Он и Она. Расход

Она стояла у окна, спиной к комнате, и он видел, как свет уличного фонаря прочерчивает серебряную нить в её волосах. Ту самую, первую, которую он заметил ещё три месяца назад и тогда почему-то подумал: «Значит, стареем вместе». Сейчас эта мысль казалась насмешкой.

— Я заказал суши, — сказал он, нарушая тишину. Голос прозвучал буднично. — Твои любимые, с угрём.

Она не обернулась. Он видел только блеклое отражение её лица в оконном стекле.

— Зачем? — спросила она тихо. — Мы же решили. Зачем ты это делаешь?

Он пожал плечами и понял, что она не видит его движения .Тогда он сказал:
— Привычка. Наверное, я всегда буду заказывать суши по пятницам. Даже когда ты уйдёшь.

— Ты же знаешь, я не ухожу. Я уезжаю. Это другая география.

Она наконец повернулась. В руках у неё была кружка — та, с трещиной, которую он когда-то купил на блошином рынке в Берлине, потому что она сказала: «Смотри, трещинка улыбается, как ты, когда я готовлю яичницу». Он тогда рассмеялся и сказал, что это просто брак, но она настояла на покупке. Три года эта кружка стояла на полке, и он мыл её особенно бережно.

— Ты помнишь наше  свидание в кафе? — спросила она и отпила чай, поморщившись — видимо, остыл.

— В «Кафе Пушкинъ», — ответил он мгновенно. — Ты опоздала на двадцать минут, я уже хотел уйти, но ты влетела вся красная, запыхавшаяся.

— Я бежала, потому что боялась, что ты уйдёшь. Я уже тогда знала, что ты — тот самый. Хотя ты сидел с таким кислым лицом, что я подумала: боже, какой же он зануда.

— А ты знаешь, что я увидел в тебе в тот вечер? — он подошёл к столу и сел напротив неё. Взял её руку, и она не отняла. — Ты говорила о книгах, о своём аквариуме, о том, как ненавидишь фуа-гра, и при этом жестикулировала так, что чуть не опрокинула вазу. Ты была живая. А я тогда был никакой. Мы встретились в тот вечер, когда я решил развестись с женой.

— Я знаю, — кивнула она. — Ты мне сказал на третьем свидании. И я тогда подумала: какой же он честный дурак. Потому что нормальные мужчины врут. А ты выложил всё, как на духу.

— Это была проверка. Я хотел посмотреть, сбежишь ли ты. Но ты не сбежала.

— Глупый, — сказала она ласково, и в этом слове вдруг прозвучала та самая интонация, которая когда-то делала его мягче.. — Я тогда уже полюбила тебя. С той минуты, когда ты сказал официанту: «Уберите эту дрянь, она ей не понравится». Ты помнишь? Ты сказал это про фуа-гра, которую я ещё не попробовала. Ты уже тогда знал мои вкусы, хотя мы сидели рядом всего пятнадцать минут.

— Я ревновал тебя к Сашке, — сказал он вдруг. — К твоему коллеге. Помнишь тот Новый год, когда ты танцевала с ним?

Она удивлённо подняла брови.

— Это было так давно..

— Я помню каждую секунду, — он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Ты смеялась, запрокинув голову, а он держал тебя за талию. Я сидел в углу и сжимал бокал так, что он чуть не лопнул. А потом ты подошла, поцеловала меня и сказала: «Ты что, дурак? Он гей». И я полгода не верил. Я проверял его страницы, спрашивал общих знакомых. Представляешь?

— Какая же это чушь, — она покачала головой. — Я не знала. Ты никогда не говорил.

— А что говорить? Стыдно было. Я взрослый мужик,  ревную жену к мужику, который ищет себе парня. Я тогда чуть с ума не сошёл. Думал, что можешь уйти, что я слишком
дурён для тебя, слишком занудный, слишком…

— Слишком мой, — перебила она. — Ты был слишком мой. И поэтому я никуда не уходила. Я терпела твои ночные звонки с работы, твои командировки, твой дурацкий храп, от которого я не могла уснуть без берушей. Я терпела это, потому что ты умел смотреть на меня так, как никто.

— Как?

— Как на чудо, — сказала она просто. — Как будто я — главное, что случилось в твоей жизни. И это было правдой. Я знала.

Он встал, прошёлся по комнате, коснулся пальцами корешка книг на полке. Там стоял томик Бунина, который она читала по ночам, когда у неё была бессонница. Он открыл его на заложенной странице и прочитал вслух:

— «Бывает, что нежилое сердце, как пустой постоялый двор, заносится снегом…» — он закрыл книгу. — Помнишь, я читал тебе Бунина, когда мы лежали на полу в той квартире на Арбате? Без мебели, только матрас и этот сборник.

— Это был лучший месяц в моей жизни, — сказала она. — Мы тогда не знали, что будем жить вместе, что будем ссориться из-за немытой посуды, что твоя мама будет звонить и спрашивать, когда я рожу. Мы просто были.

— И не родили, — сказал он, и слова тяжело повисли в воздухе. — Это тоже было испытанием. Моя мама, твоя мама, все эти врачи, клиники, графики, уколы. Мы превратились в лабораторных мышей, которые грызут друг друга за то, что не могут зачать.

Она вздрогнула, будто её ударили. Потом встала, подошла к нему и встала рядом, глядя на ту же книгу, что и он.

— Ты думаешь, я не винила себя? — спросила она шёпотом. — Каждую ночь. Я просыпалась и думала: если бы я была моложе, если бы я не делала карьеру, если бы я родила в двадцать… Но я не хотела в двадцать. Я хотела с тобой. И мы не смогли. И это убило нас.

 -- Наверное, мы перестали быть чудом друг для друга. Мы стали долгом. Обязательством.

— Слушай, — сказала она. — А помнишь ту ночь в Питере? Когда шёл дождь, мы промокли до нитки, и пошли в «Асторию»  мокрые, и швейцар посмотрел на нас так, будто мы бомжи, а ты дал ему сто евро и сказал: «Это за то, чтобы вы запомнили, как выглядит счастье».

Она взяла его за руки:
— И всё-таки я уеду от тех нас, которые перестали ночевать в обнимку, которые говорят с кем-то телефону чаще, чем друг с другом. Я уезжаю, чтобы вспомнить ту девушку в «Пушке»,  которая любила тебя.

Он кивнул. Долго смотрел на неё, разглядывая морщинки у глаз, родинку на шее, которую она всегда прятала, но он находил её губами.

— Я буду скучать, — сказал он. — По твоему смеху,. По тому, как ты говоришь «дурак».  По запаху твоего шампуня, который я буду искать в других женщинах, но не найду.

— Не ищи, — сказала она. — Просто будь. Будешь?

— Буду.

Они стояли так в полумраке комнаты, и за окном пошёл особенно белый ноябрьский снег.

Потом она отпустила его руки, взяла кружку с трещиной, вылила остывший чай и поставила её в раковину.

— Завтра я уеду, — сказала она.

— Я знаю.

Она ушла в спальню, а он остался в гостиной. Подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу.

«А ведь я её предупреждал, -- подумал он. -- На той первой встрече предупреждал, что я тяжёлый человек.  А она ответила: -- тяжёлый, значит, надёжный».

Он криво улыбнулся, как, наверное, улыбнулся бы пират вслед нечаянно упавшему за борт сундуку с сокровищами. Так  улыбаются тому, что теряют навсегда.
И, может быть, впервые за долгие годы, он чувствовал себя свободным.
И до ужаса пустым.