огромный! А шерсть у него чёрная, длинная, будто у барана!»

Машенька испуганно вздрагивает, и воображение сразу же рисует ей большое косматое чудовище, которое хочет сожрать храброго Ивана-крестьянского сына.
А бабушка ведёт свою речь плавно и неторопливо, нанизывая слова, слова, словно бусины на нитку, такие же округлые, красивые, переливающиеся неведомыми оттенками волшебства старой сказки.

Даже метель, убаюканная неторопливым бабушкиным говором, успокаивается и стихает. На прояснившемся небе показывается заспанная, бледно-жёлтая луна, на лицо которой то и дело набегают сердитые рваные тучи, которые гонит резкий, холодный ветер.

Машенька бросает сонный взгляд в неплотно зашторенное окно, и вдруг её зрачки расширяются, а маленькое сердечко пропускает удар. Там, за забором соседки бабушки Веры шевелится что-то огромное, чёрное и бесформенное. Буковище!
- «Бабушка, - испуганно шепчет Машенька, - там у баб Веры за забором Буковище! Съест сперва её, а потом и до нас доберётся!»
- «Спи уже, неугомонная, - сердится задремавшая было старушка, - нет там никого!»

Но девчушка не спит, вертится, вытягивает встрёпанную головёнку на тонкой шейке, похожую на пушистый одуванчик, выглядывая в щель между шторами.
Наконец бабушка встаёт, ворча и охая, и выглядывает в окно. Там, на заснеженной глади картофельного поля соседки бугрится и шевелится что-то большое, чёрное, залитое мертвенно-бледным лунным светом.
Она меняется в лице, плотно задёргивает шторы, окидывая взглядом тяжёлый дубовый засов, надёжно запирающий дверь.

- «Спи, это тень от сарая», - говорит она девчушке, прижимая её к себе, и лежит всю ночь, прислушиваясь к звукам, вздохам и скрипу снега снаружи, охраняя внучку и только под утро забывается тяжёлым, беспокойным сном.

Проснувшись, она первым делом бросается к окну, боязливо выглядывая наружу. Чудовища у соседкиного забора уже нет, а сама она, живая и здоровая, чистит от снега дорожки. Сугробы под окнами тоже лежат нетронутыми волнами, словно и не ходил по ним Буковище, не скрёбся когтистой лапой в стену, оставляя на венцах сруба клочья чёрной, косматой шерсти.

Старушка поправляет на разметавшейся внучке тёплое одеяло, надевает валенки, платок и шубейку и выходит во двор. «Здорова будь, Ивановна! – приветствует её соседка, - лико вчера какой ветер был! Вчерась у Петровича рогожу со скирды сена сорвало, да ко мне на забор повесило, в ремки всё истрепало! Чинить унёс, да разве зашьёшь этаку рванину?»

Бабушка сперва недоуменно смотрит на неё, а потом принимается хохотать звонко, как девчонка, утирая катящиеся слёзы концом коричневого головного платка.