М. П. Бибиков. Клад. Исторический анекдот

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 - 1856)

КЛАД
Исторический анекдот


В одном из тех живописных замков Голландии, которые Рубенс или Теньер любили помещать в свои пейзажи, лет двадцать тому назад жила девушка по имени Жанна фан Альберда. Отец ее был бургомистром города Гроннинга, имел огромное состояние; но, в следствие какой-то неудачной операции, разорился в конец и умер ударом, оставив в наследство единственной своей дочери, семнадцатилетней Жанне, прадедовский замок или, вернее сказать, одни его стены, потому что вся драгоценная мебель, картины и пр. были проданы с аукциона в уплату заимодавцам.
Отдавая в наймы несколько десятин земли, уцелевшей от продажи, и вырабатывая несколько червонцев плетением кружева, бедная девушка жила в пустом своем замке с старою нянею и старым садовником, верными слугами покойного ее отца, которые не решились оставить сироту в одиночестве.
Жанна была красавица, и красота ее была чисто-голландская: бела как снег, румяна как роза, глаза голубые, брови дугой, и длинные поземь светло-русые волосы, волнистые и мягкие, как шелк. Жанна была целомудренна, трудолюбива и, несмотря на свою нищету, часто помогала бедным; но все эти прекрасные качества ни к чему ей не служили: нынче нет более бесприданниц, особенно в расчетливой Голландии.
Раз, в ненастный осенний вечер, не имея возможности прогуляться в саду по обыкновению, Жанна, в сопровождении своего старого штата, отправилась гулять по пустым комнатам своего замка. Отец ее, любивший заниматься химией, устроил в одной из башен богатую лабораторию, и Жанне вздумалось заглянуть в нее. Огромная зала была в беспорядке завалена химическими снарядами, фолиантами и всяким хламом; на печке с железным навесом еще стояла колба с какою-то жидкостью, а подле лежала открытая книга в старом бархатном переплете. Жанна взяла книгу в руки, и ей прямо бросились в глаза несколько французских слов, написанных красными чернилами:
"Jeanne, ma pauvre, chere enfant! La troisieme dalle a droite de la F".
("Жанна, бедное, дорогое дитя мое! Направо от Ф третья плита").

— Что бы это значило? — сказала Жанна. — Не знаешь ли ты, Исаак?
— А Бог знает, что это такое значит! — отвечал старый садовник. — Покойный барин запирался в своей лаборатории по целым дням, никогда никого в нее не впускал, и никто не знает, что он там делал.
— А что бы значила эта большая буква Ф?
— И! красавица моя, — отвечала старушка няня, — не ломай над этим своей драгоценной головушки; может, эта чертовщина какая-нибудь; да и мало ли слов начинаются с Ф? Француз, Федор, фабрика…
— Ах, няня! — сказала, смеясь, Жанна (а у самой сильно билось сердце). — Какое отношение Федор, француз и фабрика имеют к плитам?
И целую ночь не смыкала глаз бедная девушка, она всё думала: добрый отец знал, что имение его продадут с публичного торгу, и оставил мне под этой плитой наследство…
Едва успело взойти солнце, Жанна уже была в библиотеке и рылась в груде старых книг, за которые на аукционе никто гроша не дал. Вот она нашла Французский словарь и развернула на букве F...
— Fenetre (окно)! — вскричала она радостно и побежала в лабораторию.
В лаборатории было семь окон различной величины и формы.
Жанна призадумалась, перечла, таинственные строки и засмеялась:
— Какая же я дурочка! — сказала она вслух. — От чего отец написал большой F? Ясно, что он значит самое большое окно.
И Жанна от радости захлопала в ладони, громко позвала старого Исаака и велела ему принести заступ.
Вскоре третья каменная плита направо от большого окна была приподнята, и — под ней увидали оловянный ящик.
У Жанны потемнело в глазах.
Открыли ящик, в нем было двенадцать небольших картин, писанных масляными красками на дереве, и сверток пергамента.
Жанна бережно развернула его и начала читать: это был отрывок из жизнеописания какого-то художника XVII столетия…
Она грустно посмотрела на картинки, на сверток, всё опять уложила в ящик и велела его снова положить под плиту.
— Как жестоко подшутила надо мной судьба, — думала бедная девушка, принявшись снова за своё кружево, — а я, глупая, вообразила, что в этом ящике приданое!..
И Жанна покраснела.
Никто, кроме меня, ее историка, не знает, от чего она покраснела: у соседа, владетеля богатого замка, был сын, красивый молодец, лет  двадцати пяти. Под предлогом, что он, как истый голландец, страстно любит тюльпаны (а у Жанны было в саду несколько гряд самых редких сортов), он выпросил у ней позволение приезжать иногда полюбоваться ими…      
Жанна была набожна; она усердно молилась Богу и Матери Пресвятой Богородице, и у нее отдохнуло сердце.
— Полно дурачиться, Жанна! — сказала она себе решительно. — Бедной девке не следует мечтать о замужестве…
Прошло несколько месяцев, вдруг раз, в прекрасное весеннее утро, к крыльцу замка подъезжает щегольская коляска, а в ней какой-то незнакомый господин.
— Можно видеть хозяйку замка? — спрашивает он у старого Исаака, который, запыхавшись, прибежал отворить гостю тяжелую дверь портона.
— Пожалуйте на верх, милости просим, барышня у себя в будуаре, — так старый слуга величал скромную рабочую Жанны, горницу, бывшую, увы, в самом деле когда-то будуаром.
Жанна сконфузилась немного, когда вошел незнакомый господин и застал ее за работой; но, взглянув на него попристальнее, она скоро оправилась: перед ней был не только благовоспитанный, но и добрый человек. Это она инстинктивно поняла тотчас же, а инстинкт редко обманывает женщину.
Незнакомец, благообразный мужчина лет сорока, учтиво извинился перед молодой хозяйкой в своем неожиданном посещении и попросил прямо приступить к делу.
— Мое имя фан-Арнэм, — сказал он, — я имею честь быть президентом Гроннингской академии художеств и, вместе со многими любителями искусства, занимаюсь изданием жизнеописаний наших Голландских художников; это занятие трудное, и нам иногда бывает невозможно разъяснить в жизни художника целый период, который, по неимению данных, ускользает от наших изысканий.
— Так, например, — продолжал гость, — мы недоискиваемся целых пятнадцати лет в жизни нашего гениального художника Гоббэмы [1]; мы следили за ним шаг за шагом, с терпением и настойчивостью, до тридцатилетнего его возраста, т.е. до 1665 года; в этот год он был произведен в бургомистры города Мидльбурга, и тут мы совершенно потеряли с его след. Мы уже положили окончательно, что в этот год он умер…
Тут президент академии улыбнулся.
— Ваша физиономия так выразительна, — сказал он, — что вам никак не удастся скрывать свои мысли.
Жанна покраснела.
— Ваше лицо, — продолжал фан-Арнэм, — ясно говорит: этот господин приезжий с ума сошел! С какой стати приехал он толковать со мной об искусстве, о жизнеописании художников, и что мне за дело, что он президент академии, и что это за Гоббэма такой? Не правда ли, я угадал? 1
Жанна засмеялась.
— А дело-то объясняется очень просто: мой приятель фан-Коётинг, известный археолог, отыскал недавно в архиве нашей ратуши бумагу, из которой ясно видно, что Гоббэма с 1665 года по 1680 г. гостил у вашего прадеда в этом самом замке, где он, вероятно, был столько же хозяином, как и ваш предок: фан-Альберда были всегда меценатами.
Жанна начинала догадываться.
— Куда девались его картины? — продолжал гость. — Мы следили за продажей галереи вашего батюшки и знаем наверное, что в ней картин Гоббэмы не оказалось; а не просидел же он у вас целых пятнадцать лет сложа руки.
— А что... дорого ценятся его картины? — решилась спросить Жанна; у ней слезы готовы были выступить на глаза… (а всё молодой сосед, любитель тюльпанов!)
— Да не дешево! — отвечал гость. — Сэру Мидльтону предлагали за одну из них 3.000 фунтов стерлингов (75.000 фр.), и он не согласился ее продать, а картинка-то вся не больше вашей маленькой руки…
Не прошло и десяти минут, а Жанна своими белыми, нежными руками уже подняла тяжелую плиту (а всё сосед!) и с замиранием сердца поставила перед гостем оловянный ящик.
Руки президента академии тряслись от нетерпения и надежды, когда он развертывал сверток пергамента. В нем значилось, что мессир Миндергут Гоббэма, приехав в гости к Артуру фан-Альбэрда, одному из предков Жанны, был им принят так гостеприимно, что решился оставить свою бургомистерскую должность, от которой он нажил  себе одни долги, и поселился у него в замке, где и прожил пятнадцать лет. В награду за радушное гостеприимство, художник положил работать только для своего друга-хозяина. За сим следовал реестр картинкам, которыми Гоббэма украсил галерею Артура фан-Альбэрда.
Фан-Арнэм вынул из ящика наугад картинку и обомлел от удивления и восторга. Эта картина была лучшее произведение Гоббэмы, известное в каталоге под именем: Упавшее дерево.
Пишущий эти строки имел счастие видеть эту необыкновенную картинку, в которой весь гений Гоббэмы отразился как в ясном зеркале, и никогда не забуду того впечатления, которое она на меня произвела.
Остальные картины, хотя и не имели тех высокохудожественных и поэтических достоинств, которыми отличалось Упавшее дерево, но все были картины ценные, и все подписаны Гоббэмой.
— В этом ящике у вас на полмиллиона приданого, — сказал фан-Арнэм. — Мне можете смело поверить; я десять лет служил оценщиком при аукционе…
На другой же день фан-Арнэм публиковал в газетах о своей драгоценной находке, и вскоре в залу Гроннингской академии, где были выставлены картины Гоббэмы, начали съезжаться любители и знатоки со всех концов Европы.
Все двенадцать картин были проданы в течение двух месяцев за баснословную цену, за 460.000 франков (около 115.000 руб. сер.); две из них: Упавшее дерево и Голландский вид, с фигурами фан-дер-Вельда, пошли за 80.000 фран. каждая.
Нужно ли прибавить, что, получив приданое, Жанна вышла за молодого соседа, любителя тюльпанов?

М. Бибиков.


(Московские Ведомости. 1856. № 55 (8 мая). С. 221–222).

ПРИМЕЧАНИЕ:

1. Мейндерт Луббертсзон Хоббема (нид. Meindert Lubbertszoon Hobbema; крещён 31 октября 1638, Амстердам — 7 декабря 1709, Амстердам) — голландский живописец-пейзажист «Золотого века голландской живописи» из Амстердама. Один из самых значительных мастеров голландского пейзажа.


Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой