М. П. Бибиков. Барбери

Матвей Павлович БИБИКОВ (1812 – 1856)

БАРБЕРИ [*]   
(* Барбери — лошади, скачущие без седоков)


В одну из частых моих поездок в римскую Кампанию мне привелось пробыть насколько дней в одном из ее небольших и живописных городов, где в храмовый праздник бывает  и томбола, и процессия, и фейерверк с утра, и полковая музыка, и в заключение скачка барберов. Утвердительно можно сказать, что в папских владениях нет города, в котором бы в торжественные дни не было этих скачек; оттого здесь, во всех городах, самая длинная и широкая улица и называется Корсо, то есть – бег.
Я  попал в А… в самый разгар праздничного дня. В гостинице, где я остановился, все горницы были заняты, и я насилу отыскал себе уголок в пятом этаже, под самою кровлею, нечто в роде Венецианской пьомбы, где было так жарко, что если б поддать на потолок, то легко можно бы париться.
Приодевшись на скорую руку, я поспешил в общий зал; там уже шумела толпа синьоров разного звания, съехавшихся поглазеть на праздник.
Все они, как я догадывался, успели позавтракать, — а я был голоден.
За столом прислуживал камерьере, весь в белом, так, что глядя на него становилось прохладно, и мальчик, одетый в широкую и длинную куртку, сшитую для человека совершенных лет, которая висела на нем, как на вешалке; волосы его были растрепаны, взгляд дик, — по всему было заметно, что его взяли с улицы, чтобы помогать камерьеру в этот торжественный день.
Эти два синьора, носом почуя во мне иностранца, то есть человека, который непременно даст им на водку, — мигом очистили мне место за общим столом и через полчаса, не более, я уж приятно был занят окороком отличной ветчины и яичницей, известною здесь под именем альбурро, то есть, с маслом, не прибавляя к этому слову ничего более: вероятно, потому, что итальянцу лень произнести лишнее слово.
Впрочем, слово: яичница, в этом случае, было бы совершенно излишним, потому что когда итальянец закричит: с маслом! —  то в то же время сделает жест, который ясно объясняет, что речь идет об яйцах. Этот жест очень прост: не отымая локтя от тела, поднять несколько правую руку и указательным пальцем описать на воздухе несколько небольших кружков.
Вообще, про итальянца можно сказать, что он говорит, как иной человек пьет — запоем: молчит, молчит, а уж как рванёт его, то и пошел писать, и уж тут ничем его не остановишь. Странное дело! Итальянец ленив по природе: почешется ли у него, например, за ухом, или в другом месте, он и пальца не поднимет, чтобы почесаться; он думает: ведь не век же будет чесаться! почешется, да и перестанет! А как вздумает заговорить, то чего-чего не выкинет он руками! И за бровь-то себя возьмет, и в грудь-то начнет себя тузить кулаком, и за волосы выдерет!.. Свяжите итальянцу руки: он слова не в состоянии будет вымолвить.
Соседи мои, за общим столом, распивали золотистое орвьэто и, несмотря на то что успели уже позавтракать, закусывали болонской колбасой, прелестного розового цвета, которая благоухала чесноком. Все они говорили запоем. Речь шла о барберах, которые должны были скакать в этот день.
Услужливый камерьере, с салфеткою в руках, которою он отмахивал от меня мух, поместился за моим стулом и, величая меня беспрестанно экчелленца, то есть, вашим превосходительством, вступил со мною в разговор.
—  Нынче, ваше превосходительство, у нас будет славная скачка! Такая скачка, что клянусь вам (тут он сильно ударил себя кулаком в грудь), этакой скачки у нас и не было, и не будет!
— А много ли скачет лошадей!
— Восемь, ваше превосходительство!
— Только-то?
— Помилуйте! Да это здесь дело неслыханное! Хорошо, если три, четыре лошади скачут, а то иногда скачут только две, да и то слава Богу, всё-таки скачка! Здесь не Рим, ваше превосходительство, где в карнавал пускают скакать до двадцати лошадей. Здесь, у нас, осмелюсь доложить, ваше превосходительство (тут он положил указательный палец на щеку, с хитрою улыбкою мигнул на гостей и значительно понизил голос) мало синьоров, как сами изволите видеть: больших закладов держать некому. Все мещане, ваше превосходительство.
Надобно отдать справедливость камерьере гостиницы, он мастерски произносил слово: экчеленца, так ловко и так быстро, что оно едва звучало в его устах, а между тем преприятно щекотало ваш слух.
Было время, когда и я, часто обращаясь с генералами, незаметно привык слово: ваше превосходительство произносить скоро и приятно, так, что дребезжащий и неприятный для слуха «р» совсем исчезал. Так, например, желая сказать, что я с мнением генерала совершенно согласен, я говорил: «Точно так, ваше псх-одство» и ударял на с, которое несравненно приятнее для уха.
Я желал узнать, велик ли приз.
— Сто скуди (500 р. асс.), ваше превосходительство! Эти деньги идут от города, да его сиятельство блестящий князь Пиомбико изволит жертвовать, с своей стороны, великолепную попону; вся бархатная и шита настоящим серебром. А уж какой славный конь у Меникуччо (уменьшительное Доминика). Вы, верно, изволите знать Меникуччо?
— Нет.
— Странно! А я думал, что ваше превосходительство изволите быть художник.
(Нa мне был кватроченто) [1].
— Надо вам сказать, что наш Меникуччо красавец писанный. Он прежде был моделью в Риме, и с него кавальер Камучини писал воина, который удерживает коня, в известной картине: Обращение Св. Павла, что висит в базилико Фуори-ди-мури.
Это художественное замечание трактирного слуги меня не удивило: здесь художество в воздухе.
— А уж конь такой у Меникуччо, что я этакого коня, ваше превосходительство, и не видывал! Весь черный, как можете себе представить, без малейшей отметины, и зовется Нерино (черняк). Голову прозакладую, что он возьмет приз.
Хорош заклад!  — подумал я; а один из моих соседей бесцеремонно выразил мысль мою словами, объявив во всеуслышание, что он за его пустую башку и байока не даст.
Вдруг раздался пушечный выстрел. Ведут! — закричали со всех сторон, все бросились на улицу, а я поспешил на балкон гостиницы, который выходил на самое корсо.
Услужливый камерьере мигом явился подле меня, успев на ходу сбросить с себя белую куртку и надеть черный фрак; вместо салфетки в руке, у него был желтый фуляр, пропитанный несносным запахом пачули.
Лошадей вели одну за другой к городским воротам, которые белелись вдали, на самом конце улицы. Там гонфалоньер (голова) с карабиньерами устанавливал лошадей по жеребью в ряд, и оттуда они должны были обратно бежать по корсо.
Утром шел дождь, и потому мостовая, хотя и тщательно усыпанная песком, была еще мокра в некоторых местах; обстоятельство, которое пугало хозяев скакунов.
Черняка вели впереди всех. Славный конь! Статен, красив, немного седлист (признак чистой римской крови), грудь широкая, сильная, лоб узок, глаза умные. На короткой и сухой голове его волновались красные перья; в волнистую черную с сизым отливом гриву вплетены были разноцветные ленты, а к концам их привязаны букеты цветов, а длинный хвост заплетен в косу.
Улица кипела народом; в домах все окна отворены, и из них вывешены разноцветные ткани, которые придали праздничный вид черным и грязным стенам домов. В полумраке отворенных окон живописно рисовались головки молодых девушек, разодетых в лучшие свои платья. И что за головки! Услужливый чичероне мой не умолкал ни на минуту: называл всех красавиц по имени, сплетничал очень забавно и наконец указал мне на Меникуччо, который, по всем вероятностям, должен быть героем этого дня.
Я редко видал такого красавца. Это был молодой человек лет двадцати пяти, с лицом Антиноя, сложенный Геркулесом. Он был одет зажиточным контадином; рубашка его была распахнута, на шею небрежно наброшен шелковый красный платок, черная бархатная куртка красиво накинута на левое плечо, широкий, разноцветный кушак стягивал стройный стан; синие штаны, с большими серебряными пряжками, и кожаные штиблеты, стеганные шелком, плотно одевали его мощные ноги. Черная шляпа конусом, с коротенькими полями, украшенная серебряным шнурком с кистями и медалью, была зверски заломлена набекрень. В черные, длинные пейсики его воткнуто было по камелии, а во рту, как подобает настоящему щеголю, был розан.
Он стоял, небрежно прислонясь к дверям кофейни, и, казалось, не принимал никакого участия в скачке; он даже (о, плут!) не обращал ни малейшего внимания на взгляды соседних красавиц, которые так и вызывали на бой.
Лошадей выстроили по жеребью и выпавшие нумера написали им на боках белою краскою.
Раздался выстрел; канат, который удерживал лошадей, упал — и они, подстрекаемые висячими острыми шпорами, помчались прямо на народ, который громкими и дикими криками поощрял их, расступался быстро и так же быстро опять за ними смыкался.
Черняк сразу опередил всех; за ним, на заметном расстоянии, бежала гнедая кобыла, которая могла показаться очень красивою, если б Черняк не затмевал ее своей красотой.
Я посмотрел на Меникуччо, когда его конь, фыркая и блестя глазами, пронесся мимо его, как буря. Меникуччо не изволил даже и головы к нему повернуть и преспокойно продолжал жевать ветку розана; хотя, пари держу, у него в это время сердце сильно билось.
Вдруг закричали: Черняк упал! Уже близкий к цели, бедный конь поскользнулся на мокрой мостовой и ринулся наземь. Несколько раз он пробовал встать, и снова скользил и падал, — наконец, последним отчаянным усилием вскочил на ноги, встряхнул гривой и помчался с прежней быстротой. Уж было поздно — гнедая кобыла добежала до столба.
Меникуччо велел работнику отвесть Черняка домой, а сам отправился в остерию запить стыд и горе. Видно, в Италии вино, как и у нас, лечит сердечные раны.
Только что он успел поместиться за столом и спросить вина, на улице раздался барабанный бой, рукоплескания и крики. Ему стало холодно, и он залпом выпил несколько стаканов.
Через отворенную дверь увидел он, как гнедую кобылу вели с триумфом по улице. Впереди, как водится, толпа оборванных ребятишек скакала, плясала, кувыркалась, вертелась колесом, свистала, кричала петухом и пр. За ними шли барабанщики, потом следовал городской швейцар с каким-то фантастическим знаменем в руках, вслед за ним два синьора, с виду мясники, одетые дикими, то есть в трико телесного цвета и с разноцветными перьями на головах, вели под уздцы победителя коня, покрытого княжеской попоной.
Не прошло пяти минут, Тото (уменьшительное Антония), хозяин гнедой кобылы, с ватагой приятелей вошел в остерию и громко спросил вина.
— Выкати нам целую бочку, — закричал он хозяину. — Пер-Бакко! (клянусь Бахусом) есть, на что выпить и угостить.
Тут он ударил по карману, и в нем зазвенели выигранные деньги.
Маникуччо не выдержал.
Он хватил кулаком по столу с такою силою, что фляжки и стаканы на нем запрыгали, и закричал:
— Что! ты нарочно пришел сюда, чтобы потешиться над моим стыдом? Смотри, Тото, чтоб и тебе в свою очередь не пришлось охать.
— Полно грозить, Меникуччо! — сказал Тото. — Лучше подсядь-ко к нам, да и разопьем вместе фляжку вина.
— Я не стану пить кровь свою! — отвечал Меникуччо и посмотрел на него исподлобья; нехорошо посмотрел.
— Как хочешь, друг любезный! — сказал Тото, наливая всем стаканы через край...
Смертельная досада и вино, которое Меникуччо пил залпом, сильно его разбирали. Он не угомонился и начал опять задирать Тото:
— А что, кариссимо, ты, чай, рад без памяти, что мой Черняк споткнулся? (Ему было страшно выговорить: упал!)
— Еще бы! Уж конечно, рад! Хоть, по правде сказать, твой Черняк не то, что споткнулся, а попросту, без затей, что называется, грянулся со всех четырех ног.
Тото захохотал, и приятели его расхохотались.
— Тото! Ты подлец! — проговорил Меникуччо едва слышным голосом; кровь волновалась в нем так сильно, что душила горло.
— Что ты сказал? Повтори-ка! — заревел Тото, подымаясь с места и ища вокруг себя ножа.
Меникуччо также встал и начал шарить у себя за кушаком.
Приятели Тото силой усадили его на лавку и уговорили оставить Меникуччо в покое.
— Охота тебе с ним связываться! Он и так уж в отчаянии! Не задирай его! Ну его к чорту!
— А что, в самом деле, — отвечал хладнокровно Тото, — пускай его бесится! Денежки-то мои!
Он опять ударил по карману и громко запел:
— Canto, canto perche il mio cuore e contento! (Пою, потому что весело на сердце).
— Я тебя заставлю петь другим голосом, — подумал Меникуччо.
Он встал, расплатился молча и ушел; на этот раз тем и кончилось.
На другой день они опять встретились в остерии, опять поссорились, и дело дошло до ножей... их насилу розняли.
Месяц спустя, я прочел в журнале, что какой-то кантадин зарезал кого-то, и что преступнику следовало бы, как выражаются здесь, услышать истину из самых уст ее [2], то есть отрубить голову; но что судьи отменили казнь и осудили его на вечные галеры. Тут был случай, который французы называют: attennuant: удар ножом был нанесен преступником не снизу вверх, а сверху вниз. Кажется, ведь всё равно, особенно если от этого удара умирает человек, а выходит, что не всё равно.
Удар снизу вверх называется здесь техническим законным термином: scomunicato, то есть удар, за который преступник отлучается от Церкви. Удар же сверху вниз зовется просто: corellata, то есть удар ножом.
Уж почему это так — неизвестно, и я пока вам этого растолковать не могу.
Проездом в Неаполь, я был в Чивита-Веккио. Позавтракав макаронами, устрицами, форелями и фалернским вином (завтрак Мецената, кроме макарон), я пошел посмотреть на город. Оказалось, что грязней мне ничего в жизни не удавалось видеть.

 
А солнце, на далеком, далеком небе, обдавало всё торжественным светом. В самой густой тени узкой и грязной улицы глаз открывал отблеск света. Тени от предметов ложились такие голубые, такие прозрачные!
А город, всё-таки, был очень грязен. Самые церкви, после римских, показались мне далеко не великолепными: на помосте лежало на вершок грязи, картины (иные великих мастеров), мраморные статуи, всё было покрыто пылью.
Проходя через площадь Сан-Франциско (кажется, самая лучшая площадь в городе) я услышал звук цепей! — это галеоты мели площадь.
На них были красные куртки, красные колпаки, а у иных и красные панталоны. Некоторые из них были запряжены в тележки, которые они, нагибаясь всем телом, медленно таскали по улице. Пренеприятное положение!
Тюремный страж сидел себе престойко на тумбе тротуара и курил сигару; подле него лежал, на всякий случай, заряженный картечью карабин.
Один из галеотов, человек большого роста, при каждом взмахе метлы отпускал какую-нибудь пошлость, которая заставляла хохотать всю красную толпу. На страшный колпак его был надет венок из свежих полевых фиалок, а под колпаком воткнуты два розана, которые болтались на его бритых висках. По всему было видно, что это был гаэр честной компании.
Завидев меня, он согнулся в три погибели, протянул руку и начал подходить ко мне, позвякивая цепями:
— Будьте милостивы! — говорил он жалобно и нараспев. — Ради всех святых, подайте байоко бедным, заключенным в темнице.
Он понизил голос и прибавил:
— Которые вчера перепились, как свиньи!
Я бросил ему в руку денег. Он выпрямился, приложил руку к колпаку, а метлой сделал мне на караул.
Боже мой! Это был Меникуччо!
Когда он отвернулся от меня, я прочел на его спине огромными буквами написанное слово:
OMICIDIO [УБИЙСТВО].


ПРИМЕЧАНИЯ М.П. БИБИКОВА:

1. Черное бархатное пальто без талии, с разрезными рукавами, удобное и красивое платье итальянских художников.

2. Когда папа живет в Ватикане, то преступников казнят на площади Восса della Verita, т.е. Уста Правды, площади, отдаленной от Ватикана; когда же папа живет в Квиринале, большею частью летом, то преступников казнят на площади Sant-Angiola, которая также далека от Квиринала.


(Пантеон. 1855. Т. 20. № 4 (апрель). С. 32– 40).

Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой