М. П. Бибиков. Два друга

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 - 1856)

ДВА ДРУГА
Рассказ


У меня бы дядя; он много путешествовал и в зимние вечера любил, бывало, рассказывать в семье свои скитальческие похождения; а мы все, особенно я, любили его слушать.
И где ни бывал он, и чего ни случалось с ним! Был он схвачен разбойниками в Италии, дрался на дуэли в Германии, а в Испании раз чуть не попал в инквизицию. Но всего более нравился мне его рассказ о двух друзьях.
— Кто в первые годы нынешнего столетия, — говорил мой дядя, был в Париже, — тот верно помнить гостиницу на улице Сент-Оноре, под вывескою Черного Пуделя (au Barbet Noir). Я часто ходил туда обедать за общим столом, за которым собиралось веселое общество молодых людей, большею частью из того сословия, которое во Франции называют le tiers-etat. Обед был и дешевый, и вкусный; хозяин, честный и словоохотный француз, по тамошнему обычаю, председательствовал за столом, сам разливал суп, резал говядину и отпускал каждому из гостей кусок по его вкусу. Он сидел на кресле с высокой спинкой, а под креслом помещалась его собака, большой пудель, такой старый, что у него не было зубов; хозяин кормил его одним супом и водил за собою на шнурке, потому что пудель от старости ослеп.
Раз, в дождливый осенний день, отобедав, мы не решились выйти на улицу и вздумали провести вечер у пылающего камина, пригласив хозяина распить с нами добрую чащу пуншу, который он приготовлял мастерски, как-то особенным образом, и называл: пуншем a la Reine. Хозяин придвинул к камину свое кресло с высокой спинкой, спокойно уместился на нем и положил к себе на колени своего старого пуделя.
— А вы, мосье Дени, кажется, очень любите вашу собаку? — спросил я.
— Моего Барбильона? — сказал  хозяин и почесал голову пуделю, а тот с тихим визгом начал лизать ему руку. — Люблю ли я мою собаку? — продолжал он, нагнувшись и подставляя свое лицо под неистовые ласки слепого Барбильона. — Ведь я ей обязан всем моим благосостоянием, и честью распить с вами, господа, это стакан пуншу, — прибавил учтивый Француз.
Быть обязанным такою честью собаке показалось нам довольно странным, и мы упросили хозяина рассказать нам, в чем дело.

*

Это было, в каком бишь это году было, — так начал хозяин, — хоть убейте меня, не помню. Я этот год не записал (хотя и следовало бы его записать красными чернилами), а не записал по простой причине: я тогда писать не умел. А этому давно. Мне было лет десять, не больше. Я, надо вам сказать, родом из Савойи и занимался тогда нашими природным ремеслом, т.е. был трубочистом; в чертой клеенчатой куртке, черных штанах и с рожей, еще чернее штанов и куртки, расхаживал я по улицам Парижа и кричал во все горло, нараспев:

Gare au feu!
Voici le petit ramoneu,
Bonnes menageres!
Ayez pitie de sa misere,
Faites ramoner vos cheminees
Trois fois par annee.

Вот раз, распевая мою песенку, иду я по набережной Сены; вдруг слышу: крики, хохот, гам, гик — смотрю: прямо на меня бежит собака, высунув язык и поджавши хвост, а за ней целая толпа ребятишек и школьников.
— Лови ее! Держи! В реку ее! — голосили мальчишки.
Я было бросился к собаке, чтобы спасти ее от верной смерти, но какой-то прохожий тряпичник наступил на нее ногой и потом бросил через всю улицу в руки мальчишкам, которые и подхватили ее, кто за лапу, кто за хвост, кто за уши, связали ей, бедной, задние лапы и, раскачав на воздухе, бросили в Сену.
Вы себе представить не можете, как мне вдруг стало жаль этой бедной твари, и я (до сих пор дивлюсь моей смелости), не думая долго, сбежал к реке и бросился спасать собаку. А я, заметьте, плавать не умею.
Уж не знаю хорошенько, как было дело — помню только, что я начинал захлебываться, и вдруг что-то, как обухом, хватило меня по голове. Опомнился я на набережной… Кто-то лижет мне лицо и руки: это была собака, которую я хотел спасти — та самая, которая теперь лежит у меня на коленах. Когда она увидала, что я очнулся, то принялась прыгать, визжать и так неистово махать своим черным хвостом, что у меня зарябило в глазах. Вы удивляетесь, что я говорю черным хвостом? Увы, ведь этому будет лет двадцать, и собака моя была черна, как вороново крыло! А теперь она седа, как лунь!
Смотрю: вокруг меня теснится толпа. Какой-то человек в одной рубашке, с которого вода течет, как с крыши, обходит всех с моей шляпой, и все бросают в нее деньги. Я узнаю мальчишек, которые бросили собаку в реку: и они дают по копеечке.
Голова моя лежит на коленах какой-то женщины: она целует меня, и я чувствую, как на мокрые щеки мои капают ее теплые слезы. И долго не решаюсь я посмотреть ей в лицо, всё думаю: уж не мать ли моя, которую я оставил в Савойе? Нет! Это была не мать моя, а бедная прохожая, которая, увидав как добрый человек вытащил нас из реки, принялась откачивать и всеми возможными средствами приводить меня в чувство.
Спаситель мой был дебардер, а добрая прохожая была зеленщица. Вот дебардер, обойдя всех и собрав около десяти франков, схватил мою руку в свой мускулистый кулак, за другую взяла меня зеленщица, и мы, предшествуемые собакой, торжественно отправились на marche des Innocents, где моя благодетельница содержала лавочку.
Нет худа без добра: благодаря импровизированному купанью, я из черного вышел беленьким, свеженьким мальчиком и, должно быть, хорошеньким, потому что добрая хозяйка, приготовляя нам завтракать, беспрестанно покидала свой горшок с кипящим pot-au-feu, чтобы поцеловать меня и осыпать эпитетами следующего рода: «Ах, ты голубчик мой! Ах, ты мой красавчик!» и пр. и пр.
Позавтракав, дебардер обнял меня, пожал руку хозяйке и ушел — и не видал я с тех пор моего спасителя!
Хозяйка моя, мадам Жиро, бездетная вдова, не думая долго, усыновила меня. Вот мы и зажили у ней втроем припеваючи: утром возил я в тележке купленную на рынке зелень в нашу лавочку, а остальную часть дня проводил у дверей Отель Конти, куда ходило множество франтов, и чистил им сапоги. Тогда в отели играли в азартные игры и жили известнейшие нимфы.
Барбильон (название рыбы), — я назвал моего пуделя Барбильоном в память нашего знакомства, — не отходил от меня ни на шаг и всячески старался прислуживать мне: устану ли я везти тележку, он начинал визжать и прыгать на неё, пока я, уже зная в чем дело, не припрягал его на пристяжку. Выпадет ли у меня щетка из рук, Барбильон бросался на нее со всех ног и подавал мне ее, махая хвостом; а когда пора была возвращаться домой, я только успевал дать знак, — и Барбильон уже бежал передо мной с нашей скамеечкой в зубах.
Всё это было хорошо, но делишки наши как-то плохо подавались вперед; у меня было много конкурентов из моих соотечественников, да еще каких плотных, дюжих, голосистых! Куда было мне, маленькому и тщедушному, соваться за ними!
Однажды денёк выпал уж чересчур плохой: Барбильон мой, выведенный из терпения, забылся до того, что одного прохожего щеголя схватил за фалды и начал силою тащить ко мне. Щеголь обернулся, замахнулся палкой, собака ловко отскочила в сторону, и палка шлепнулась в воду, окропив парижскою грязью (а вы знаете какова парижская грязь!) башмаки с золотыми пряжками щеголя, и он, посылая собаку к черту, протянул ногу на мою скамейку.
Этот удар палки породил в Барбильоне светлую мысль: не прошло и пяти минут, идет мимо нас франт-офицер, мундир с иголочки, перетянут в рюмочку и посвистывает, глядя на окна отели, из которых выглядывали разрумяненные личики сильфид. Смотрю: Барбильон подбежал к луже, повалялся в ней и, не говоря дурного слова, бросился в ноги офицеру, обрызгав грязью его гусарские сапожки с золотыми кисточками.
— Чтоб черт побрал проклятую собаку! — закричал офицер, а я, как ни в чем не бывал, подбежал к нему со скамейкой и принялся чистить его сапоги. Еще не успел я навести на них окончательного лоску, вдруг слышу за мной тоненький голосок:
— Экая скверная собачонка! — и хорошенькая модистка ставит на мою скамейку маленькую ножку свою, обутую в прюнелевую ботинку.
— Сто тысяч бурь и чертей! — заголосил возле меня кто-то. — Попадись ты ко мне в руки! Ну, чего ж ты ждешь? Чисти мне башмаки, молокосос!
Это был старый моряк, которого, в свою очередь, попотчевал грязью Барбильон.
Напрасно прохожие бесились и ругались, Барбильон был неумолим и не щадил ни возраста, ни пола. И я чистил, чистил сапоги и башмаки до истощения сил, едва удерживаясь от безумного хохота — и медные, а иногда и серебряные монеты то и дело сыпались в мою шляпу; и каким вкусным ужином накормила нас в этот вечер мадам Жиро!
На другой день та же проделка, только собака моя усовершенствовала свою методу, и надо было видеть, с каким искусством она принималась за дело!
Вместо того чтобы, как накануне, повалявшись в луже, бросаться с размаху на людей, что доставляло Барбильону удовольствие получить несколько добрых пинков, он подкрадывался к прохожим втихомолку, невзначай, мимоходом задевал их обувь своею грязною лапой и мигом бежал прочь, опустив и уши, и хвост, как бы прося извинения за свою невольную неучтивость. В жаркие дни, когда мостовая была сухохонька и, разумеется, практики было мало, Барбильон подымался на другую штуку: он спускался по каменной лестнице к Сене (хоть и косился на нее после известной вам ванны), осторожно спускался в воду, потом валялся по пыльной мостовой и бегом возвращался к моей скамейке исполнять свою обязанность. Делишки наши стали поправляться, добрый ужин каждый вечер ожидал нас дома, и мы заметно начали толстеть.
Вот раз, как теперь помню, в дождливый, как нынешний, осенний вечер, я возвращался домой, предшествуемый Барбильоном, который торжественно нес в зубах мою скамейку.
Вдруг что-то тяжелое и звонкое падает мне на шляпу. Смотрю: червонец; подымаю голову: из окна смотрит на меня какой-то господин.
— О! войди ко мне, — говорит он мне, не разжимая зубов (то был Англичанин), — и собака пусть придет.
Надо вам сказать, что этот милорд жил подле Отели Конти, и я часто видал, как он по целым часам сидел у открытого окна и, глядя на проделки моего Барбильона, помирал со смеху, все-таки не разжимая зубов.
Прихожу.
— Продай собаку, — говорит милорд.
— Она не продажная, — говорю я.
— Десять червонцев, — и он выложил на стол кучу новеньких полуимпериалов.
От роду не видывал я так много денег — у меня глаза разбежались.
Англичанин, заметив мое смущение, сказал:
— Пятьдесят, — и выложил на стол еще сорок червонцев.
У меня зашумело в голове.
Вдруг чувствую, кто-то тянет меня за фалду. Это был Барбильон: он начал догадываться в чем дело.
—Ни за сто, — говорю я решительно.
— Двести, — говорит джентльмен, отворив ящик в столе и вынимая целую груду червонцев.
Поверите ли? Странное дело! Хоть вечер тогда был и чертовски пасмурный, но мне казалось, что всё это золото так и блистало на ясном солнце. Мне делалось дурно: голова кружилась, ноги подкашивались... Я взглянул на Барбильона... Клянусь Богом! У бедной собаки были слезы на глазах.
— Не искушайте меня больше, — говорю я смело, а голос мой дрожал, и сильно стучало сердце. — Барбильон мой друг — он, сами знаете, доставляет ме насущный хлеб, без него я умру с голода. Прощайте.
Едва успел я сказать: прощайте, как Барбильон, схватив скамейку в зубы, уже бежал с лестницы. Милорд взглянул на меня, улыбнулся и сказал:
— Триста!
Я остановился в дверях — меня начинала пронимать дрожь.
Триста червонцев! — подумал я, и хоть плохо умел считать,  но инстинктивно понимал, что триста червонцев — целое богатство! Я вспомнил о матушке, о мадам Жиро...
А бедный Барбильон грустно визжал на лестнице.
— Позвольте подумать, — говорю я наконец, — до завтра…
— Завтра меня не будет в Париже, — говорил джентльмен. — Сию же минуту, или никогда…
Вы, милые гости мои, верно, уж догадались, что я не выдержал искушения и продал моего друга!
Завернув деньги в платок, не простясь с Барбильоном, я заплакал навзрыд, опрометью бросился с лестницы, долго шатался по улицам и пришел домой, когда мадам Жиро уже легла спать.
И что за мучительную ночь провел я! И как грустно мне стало, когда я проснулся и не увидал возле себя, на постели, Барбильона!
Как! — говорил я сам себе. — Ты продал своего друга, своего кормильца!..
Нет! я не в силах был выносить долее этого морального страдания: положив червонцы в карман, я побежал к Англичанину, чтоб взять назад мою собаку.
Увы! я опоздал: он в ту же ночь уехал на почтовых в Кале я увез с собою Барбильона.
Я всё рассказал мадам Жиро; она поплакала со мною, но решила, что я поступил благоразумно.
— Ведь у тебя мать в Савойе, — сказала она.
— А другая в Париже, — добавил я и бросился обнимать ее.
Мадам Жиро тотчас же снесла деньги к знакомому банкиру, у которого жила когда-то в доме; тот выдал ей расписку и за год вперед проценты — около 400 франков.
На другой же день с котомкой за плечами отправился я восвояси за матушкой, привел ее в Париж, нанял дли нее горенку над нашей лавочкой, и мы втроем зажили безбедно: 400 фр. в год в прибавок к тому, что выручала наша хозяйка за зелень, а матушка вязанием шерстяных одеял — были не безделица. Мне сшили новую пару, я стал ходить в школу, одним словом, я был бы совершенно счастлив, если б не воспоминание о Барбильоне…
Так прошел год или больше. Раз ночью, мы отужинали, и я, помолясь Богу,  уже готовился заснуть. Вдруг слышу: что-то скребет в мою дверь, визжит и тихо лает. Вскакиваю с постели, отворяю дверь — Барбильон бросается мне на грудь.
Я бужу матушку, бужу мадам Жиро, развожу огонь, наливаю супу, и бедная моя собака, бросаясь от тарелки с супом то ко мне, то к мадам Жиро, то опять к тарелке, казалось, с ума сошла от радости. Проживу сто лет, а этой минуты не забуду.
Но недолго длилось моё счастие! Меня, как громом, поразила мысль: что, если Англичанин явится за собакой? Ведь придется отдать ее, или распроститься с деньгами!
Утро вечера мудреней! — подумал я, уложил Барбильона с собой на постель, и мы заснули, обнявшись.
Несколько дней спустя приносят мне записку от хозяина дома, в котором жил мой джентльмен — просит немедленно побывать у него.
Меня бросило в холодный пот. Делать было нечего: надо было идти, но прежде я, на всякий случай привязал Барбильона к кровати и запер горницу на ключ.
Хозяин встретил меня ласково и передал мне письмо, которое он получил от Англичанина, и которое до сих пор осталось свежо в моей памяти:
«Собака, которую купил я у знакомого нам мальчика, писал он, занемогла с той минуты, как мы выехали с нею из Парижа, и беспрестанно порывалась выпрыгнуть из кареты. Я думал, что бедная тварь не любит путешествия и что по приезде в Лондон ей будет лучше. Не тут-то было. Несмотря на то, что я ухаживал за ней, как за дочерью, она видимо худела, была постоянно грустна, едва-едва принимала необходимую пищу, и то не из моих рук.
На днях я уехал на дачу, приезжаю — собака сбежала, по оплошности моих людей. Признаюсь, мне было очень жаль ее. Вчера, когда я рассказывал об ее проделках в клубе моряков, ко мне подходит мой приятель капитан Шмидт и спрашивает:
— Не о черном ли пуделе идет дело?
— Да, — говорю.
— На шее серебряный с чернью ошейник?
— Точно.
— Правое ухо разрезано вдоль?
— Да.
— Я на днях свез вашу собаку в Кале.
— Каким образом?
— Должно быть, во время суматохи, когда мы снимались с якоря, она незаметно прокралась на мой пакетбот, приютилась где-нибудь за тюком товара, и мы увидали ее только в ту самую минуту, как приехали в Кале. Тут я потерял её из виду, мне было некогда.
Если собака пришла опять к своему прежнему господину мальчику-Савойцу, то… (тут у меня потемнело в глазах), то… пусть он владеет ею как своею собственностью, а чтобы ему было чем прилично содержать своего друга, передайте ему от меня прилагаемые при сем 100 ф. стерл., и — пусть живут они долго и счастливо!
Кстати, не трудитесь оставлять для меня на нынешнюю зиму комнаты, которые я у вас всегда занимал: я завтра намерен застрелиться».

Я лечу домой и вижу: сидит у нас в лавке наш банкир, а у матушки и у мадам Жиро  такие радостные лица. Правду говорим мы, французы: un bonheur ne vient jamais seul!
— Послушай-ка, Пьеро, — говорит мне матушка, — послушай-ка, что предлагает нам г. Ожье.
Банкир взглянул на меня с улыбкой и сказал:
— Господин капиталист, у меня ваших денег было 7.500 фр.; я пустил их в оборот, и теперь у меня оказывается 10.500 фр.
— Да вот вам еще 2.500 фр., — говори я, кладя на стол сверток золота.
Старушки мои так и ахнули. Я объяснил им, в чем дело, мы бросились обнимать друг друга, и Барбильон, виновник нашего счастья, весело залаял в моей комнате.
Когда мы поуспокоились и, по просьбе банкира, все уселись около него, а Барбильон вскочил ко мне на колени, господин Ожье сказал нам следующее:
— Капитал ваш — 13.000 фр. — может в моих руках приносить вам франков 600 годового доходу; но он может дать вам несравненно более, если вы его употребите на выгодную операцию. До сих пор я не говорил вам об этом потому, что ничего пока не имелось в виду; но вчера я узнал, что содержатель гостиницы на улице Сент-Оноре сдает свое заведение в аренду за 10.000 франков. Дело выгодное: я осмотрел гостиницу, место центральное, дом небольшой, но удобный, всего вдоволь; я просмотрел приходо-расходные книги, гостиница чистого доходу дает в год до 3.000 фр. Чего же вам лучше? Я вас давно знаю, мадам Жиро, давно люблю и уважаю. Вы женщина честная и трудолюбивая, любите порядок и чистоту; матушка Пьеро будет помогать вам хозяйничать, а он пусть себе ходит в школу да заведывает счетною частью, пока не будет в состоянии сам управлять домом. Идемте сейчас в гостиницу, чтобы кто другой у нас ее не перебил, — я же запасся гербовой бумагой: мигом состряпаем контракт.
Афера, в самом деле, оказалась превосходною. Добрейший г. Ожье помогал нам своими советами, поверял счеты и приятелей своих водил обедать за наш общий стол.
Лет через десять, когда я лишился матушки и мадам Жиро (они скончались в одну и ту же неделю), я вступил в управление домом; у меня оказалось достаточно денег, чтобы купить этот дом и надстроить над ним еще этаж, что и прибавило мне лишнюю тысячу доходу.
Я забыл вам сказать, что как только мы сняли гостиницу, я велел на вывеске нарисовать моего Барбильона и золотыми буквами написать на ней: Au Barbet Noir.
Теперь вы видите, господа, прибавил наш хозяин, поглаживая свою собаку, почему я Барбильону обязан честью распивать с вами эту чашу пуншу  a la Reine?

М. Бибиков.

(Московские Ведомости. 1856. № 94 (7 августа). С. 398–400).

Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой