Каникулы. Глава 3. Точка невозврата

Июль в Старом Осколе пах пылью, разогретым асфальтом и парным молоком от соседской коровы. Глеб просыпался теперь рано — не по будильнику, а по привычке, которую сам не заметил как приобрёл. В шесть утра солнце уже било в окно, и он выходил во двор, где отец, кряхтя, разминал спину, а мать уже возилась на кухне. Дни потекли ровно, без резких рывков, но с той плотностью, какая бывает только у настоящей, не придуманной жизни.

Первую неделю они добивали хозяйство. Крыльцо перестало шататься, козырёк над входом заблестел новым профлистом, и когда пошёл дождь — первый за две недели, — Глеб стоял под этим козырьком и слушал, как капли барабанят по металлу. Хороший звук. Правильный. Смеситель в ванной тоже перестал плакать — Глеб поменял его за час, и мать, увидев, что из крана больше не капает, всплеснула руками: «Надо же, а я уже привыкла». В эти дни он впервые заметил, как она похудела. Не страшно, не болезненно — но платье висело чуть свободнее, и под глазами залегли тени, которых он раньше не помнил.

На второй неделе он пошёл в больницу. Шёл с замиранием — не знал, застанет ли Катю, не выписали ли маму. Но они были там. В палате пахло лекарствами и чем-то сладким — на тумбочке лежали домашние пирожки, видимо, от бабушки. Катя, увидев его, сначала замерла, потом бросилась через всю палату и уткнулась лицом в его живот. Мама — бледная, с перевязанной головой, но уже сидящая на кровати — смотрела на это с тихой улыбкой.

— Дядя Глеб, — прошептала Катя, отстраняясь. — А я ракету не потеряла. Она у меня под подушкой. Она маму вылечила.

— Это не ракета вылечила, — сказал Глеб, присаживаясь на корточки. — Это мама сильная. И ты сильная. А ракета — просто напоминание.

Он вышел из больницы с тяжёлым и одновременно тёплым чувством. Лена проводила его до крыльца. Они постояли немного, глядя на пыльный больничный двор.

— Ты часто сюда ходить будешь? — спросила она.

— Буду. Если можно.

— Можно. Тут не запрещают. Тем более таким, как ты.

Он не спросил — «каким». Что-то удержало.

К концу июля его знала уже половина района. Сначала дядя Коля — тот самый сосед с профлистом — попросил глянуть проводку. Потом баба Валя из соседнего дома позвала помочь с дровами — муж умер ещё в позапрошлом году, а дрова привезли неколотые. Глеб колол их два часа, пока пот не залил глаза, а потом пил у бабы Вали чай с мятой и слушал её бесконечные истории про внуков, которые теперь в Белгороде и не звонят. А потом его позвали волонтёры.

Это вышло почти случайно. Он шёл мимо Дома культуры и увидел, как из подвала выносят коробки. Зашёл спросить, не нужна ли помощь. А через час уже сидел в полуподвальном помещении, пропахшем пылью и бензином, и плёл маскировочную сеть. Рядом работали мужики — бывшие шахтёры, слесари, водители. Один из них, дядя Миша, огромный, с обветренным лицом и наколкой «Севмаш» на предплечье, посмотрел на Глеба прищурившись:

— Студент, говоришь? Двигатели летательные?

— Ну да.

— Это хорошо. Значит, с руками дружишь. Ты, парень, тут не просто так. Тут никто не просто так. Тут каждый на что-то сгодится. Запоминай.

Глеб запомнил. И эта фраза потом долго крутилась в голове — особенно в тот день, когда в конце июля случился первый близкий прилёт. Не на окраине. В городе. Они сидели с родителями в коридоре — правило двух стен, без окон, — и пол под ними вздрагивал. Мать прижималась к отцу, отец молча смотрел в одну точку, и Глеб видел, как его большие руки, лежащие на коленях, чуть подрагивают. Не от страха. От напряжения.

Утром они пошли смотреть. У Кравцовых через дорогу выбило окна, сорвало часть кровли. Старший Кравцов, сын того самого дяди Толи, что умер в марте, стоял и молча смотрел на осколки.

Была здесь баба Валя из соседнего дома. Она плакала и рассказывала, как на прошлой неделе дрон полчаса крутился над её внучкой. Она на велосипеде ехала. Уже подъезжала. Последний перелесок — и дома. А тут дрон пошёл круто вниз. Она бросила велик и в кусты. Хорошо ямка была. Залегла и замерла. А дрон покрутился рядом. Она слышит — то ближе, то дальше. Похоже искал. А потом был взрыв. Когда Надя вышла, увидела обломки своего велосипеда и ямку от взрыва. Видать обозлился, что она убежала.

Соседи все подходили, слушали, охали, но брали какой есть инструмент и работали.

Глеб тоже взял метлу и начал мести. Потом пришли ещё люди. Они разбирали завалы, резали фанеру, заколачивали проёмы. Работали молча, без истерик, без громких слов. Глеб вдруг понял: это и есть та самая «простая физика», о которой он думал в поезде. Действие и противодействие. Только противодействием здесь было не оружие. А вот это — метла, фанера, руки.

Август пришёл с духотой и новостями. Позвонил Григорий. Из трубки лился восторг — запуск «Союза», Байконур, степь, ракета, уходящая в небо. Глеб слушал и представлял: вот она, та самая тяга, которую они учат на формулах. Только там она уносит вверх, в космос, в будущее. А здесь — прилетает сверху, разрывает крыши и жизни.

— Ты когда обратно? — спросил Григорий. — У нас практика с октября. Готовиться надо.

— Я ещё не всё тут закончил, — сказал Глеб.

— Что там у тебя? Забор, что ли, бесконечный?

— Вроде того. Давай, Гринь. Потом расскажу.

Он сбросил звонок и сел на лавочку у забора — того самого, который они с отцом поставили в первый день. Два мира. Там — ракета в зените. Здесь — осколки на асфальте. И он, Глеб, сидит ровно посередине. Пока сидит.

Середина августа принесла разговор с матерью. Был тихий вечер, отец рано лёг — спина разболелась после вчерашней работы. Глеб с матерью сидели на кухне. Она наливала чай, и руки у неё дрожали.

— Глебушка, — сказала она тихо. — Я тебе спасибо не сказала. За всё. За забор, за крыльцо, за то, что приехал. А ещё… — она запнулась. — Я знаю, ты не просто так приехал. Ты прощаться, да?доме

Он не нашёлся что ответить. Она смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы, но голос был ровный.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Я сам не знаю, зачем. Просто чувствовал — надо.

— Надо, — повторила она. — Ты у меня всегда такой был. Чувствуешь. Ну, раз надо — значит, надо. Только ты себя береги. Очень тебя прошу.

Он пообещал. И тут же понял, что обещает то, чего не сможет выполнить. Потому что то самое предчувствие никуда не делось. Оно только росло, набухало, как грозовая туча.

В конце августа он снова встретился с Леной. Уже не в больнице — она позвала его гулять. Они шли по вечернему городу, мимо заклеенных фанерой витрин, мимо тёмных подъездов, и где-то вдалеке опять бухало — далеко, но привычно. Сели на скамейку у того самого сухого фонтана, где встретились впервые.

— Ты скоро уедешь? — спросила она.

— Скоро. Билет ещё не брал, но скоро.

— А вернёшься?

— Не знаю.

— Ты вернёшься в Москву и забудешь всё это? — в её голосе не было упрёка, только усталость.

— Я не забуду, — сказал он. — Я уже не тот, кто приехал. А кем буду — пока не понимаю.

— Знаешь, мне кажется, ты ещё не всё тут сделал. Что-то главное — оно впереди.

— У меня тоже такое чувство. Уже два месяца. С самого поезда.

Она взяла его за руку. Ладонь была тёплой, шершавой — от постоянной обработки антисептиком. Они сидели молча, и в этом молчании было сказано больше, чем во всех их разговорах.

Предпоследний день — рыбалка. Отец разбудил его затемно. Они погрузили удочки, термос, бутерброды и поехали на Оскол, на то самое место, где Глеб ещё пацаном таскал пескарей. Туман над водой, тишина, только удочка свистит при забросе. Отец почти не говорил. Только уже когда солнце поднялось и рыба перестала клевать, он повернулся к Глебу и сказал:

— Я тобой горжусь. Ты всё правильно сделал. Забор вон стоит. Мать спокойнее. А теперь поезжай и добивай своё. У тебя своя дорога.

— Я ещё на пару дней, — сказал Глеб. — Доделать дела.

Отец кивнул. Они смотали удочки и поехали домой. Тихий, хороший день. Последний нормальный день.

А потом наступил тот самый.

Он проснулся с первыми лучами и сразу понял: сегодня. Предчувствие, что мучило его два месяца, больше не было туманным фоном. Оно звенело в ушах, как зуммер перед пуском. Мать на завтраке молчала, нервно кроша хлеб. Отец был спокоен, но как-то слишком — так бывает, когда человек внутри уже всё решил. Глеб оделся, сказал, что пойдёт в город: надо купить билет, зайти в больницу, попрощаться с Катей и Леной. Мать перекрестила его в спину. Он вышел.

Город встретил его странной, звенящей тишиной. Птицы молчали. Люди шли быстрее обычного. Воздух был густой, плотный, как перед грозой. В больнице он обнял Катю, получил от неё рисунок — ракета и человечки: она, мама и «дядя Глеб». Сунул в карман. Лена вышла с ним на крыльцо.

— Ты возвращайся, — сказала она. — Не пропадай.

— Обещаю.

Он шёл обратно. Видел уже свой дом, забор, который они с отцом ставили. И тут — звук. Тот самый, который он уже научился отличать от всех остальных. Не далёкий гул ПВО. Свист. Нарастающий, падающий, страшный.

Он не добежал.

Взрыв ударил сзади, спереди, везде — звук поглотил всё. Воздух стал твёрдым и бросил его на асфальт. Пыль, крики, звон стекла. Он поднялся, ничего не слыша, только вата в ушах. Перед глазами — их дом. Окна выбиты. От крыльца идёт дым. Или пыль. Или то и другое.

Он бежал, спотыкаясь об обломки. Взлетел на крыльцо. Дверь перекошена. Внутри — крик матери. Отец лежал на полу, закрыв её собой, и по его спине расплывалось тёмное. Осколки. Кровь. Много крови.

— Батя!

Руки работали сами. Перетянуть. Прижать. Не дать уйти. Мать кричала, плакала, хваталась за него. Он не слышал слов, только интонацию — ужас и любовь. Скорая. Лена. Кто-то ещё. Отца подняли, понесли. Мать обняла его, дрожа всем телом.

— Я знала… я знала…

Он стоял во дворе, сжимая в руке Катин рисунок. Мимо шли люди — помогать, разбирать, заколачивать. Лена подбежала, запыхавшаяся, схватила его за плечи:

— Ты цел? А родители?

— Мать цела. Отец ранен. Жить будет.

— Слава богу.

Он смотрел на разбитый дом, на забор, который устоял, на осколки стекла, хрустящие под ногами. Предчувствие исчезло. Вместо него была тишина. И ясность. Та самая, которая приходит только после самых страшных минут.

— Я остаюсь, — сказал он.

Лена не спросила почему. Она просто взяла его за руку. И они стояли так — двое посреди разбитого двора, — а вокруг уже собирались люди с фанерой и инструментами. Жизнь продолжалась. И Глеб Попов, студент третьего курса МИФИ, будущий специалист по двигателям летательных аппаратов, знал теперь точно: его каникулы кончились.