Медитация

Путь был длиной почти в 20 лет, а вот история получается короткой, и в ней нет ни гордости, ни морали, а если что-то и есть, так это попытка дать совет искать свое в своих собственных корнях и традициях. Не надо забывать, что у каждого народа существует своя модель поведения, которая передавалась из поколения в поколение и сохранялась в социальном и культурном наследии. Там есть свои эзотерические знания и тайны. И у каждого народа есть свои герои, своя вера, сила духа и сила правды.

***
— Сила веры — это основа морально-нравственных качеств и признания чего-либо истиной.
— Сила духа — это внутренний стержень человека, его жизненная стойкость.
— Сила правды освобождает от иллюзий и дает возможность сделать правильный выбор.
 
Где-то и когда-то мудрец сказал:
 
— Путь к цели важнее, чем сама цель.

Это, видимо, означает, что путь не есть сама цель. Неважно, что будет в конечной точке, важно, как человек пройдет этот путь, какими чувствами, убеждениями и идеями будет руководствоваться, и что принесет в мир. Именно путь и делает человека счастливым. Об этой диалектике и ее доводах можно спорить бесконечно. Она меньше общественная и больше личная. Те, кто к ней как-то прикасался, проживал ее на свой лад. И мало кто избавился от этих идей окончательно: они стойко приживались где-то внутри и периодически просились наружу.

Что касалось меня, то все это было настолько далеко от той реальности, в которой я жил, что казалось на 99 % моим собственным вымыслом. Однако мне хватило фанатичной стойкости идти этим путем и не путаться в лабиринтах. И однажды один из главных современных авторитетов боевых искусств скажет мне то ли с огорчением, то ли с восхищением:

— Мы имеем учеников по всему миру, и всегда у нас понимание и согласие. И только вам, русским, всегда надо больше, чем остальным. Вы всегда хотите видеть дальше и больше, чем все.

Тогда он мне напомнил, что я русский, и, возможно, у меня свой путь и свое отношение к цели.

А начиналось все с того, что я из детских пеленок шил себе костюм для занятий. Этот костюм у нас почему-то до сих пор зовут кимоно, хотя в Японии так называется одежда женщин и купцов. А для нас это был карате-ги. Мы начинали постигать истины «До» вечерами в пыльных коридорах школ и техникумов, откуда иногда приходилось убегать в зимнюю темень через окна, если бдительная уборщица сообщала в милицию, что на вверенной ей территории обнаружила сектантов. Но когда это все легализовали, и сектантство провозгласили спортом, тут же пришла наша национальная идея преуспеть в добывании результатов и стать лучшими. Нам предложили опровергнуть тот постулат, что цель — это ничто, и добавили, что счастье — не в пути к цели, а в достижении ее. Счастье приравняли к успеху. А то, что многие, добиваясь цели, теряли здоровье и мотивацию к жизни, было уже неинтересно. Главным становилась статистика побед.

А такие, как я, так и остались плохими ксерокопиями книг, но, чтобы мы сильно не разгулялись в постижении «До», за нами закрепляли ответственный надзор, как бы комиссаров из комсомола, МВД и пенсионеров из прокуратуры. Государство задало темп и поставило задачи и графики соревнований — от районного до всесоюзного, а также проведение сборов и семинаров. Это движение было массовым, поэтому на него навалились всей идеологической тушей.

И государство показало свои возможности, когда собрало со всей страны спортсменов-каратистов в большом зале в Измайлово. Народу набилось очень много, а объявлялось это все, как всесоюзный аттестационный семинар тренеров по карате. При помощи свистков и понуканий нас построили перед президиумом. Распорядителями были те люди, которые отлично справились с исполнением сценария открытия и закрытия Олимпиады, ведь и здесь все было очень массово и грандиозно. В президиуме были представители всех ЦК, ВЦСПС и разные товарищи с соответствующими мероприятию лицами.

После продолжительных речей и призывов началось действо. Кто-то видел, что на балконе сидели люди азиатской наружности в одинаковых синих костюмчиках и галстуках. Я понял, что это не просто зрители. Как потом выяснилось, на дипломатическом уровне пригласили японских мастеров карате. Это был очень высокий уровень: то были мастера одного из четырех стилей, которые зовут истинными школами воинского искусства борьбы без оружия в Стране восходящего солнца. Все остальное у них считалось видами единоборств. Они выглядели безучастными, но очень внимательными. И, похоже, только трели свистков их или раздражали или, наоборот, умиляли.

А после заключительных речей ответственных лиц, с большим жаром говоривших о советском спорте, его достижениях, олимпийском золоте и заботе государства о физическом воспитании молодежи, японцам тоже дали слово. Микрофон вручили самому взрослому и хмурому из них. Он через переводчика долго хвалил увиденное, восхищался организацией мероприятия и его массовостью и, похоже, был искренним.
Но только в конце его речи что-то пошло не так. В какой-то момент переводчик сделал натяну-тую паузу, но потом выдал дословно:

— Все было очень хорошо, только мы не знаем, что это такое.

На почетный президиум это произвело нужное впечатление: ведь когда-то японцы не узнали в самбо дзюдо и не стали оспаривать свои приоритеты. Самбо уверенно зашагало по стране и вышло за ее пределы. Даже проводились чемпионаты мира, где советские специалисты сами организовывали, проводили и судили. Но, правда, на них было не больше четырех стран, и все с социалистической ориентацией. Самбо стало символом патриотического воспитания молодого поколения. Чемпионы были обласканы властью морально и материально, ибо были «нашенскими». А «Чемпион мира по самбо» так и вообще звучало оглушительно.

Сегодня, получалось, был день рождения советского каратэ, а название потом можно изменить. А советское звучало как лучшее в мире, и это, вероятно, было уже забито в планы текущей пятилетки. По закону той же диалектики скоро все это перейдет в свою же противоположность. Тот всесоюзный семинар ожидаемо закончился фарсом, всех участников растолкали по автобусам и повезли в какой-то колхоз, кому-то подшефный, и там, прямо на картофельном поле выдали те самые удостоверения техникумовского формата с красной обложкой и синей печатью Спорткомитета СССР. На обложке значилось «Удостоверение тренера-преподавателя по карате».

***
А я же продолжал стучаться в закрытые двери, пытаясь найти себя в искусстве борьбы без оружия. И случилось чудо — меня услышали в Японии и сделали вид, что приняли в свое общество. К слову сказать, там не очень меня любили, ибо образ комиссаров не выветрился до конца. Может не везде, но в традиционных обществах было именно так. Приняли меня, может, по законам их гостеприимства, но явно с расчетом, чтобы больше не просился. Этот отрезок пути если и не был схож с кандальным этапом на Нерчинскую каторгу, то сильно походил на воспитательную колонию строгого режима в одном из центральных районов Токио. Но нас, как известно, трудностями не испугать. Я прошел через все это и вернулся на родную землю с черным поясом от самой влиятельной организации карате в мире. Это случилось почти через 10 лет после начала пути, но я вдруг опять оказался в самом начале. Оттуда я и привез свои первые сомнения в том, что нас учат как-то не так, как учатся сами, и делают они это сознательно. Возможно, это тоже было «До», но только не то.

Очарования по сравнению с сомнениями было больше, и я стал двигаться дальше в придуманном для себя направлении. Даже замахнулся привезти в нашу страну одного из патриархов и придумал причину, благодаря которой он не мог остаться равнодушным к моему приглашению. Надо помнить, что все это происходило во времена Советского Союза. Я вернулся из Японии с книгами, которые приобретал на деньги, сэкономленные на еде. И в одной из них была хорошая фотография того самого патриарха. Художник написал его портрет маслом и вставил в раму большой художественной ценности. Я отправился испытывать судьбу.

***
Звезды сошлись, он согласился встретиться со мной. Выглядел он, как и должна была выглядеть легенда мирового масштаба. Такими были самураи-знаменосцы — красивые и гордые. Этот человек, рожденный в семье простого самурая, был тронут подарком и сказал, что даже не мечтал, что его знают и любят в России. И пообещал приехать в гости, чего я, в общем, и добивался, понимая, что там просто так ничего не говорят.

Около года я готовился. Местные власти уже действовали в сфере спортивного каратэ, согласно спущенным сверху инструкциям и планам. И на мои притязания отреагировали равнодушно: хоть и не помогали, но и не противились. Спорткомитет с его финансовыми возможностями остался в стороне, да я и сам не рвался к публичности. Для общественности этот визит был равен приезду иностранного консультанта, но он-то приехал и уехал. Мало ли в нашей истории было таких приезжающих? В период подготовки визита, несколько европейских и даже латиноамериканских делегаций прорывались в Россию, чтобы встретиться и пообщаться с этим человеком. Я же занимался простыми бытовыми вопросами и, увидев объявление о продаже «Чайки» (ГАЗ -13), загорелся идеей задействовать ее во встрече гостя. Надо было обеспечить какой-никакой сервис, разместить и накормить. Тут важно не потерять лицо, ведь лицо, как известно, это не возобновляемый ресурс. Но все получилось. Власти даже дали машину с мигалкой для сопровождения из аэропорта и согласились на проведение пресс-конференции.

И все бы ничего, если бы патриарх не попросился ко мне в гости. Отказаться было невозможно, и я повез его в свою хрущевку на Монтажную. И вот тут, если я не потерял лицо, то тень на него упала. Я как-то в своей квартире расчувствовался и за столом стал ему жаловаться, что мы стараемся развивать воинское искусство, но власти не воспринимают нас должным образом, а то и совсем мешают. Я надеялся на какое-то сочувствие и понимание, но он высказался очень отчетливо:

— Если то, чем вы занимаетесь, не в угоду вашей власти и обществу, следует немедля от этого отказаться.

Японцы, видимо, знали обстановку в стране и количество задействованных в том, что мы называли каратэ. И непонятно, были они этим довольны или нет.

Патриарх улетел, сказав на прощание, что очарован нашей страной и ее людьми. А вот если он и был чем-то очарован, то это было заметно. Он из окна «Чайки» показывал пальцем, а переводчик перевел, что его очень взволновал дом, целиком построенный из дерева.

***
Через полгода он прислал двух человек с полномочиями от «Нихон Карате Киокай» — самой влиятельной в мире организации каратэ. И мне ничего умнее в голову не пришло, как клянчить у них собственную аттестацию на второй дан, как бы для повышения собственного авторитета. Они ничего не отвечали, но в прикупе я получил то, что должен был получить. Они, похоже, друг с другом договорились, ибо было видно, что они подыгрывают друг другу. Надо было сказать, что они были очень логичны и убедительны. И при очередной моей попытке мне сказали, что сегодня обязательно будут звонить в Токио в центральный офис, и попросят мне выписать сертификат, но не на второй дан, а сразу на четырнадцатый, которого ни у кого больше нет. Я очумел от этих слов, а они ухмылялись по-своему, по-японски, упирая на четырнадцатый дан: мол, после получения такого документа у меня будет самый огромный авторитет. Потом уже, но не таким язвительным тоном высказались, что не стоит рядиться в одежды не по фигуре, и напомнили мне о японском втором дане, который занимался со мной в одном додзе.

Это, конечно, была картинка. Он сказал, что ему 25 лет, а занимается он с 11. Жизнь его была своеобразной и малопонятной. Похоже, он был сирота, по мегаполису передвигался на ржавом велосипеде и все остальное время, которое было не заполнено тренировками, ползал на коленях и мыл полы в додзе. Ко всему прочему, у него не было передних зубов, и голова была совершенно лысая. Вот у него и была техника на второй дан, который я пытался сейчас выклянчить. В таких учениках, как он, организация видела свое продолжение, и отношение к ним было особое. А приехали посланцы той организации, похоже, только с одной целью: чтобы я поехал с ними в Москву. И я поехал.

В Домодедово нас встретили, к моему удивлению и радости. Главный из встречающих был узнаваемый и всеми уважаемый Николай Николаевич Озеров. Тут же мы трое были одарены билетами в партер на осеннюю премьеру в Большом театре — давали Лебединое озеро. По всему было видно, что договоренности между Москвой и Токио были на самом высшем уровне. А в партере японцы, измученные перелетом, тихо задремали, и я вместе с ними.

Расселили нас в «Космосе», где японцы в буфете, что на этаже, стали потреблять в больших количествах московские сосиски, которые звали «Сосич». В Москве окончательно стала понятна цель приезда. Они собрались провести широкую аттестацию советских спортсменов, и она состоялась. Случилось то, чего я никак не ожидал. Уполномоченные начали раздавать от имени организации те самые черные пояса, и кому попало.

Я пытался что-то говорить, вроде даже как-то возражать, но они никак не реагировали. И только уже вечером, в «Космосе», видя мои насупленные брови и понимая причину, они, предварительно пошептавшись, решили объясниться.

Все оказалось своими корнями уходит куда-то в далекое прошлое, а суть была такова — за сотни лет жизни деревьев у них вырастают огромные корни, и эти деревья-великаны за счет них могут противостоять любым бурям. Корни для них были традициями, из которых дерево и произрастало, но ведь у такого дерева есть и крона, на которой постоянно обновляются листья. Так вот, шихан (почетное звание мастера японских боевых искусств — прим.ред.), им поручил меня растить как ветвь от этого ствола. Пускай она будет тонкой и слабой, но это будет не лист, который упадет на землю и сгниет, а вот все, кого они сегодня аттестовали, и есть те самые листья, которые будут осыпаться и обновляться. И чем их будет больше, тем больше будет соков от их распада, которые будут доходить до корней и питать их. И в заключение мне было сказано понимать свое место, которое мне определили. Это мне показалось лишь поэтичным, и при этом я вновь ощутил какие-то сомнения в разумности происходящего. Они, закончив разговор, пошли кушать «Сосичи», а я остался рассуждать.

***
И прошло еще десять лет размышлений. Теперь японцы летали в Москву сами и отлично обходились без меня, они занимались взращиванием того самого удобрения для своих корней. Они ничему не учили и целей у них таких не было, да возможно даже те, что приезжали, и не могли чему-то научить, но это уже мои домыслы. В последний приезд они привезли мне документ на четвертый дан и пояс, расшитый не оранжевой ниткой, а золотой, что было подарком от шихана. А вот тому самому беззубому, который в свое время восхищал своей техникой, и в третьем отказали. В этом был какой-то диссонанс, какое-то не-сочетание, от чего опять пришли большие сомнения — туда ли я иду, и кто мои поводыри?

Я почему-то все чаще и чаще стал вспоминать начало всего этого. И себя в этом — молодого и амбициозного. Когда я мечтал, что лягу спать и во сне увижу тот самый удар, который сразу убивает. Вспомнилось и то, как в Токио в подземке после изнурительной тренировки у меня порвался бумажный пакет, и мокрый, тяжелый, как пушечное ядро, каратэ-ги упал на пол. У меня формировалось стойкое ощущение, что чему-то меня осознанно не учат, что-то не додают. И тогда мне причудилось, что это уже не телесное, а что-то духовное.

Я стал искать медитативные практики, хотя ничего в этом не смыслил, и просто собрал все в одну кучу. Я много от этого хотел, в том числе и понять, что есть естественный порядок, и что есть правильное движение вещей. Все это я прикрыл понятием «динамическая медитация», в которой ко всему были задействованы еще и физические нагрузки. Мне казалось, что существуют тайны, и я пытаюсь их разгадать, а ключ к этому сконструирую сам. И все это я принялся осуществлять в запущенном до крайности спортзале, расположенном под трибунами столь же запущенного ведомственного стадиона. Днем туда приходил всякий люд постучать по мешкам, а ночами на старых матах тайно спал сторож в обнимку с собакой. Вот таким было мое место для медитаций, исходя из обстоятельств и реалий.

Суть того, что я пытался делать, была такова: существуют обязательные комплексы, состоящие из обусловленной последовательности действий, изображающие условный бой с несколькими противниками.

Цель таких комплексов — научить способам настройки на ведение боя, правильному дыханию и максимальной концентрации и расслаблению. Эта форма называется «ката». Одна из них, в которой как бы сконцентрирована техника нашей школы, называется «канку-дай» (большой круг). Вот его в полном одиночестве и под шуршание крыс в запыленных углах я и практиковал по своей собственной методике. Исполняя эту форму в полной концентрации, я одновременно представлял себя сидящим в «мокусо» — позе сосредоточенности, и наблюдающего за собой со стороны.

После десяти раз роли менялись: я — садился, он — исполнял. Эта смена ролей продолжалась до тех пор, пока я не потерял связь с реальностью и уже не мог понять, где я воображаемый, а где — во плоти. И случилось, что голова стала горячей, как раскаленный камень, и я куда-то провалился. Но, к счастью, все разрешилось благополучно. Зашедший сторож с собакой как-то смогли вернуть меня на этот свет. Вот такой у меня был опыт, после которого я стал как-то остывать ко всему этому. И даже написал письмо в организацию, что прекращаю с ними сотрудничать, на что получил ответ, что если вопрос в присвоении мне пятого дана, то они готовы. После этого мне стало совсем неинтересно.

Пройдет время, умрет патриарх, жертва атомной бомбардировки Хиросимы, а весь тот мой пройденный путь вместе с фанатизмом утонут глубоко в памяти, оставаясь при этом на самой поверхности. А заповедь «не сотвори себе кумира» обретет для меня практический смысл.