Лосев и Микушевич

23 июня в Доме Лосева состоялся памятный вечер, посвященный Владимиру Борисовичу Микушевичу. Вступительное слово произнесла доктор филологических наук Елена Аркадьевна Тахо-Годи. Выступавшие отмечали глубокий интерес поэта к творчеству философа, личность которого даже послужила прототипом центрального героя книги «Воскресение в Третьем Риме» Платона Чудотворцева. Ведущий мероприятие культуролог Г.А. Давыдов затронул тему тайного в жизни В.Б. Микушевича, державшегося в отдалении от литературной тусовки. Воспоминаниями о Магистре игры (так называлась его авторская программа на телеканале «Культура») поделились писатель и востоковед, бывший ректор Института журналистики и литературного творчества, Леонид Евгеньевич Бежин, редактор первой книги поэта Борис Николаевич Романов, его ученики Николай Никулин (его документальный фильм «Один день из жизни философа» был показан на вечере) и Мария Лушникова, поэт и прозаик Игорь Вишневецкий. Татьяна Владимировна Маркова упомянула о скором выходе 1 тома Полного собрания сочинений лирики В.Б.Микушевича.

Ниже привожу полный текст подготовленного мной выступления (на мероприятии прозвучала лишь небольшая его часть):

Готовясь к встрече, я попробовал разобраться, есть ли что-то общее в творчестве Алексея Федоровича Лосева и Владимира Борисовича Микушевича. Такой точкой пересечения является, на мой взгляд, понятие Мифа.

По Лосеву, формула мифа, имеет четыре члена: 1) личность, 2) история, 3) чудо, 4) слово. Если взять первую и последнюю категории из этой формулы, то получим, что миф есть слово о личности, слово, принадлежащее личности, выражающее и выявляющее личность. Добавим к этому чудо и получится чудесное имя, имя, творящее чудеса. Другими словами, магическое имя. Остается присоединить историю, и получится, что миф есть развернутое магическое имя.

Миф у Лосева — это не вымысел, не низшая стадия познания, а «конкретнейшее и реальнейшее явление сущего», первичный символический каркас, в котором живёт личность. Миф, по Лосеву, это первичная смысловая реальность. Не вымысел, а та «идея-образ», которая владеет художником и ищет воплощения. И воплощается она в красоте творения. В отголосках Софии как идеального замысла о мире, который прозревает творец. В результате получаем Теургию — искусство, со-творящее с Богом и реально меняющее материю.

А помощником творца в этом делании становится Имя. У Лосева оно наделено зарядом энергии — и это энергия смыслового ядра называемой вещи. Именование это не просто указание на вещь, а обращение к ее глубинному смыслу, вызывание этого смысла, призыв.

В поэзии Владимира Микушевича мы обнаруживаем не просто переклички с идеями А.Ф. Лосева, а глубинное онтологическое и методологическое родство. Микушевич не иллюстрирует Лосева, но, будучи философом и мистиком языка, творит в той же смысловой стихии, где миф и имя предстают как живые, энергийные структуры бытия. Анализ предложенных текстов позволяет увидеть, как последовательно и органично лосевские категории воплощаются в поэтической ткани.

Лосев утверждал миф не как вымысел, а как «конкретнейшее и реальнейшее явление сущего», развернутую форму бытия личности. Этот принцип абсолютен в поэзии Микушевича. Его мир с самого начала существует внутри мифа, а не отсылает к нему. Вот, к примеру, его стихотворение из книги «Ток»:

О свободе

«Что такое свобода?» – спросили однажды у Кришны;
Бог, немного подумав, ответил:
Я недавно шёл по селенью,
Захваченному врагом.
Полыхали хижины, хрипло ревели
Буйволы в стойлах.
У одной из хижин
Стоял старик со связанными руками.
Дети и внуки его погибли
В пламени. Какой-то солдат
Занёс над седою его головою
Меч. Тут старик увидел,
Что смоковница возле горящего дома
Расцвела. И он улыбнулся.
Говорю вам: этот человек был свободен,
Ибо свободен лишь тот, кто под лезвием смерти
Ещё способен улыбаться
Цветущему дереву, ветру и солнцу.

Мы сталкиваемся здесь с непосредственным выражением лосевского мифа как личностной истории: сюжет о Кришне и старике под мечом — это не аллегория, а живая, энергийно заряженная реальность, где свобода раскрывается как акт чистого духа «под лезвием смерти». Здесь нет дистанции между «идеей» и «образом» — они едины, что и есть миф по Лосеву.

Подобная мифологическая основа пронизывает изложение библейских сюжетов стихотворений «Плач Агари», «Рукомойник Понтия Пилата», «Мария Магдалина» из той же книги – которые переживаются как вечное «сейчас», как архетипическая схема, в которой живет личность поэта и его современников.

А вот стихотворение «Инакопись». И здесь мы ощущаем прозревание той самой мифологической, «первичной смысловой реальности», которая, по Лосеву, ищет воплощения.

Инакопись
                Р.И.Боброву

Осыпаются деревья
со временем
а время остается
и на каждом дереве
клетчатая накидка шута
всё та же
сколько бы лоскутов не оторвалось
всё та же охра хора
уже не живопись
а иконопись
инокопись
и в конце концов инакопись
черный квадрат
нагота внезапна.

Вернемся теперь к понятию имени у Лосева и его использованию Микушевичем. Для Лосева имя — не произвольный знак, а сама энергия сущности, ее явленность вовне. Теургический акт.

Поэзия Микушевича — грандиозный эксперимент по возвращению слову этого онтологического статуса. Центральное место здесь занимает стихотворение-трактат «Звездозвук» и примыкающий к нему «Глагоголубь». Микушевич прямо формулирует лосевскую программу: «Изначальное Слово воспринималось древними как Имя Божье. Во всех именах присутствует звук или хотя бы отзвук этого истинного Имени». Его поэтическая техника — анаграммный, звукосмысловой стих — это практическое осуществление тезиса Лосева. Звук не просто благозвучен, он несет надсловесный смысл, выявляя «истинное Имя».

Поэт работает с именем как с энергией: «Лилит» — это не просто персонаж, а сгусток летучей, отказывающейся от земного плена сущности: «Лилит – летучая лилия… антиангел – Антей, предтеча антихриста». Имя разворачивается в миф. В «Адрае» Микушевич, подобно философу-диалектику, проводит имя через цепь отождествлений и различений: «Кто речет "да", тот речет "ад"… "я" без Яхве – яд… но с Богом Я – Яхве, стало быть, Бог не без я». Это не игра ума, а попытка услышать в звуковой материи само бытие, его «умное» устройство, что прямо перекликается с лосевской диалектикой имени в «Философии имени». Акт именования здесь теургичен: он со-творяет реальность, как в «Алфавите судьбы», где календарь — это «азбука бытия», а имена звезд и созвездий формируют судьбу.

Лосевская эстетика — это онтология красоты как баланса эйдоса и меона, структуры и хаоса. Микушевич видит красоту именно так: в точке предельного напряжения. «Солнце в дыму», «берег берёз», «цвет пустоты» — красота является на грани исчезновения, в просветах бытия. В «Преображении» мир видится как икона: «Солнца не нужно, когда отовсюду – Христово лицо». Это чисто лосевское узрение красоты как умного света, проступающего сквозь материю.

Творчество для Микушевича — теургия. Поэзия не отражает жизнь, а реально со-участвует в преображении мира. Стих «Звездозвук» завершается пророческим утверждением: Божественная вечность «будет раем для тех, кто привнесёт в неё любовь и творчество. Она будет адом для тех, кто отравит её душевной пустотой». Слово поэта со-творяет с Богом, меняет онтологический статус реальности.
Теургийный акт — это и есть «инакопись», письмо, которое выводит бытие из инобытия, оформляет хаос именем. Поэтому финальный раздел книги «Ток», «Удимуз», — это собирание музы, «выуживание» смысла из небытия, что и есть истинное завершение лосевской эстетики: искусство как дело спасения.

Поэзия Владимира Микушевича представляет собой уникальный случай практического воплощения лосевской философии в художественном слове. Переклички здесь носят не тематический, а структурный, методологический характер. Микушевич мыслит мифологически, творит имена как энергии, и претворяет сам акт поэтического письма в теургию. Его творчество — это та «инакопись», которая являет собой реализацию лосевской мечты о возвращении слову его бытийственной, преображающей мир силы.
Возвращаясь к теме тайного, отмечу, что ряд стихотворений Владимира Борисовича весьма сложны для понимания и несут на себе печать тайны, разгадать которую, возможно, предстоит будущим поколениям исследователей. Предположу, что найденные переклички его творчества с философией Лосева отчасти проливают свет на то, в каком направлении двигаться.