Если голоден враг твой

«Если голоден враг твой — накорми его…»

Эта фраза из Библии просто не укладывается в голове. Она парализует волю своей противоестественной кротостью. Как такое вообще возможно? Кто, находясь в здравом уме и твердой памяти, способен соответствовать этим советам?

Вмазать в лицо пирогом с вареньем — это понятно. Это по-человечески. А потом захохотать во всё горло, дико, надсадно, словно тебе и вправду весело. Словно стекающая липкая масса на перекошенном от гнева лице твоего недруга — это лишь детская шалость, и сейчас вы, как ни в чём не бывало, обниметесь и продолжите путь. Но накормить врага этим самым пирогом?.. Протянуть ему его, тёплого, с дрожью в руке, глядя в глаза, полные ненависти?

Как ты себе это представляешь, Господи? Это ведь значит дать недругу то, чего он жаждет. Проявить к нему милость, когда внутри всё сжимается в стальную пружину. Не противиться злому. Это какая-то запредельная, нечеловеческая высота! До этих завышенных, невозможных стандартов не допрыгнуть и не дотянуться, сколько ни тяни свою жалкую, измученную душу.

Может быть, в Твои времена это было сделать легче? Но сейчас это просто нереально. Меня же сожрут. Закопают. Уроют, размажут по стенке, даже не заметив моего смирения. Я погибну, растерзанный и осмеянный, а они даже не подавятся этим пирогом.

Хотя… постой. Во дни Христа тоже были те ещё нравы. Гладиаторские бои, рёв толпы, кидание беспомощных христиан к голодным тиграм, изощрённые издевательства и запредельное насилие. Кровь лилась рекой, и мир захлебывался в жестокости. В принципе, сейчас мало что изменилось. Та же тьма, лишь декорации другие.

Но, Господи, я просто устал. Устал быть злым. Устал от этой бесконечной, высасывающей душу войны, где каждый мой удар возвращается ко мне бумерангом, оставляя лишь пустоту и горечь. Я чувствую себя таким обреченным в своей злобе, таким усталым. Иногда мне кажется, что единственный способ выжить — это не ответить ударом на удар, а просто… перестать участвовать в этой бойне. Может быть, накормить врага — это не про его сытость, а про моё спасение? Может, это попытка увидеть в перекошенном от гнева лице не монстра, а просто сломанного человека, который, как и я, смертельно болен тьмой? Это почти невыносимо трудно, но если не попробовать, то чем мы тогда отличаемся от той древней толпы, жаждущей крови на арене?

Ведь даже если враг съест и уйдет, а потом вернется, чтобы добить меня, — всё равно. Я хочу умереть человеком, а не зверем. Это, наверное, и есть единственная надежда.