Глава 12. Эпилог

Знаете, теперь, столько лет спустя, меня мучает лишь один вопрос: убил ли Саймон Репрах четырнадцатилетнюю Марию Сантос или, изнасиловав, просто оставил умирать, как оставил Элизабет Харпер в подвале церкви?

За все эти годы я так и не понял всей логики архитектуры его смыслов.

Но вот, что я понял...

Этот тщедушный, невзрачный мальчик, пока был жив его отец — знаменитый архитектор Генрих Репрах, являлся для него лишь строительным материалом, глиной.

И вдруг в памяти всплыл окрик Павла римлянам: «А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?» Неужели горшечник не имеет власти над глиною, чтобы из одной и той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой — для низкого?»

Генрих Репрах был горшечником. Саймон — сосудом. Вот только отец не знал, что, творя сосуд для «почетного употребления», он создает монстра.

Горшок возжелал быть сам творцом.

Не этого ли желал и дьявол: перестать быть творением, и стать творцом самого себя?

Нет! Не гордыня, а стремление быть полноправным хозяином себя и своего мира ввергли в ад самопознания сатану и Саймона Репраха.

Так возникла идея нового мира в его больном сознании, где он — Адам, а Сиби — Ева.

Несчастная Мария Сантос, виной которой было лишь ее имя и красота, умерев, превратилась, в больном воображении Саймона, в жертвенник. И надругательство над Сиби на костях Марии было для маньяка не актом насилия, а актом творения.

Он часами в темноте бункера, где единственным светом была маленькая лампадка, выкраденная им из церкви, с Библией в руках рассказывал своей «избраннице», как чуден мир, который он, Саймон, а не его отец, спроектировал.

Но что получил он в итоге?

Предательство: Ева покинула его рай. Сбежала с дьяволом в ад внешнего мира.

Он искренне не понимал где в его проекте закралась ошибка. Сидя в своем логове, он вновь и вновь рассматривал фотографии Сиби, пытаясь разгадать тайну своего безумия. В этом состоянии мы и схватили его. Вот почему он не сопротивлялся, хотя мог. Рядом с ним на столе лежал заряженный револьвер. Курок был взведен.
Не знаю хотел ли он отстреливаться или в последний момент покончить с собой, но он так и не прикоснулся к оружию.

Позже я несколько раз приезжал на станцию в надежде найти хоть что-то, что убедило бы меня во вменяемости Саймона. Но так ничего и не нашел. Я говорил с Джиной. В составе судебно-психиатрической комиссии, она голосовала за признание полной вменяемости Саймона.

В течение трех месяцев, пока следствие готовило материалы к судебным слушаньям, я вновь и вновь возвращался к нему, пытаясь понять. А он заводил меня все глубже и глубже в бесконечные смыслы, поражающих своей логичностью, схем и планов.

Наконец, устав бродить по лабиринтам его сознания, в которых выхода не было, я спросил:

— У тебя не было выбора? Только она?

Его ответ потряс меня.

— Мы не выбираем. Конструкции созданы до нас. Их лишь следует распознать.

— И принять? — тихо спросил я.

— И строить...

В этот миг его кандалы оказались на мне. Они до сих пор на мне.

***

В день, когда я разговаривал с Саймоном, Сиби тужилась на гинекологическом кресле, прикладывая последние силы, для того, чтобы его дочь увидела свет. Ее назвали Флор.

Конечно Бенджамин Паркер старался. Элизабет тоже старалась. Но тень Саймона Репраха не покидала их уютный дом на Мартинс-лэйн ни на минуту.

Чем старше становилась Флор, тем больше она напоминала своего отца: пристрастие к рисункам, схемам. Замкнутая, неразговорчивая, всегда погруженная в свой мир, который ее родители не понимали. И это непонимание с годами только становилось глубже. Как великий каньон, оно разделяло Сиби и Паркера.

Паркер сломался первым. Он стал, сначала намеками, затем все настойчивее уговаривать Сиби отдать Флор в приют. Он уверял, что так будет лучше и для них, и для девочки. Но Элизабет упорствовала.

Через пять лет, в один прекрасный солнечный июльский день она собрала свои и Флор вещи, написала записку мужу с просьбой не искать ее, и уехала.

Я, по просьбе Артура, через год нашел ее в Бей-Хилл — пригороде Орландо, штат Флорида. На Танси-драйв она снимала маленький одноэтажный домик.

Я встретился с ней. Но не с Флор.

Сиби рассказала мне, что буквально за две недели до нашей встречи она отдала малышку в детский дом.

— Знаешь, Джимми, я так и не смогла... — обхватив себя руками и глядя в потолок сказала Сиби.

— Это не твоя вина. Все это не твоя вина.

Я помолчал.

— Если тебе интересно, Саймон осужден на восемдесят лет без права выйти досрочно. Он сгниет в тюрьме.

— Это уже не важно, — вздохнула Элизабет. — Даже его смерть ничего не изменит.

Я смотрел на взрослую женщину. Уставшую, но все еще красивую. Она может все начать сначала. Вся жизнь впереди!

И, все же, понимал, что раны прошлого остаются не просто шрамами, а изменяют нас.
Артуру и Кэтрин я соврал по просьбе Сиби. Сказал, что она затерялась где-то во Флориде.

Бенджамин Паркер, после бегства Элизабет сильно запил. Он так и не смог забыть Сиби. Несколько раз пытался лечиться, но каждый раз срывался. А в конце ноября 1984 года на Уотер Авеню, на бешенной скорости, срывается в Уилламетт.

В тот год штат Орегон вернул смертную казнь, а я нашел неопровержимые доказательства того, что Саймон выкрал и убил Мэри Сантос.

Единогласным решением жюри присяжных он был приговорен к смертной казни через инъекцию. Это решение они вынесли 17 октября 1986 года, спустя десять лет после похищения Сиби. А 12 мая 1989 года приговор был приведен в исполнение.

Да, я присутствовал...

Принесло ли мне это успокоение?

Нет.

Зло, совершаемое нами, не лечится местью. А правосудие и есть всего лишь месть. Месть, которую мы так порицаем в человеке, но, которую благословляем, давая право власти мстить вместо нас...

PS

Ни о судьбе Сиби, ни о судьбе Флор мне ничего не известно.

Артур в последние годы сильно болел и умер летом прошлого года во сне. Вскоре после его смерти Кэтрин продала их дом и поселилась в «Роуз Вилла» с видом на реку Уилламетт, Портленд, штат Орегон, где по-прежнему идет дождь.