Время говорить. Ч. 2. Глава 2. Соль жизни

Садясь обедать с гостеприимной семьёй, городской учитель подумал, что впервые за много лет одержал маленькую победу над собой. Раньше Пётр Петрович считал победами «ночные сидения», когда, превозмогая сон, готовился к урокам и конкурсам. Если не сидеть ночами, а спать, как рекомендуют врачи, то многого в школе не добьёшься. В те годы Никитин гордился собой – и не без основания: за высокие результаты учительского труда он пользовался заслуженным авторитетом в городе. Теперь же духовное соединение с Богом было для него гораздо важнее прежних установок.
После обеда Тоня с дочками ушла полоть цветы, растущие вдоль северной стороны дома. На цветники уже упала тень: нежарко, ветерок обдувает. Да и днём комары с мошками ещё не мучают.
На освободившийся стул Нины прыгнула её любимица, белая кошка, и вольготно разлеглась, вытянув задние лапы.
Мужчины остались дома, в кухне. Свободно расселись за столом, как воробьи на большой ветке. Сейчас немного поговорят и пойдут по делам. Они свою работу знают.
- Причастился, и, знаете, что-то происходит в организме, – сказал Никитин Славику и его отцу. – Не могу объяснить. Словно… – задумался он, – что-то формируется внутри. Как… полотно, что ли?
- О чём ты? Тебе плохо – сердце? – испуганно обратился к нему Славик.
- Нет, Слава. Не знаю, как объяснить моё состояние. Может, вы объясните, что со мной? Выслушайте меня, только не смейтесь.
- Да над чем надсмехаться? Причастие – сурьёзная дело, – строго откликнулся Михал Егорыч.
- Слушаю, – напрягся Малеев, боясь неприятностей со здоровьем гостя.
- Когда готовился к исповеди, то было тяжело выдержать иной распорядок дня. Никогда бы раньше не подумал, что молитвы изменяют режим дня. Да и само чтение молитв трудно давалось. Со стороны это может показаться смешным. Вроде бы, читай себе и читай.
- «Чатай сабе да чатай», – прервал Никитина старик, возмущённо взмахнув рукой и тряхнув головой. – Ну, ты як кажешь, Пятрович. Енто жа якая тягость – молитвы чатать.
- Да, я это понял, – ответил ему городской учитель. И продолжил: – Но на душе не было тяжело. Даже какая-то безотчётная радость после молитв наступала.
- А-а, малай, – с почтением протянул старик, – Господь коля тябе. Ён жа уседа коля нас, ежли Яго сами не отвернем от сябе.
- А после причастия… как будто… рана затягивается, если образно говорить, – подбирал слова Пётр Петрович. – Как будто что-то… заново рождается во мне, формируется внутри… очень тоненькая, ажурная ткань, соединяющая Землю и Небо. Может, высокопарно, но вот такое у меня ощущение.
- Может, духовное равновесие восстанавливается? – предположил Славик. – Реальность реальностью, но духовную сторону нашей жизни никто не отменял. Мы живём в пространстве, пронизанном энергиями, говоря языком современных физиков.
- Увесь мир пропитан Божеским Светом, а не енергией. Поначатался усякой блажи, – укорил отец сына.
Деревенский приятель, оставив без ответа отцов упрёк, рассказал Никитину о собственном духовном опыте:
- У меня всё по-другому было в первый раз. Так муторно стало за два дня перед исповедью. Ну, хоть криком кричи. Хотел бросить поститься. Поделился с отцом. А он меня в плечо толкает: «Бежи к батюшке, бежи, – говорит. – Искушение с тобою случилося».
- Ну, як жа, помню, – важно приподнял голову старый Малеев.
- Я тогда в районную церковь ходил. Ещё не было в Шилках своей церкви. Ну, решил ехать после работы. Еле доплёлся до машины. Чего-то в тот день так устал на работе. Ничего нового не делал: всё, как всегда. Да и хандра дикая чего-то на меня напала. Думаю: надо лучше домой побыстрее прийти, полежать, сил набраться. – Славик легко стукнул кулаком по столу, и стеклянная сахарница, брякнув крышкой, подпрыгнула: – Но я всё же себя пересилил, приехал в храм. А батюшка говорит мне: «Крепись. Это вся твоя грязь человеческая со дна души поднимается. Это такой же механизм, что бывает при физической чистке организма, когда грязь высвобождается из клеток. От этого надвинулись на тебя и усталость, и саможаление. А как Святой Дух проникнет внутрь тебя после Причастия, так и погибнет постепенно вся грязь, в которой покаялся».
- И что ты почувствовал после причастия?
- Облегчение. Как будто гора с плеч долой.
- А у меня что? – спросил Никитин приятеля как более начитанного человека в религиозном вопросе.
- Церковники говорят, что после причастия душа освящается. Наверно, и с тобой то же самое происходит, – уклончиво ответил Славик. И добавил: – Но, сам понимаешь, у всех всё индивидуально. 
- А як жа. Конечно, освятилася твоя душа. И у мяне освятилася. Дужа добре на душе, – улыбаясь по-детски наивно, погладил старик грудь. – Я жа стольки годоу не принимал у сябе Божью ласку. И во… Господь тябе прислал у Шилки. – В глазах Михал Егорыча умильными слезами заблестела благодарность.
- А мне в последнее время не нравится исповедоваться, – признался Славик Малеев. – Я понимаю, что исповедь нужна, но… прихожу с какими-то мелочами, а настоящего покаяния нет. Откуда ему взяться? Я ведь знаю, что покаюсь, а потом те же грехи снова совершу. Может, ещё более тяжкие. Так что исправления как не было, так и нет.
- Почему ты так считаешь? – спросил Никитин.
- Батюшка так говорит. И он прав. Я сам это понимаю, не дурак. Но как жить по-другому? Я же не в раю живу. Вокруг меня разные люди. Не знаю, как измениться, чтобы не грешить.
Настенные ходики гулко пробили два часа. Михал Егорыч встрепенулся, а кошка, испугавшись, спрыгнула со стула и, пробежав мелкими шажками, вскочила на колени к Славику.
- Испортила нас европейская цивилизация, – неожиданно сказал хозяин дома, поглаживая кошку за ухом, отчего она громко замурлыкала. – Нет уже в нас настоящего покаяния.
- А в чём она, европейская цивилизация, заключается? – спросил Никитин.
- А то ты сам не знаешь, – хитро скосил глаза Славик.
- Может, у нас мнения расходятся, – усмехнулся Пётр Петрович, вызывая приятеля на разговор.
Из открытой форточки доносилось чириканье шумливой стайки воробьёв. Птицы о чём-то громко спорили. Каждая из птиц доказывала другим свою правду.
- Европейская цивилизация, я уже говорил тебе, настояна на отсутствии Родины. Отсюда вытекают ложь и всякая безнравственность. Не может быть никаких общечеловеческих ценностей. Это пропаганда Запада. У каждого народа свои ценности должны быть. В России, например, ценностями всегда были православная вера и земля-матушка. Это Пётр Первый забил весь русский народ в европейские колодки. А русские были самым простым народом. В простоте жили до этого Петра Великого. Уж точно он Великим был: вселенский плач стоял по русской земле от его европейских реформ. Он уничтожил русский дух – простоту, а с ней – и смирение. А без смирения и покаяние исчезло.
- Слава, я не совсем с тобой согласен, – мягко сказал Никитин, наслаждаясь тёплым воздухом, проникающим в открытую форточку. – Петровские реформы были очень нужны в то переломное время. Вокруг стеной враги стояли. Экономику надо было поднимать. Армию, флот создавать. Во всяком случае, так пишут историки. Я с ними согласен.
- Мы о другом… – Славик, начав закипать, сбросил кошку на пол. Домашняя питомица, стоя возле хозяина, обиженно завиляла хвостом.
Пётр Петрович не дал договорить приятелю:
- Народ же тогда был патриархальный, тёмный, ничего нового не хотел принимать, жил по инерции – по старинке. Есть русские эквиваленты латинского слова «реформа» – преобразование, изменение. Нужно было измениться, Слава, а наш народ ленивый, тяжёлый на…
Михал Егорыч вмешался в разговор двух приятелей.
- Енто наш-то народ ленивай, Пятрович? – глядя на гостя, осуждающе покачал он головой. – Хрестьяне уседа тащили на сабе увесь воз. И чичас тащуть. А чаго? А того, шчо головной  закон жизни зная: настояшшая жизня от зямли идеть. Позасели у Москве паразиты. Усё хрестьянское, шчо имели, порастерямши. Разве яны таперича смогуть жить зямлёю. Яны тольки балабонить навучилися у городе. Случися якой голод али заварушка у Москве, енти жа паразиты, як клопы, перебягуть у дяревню. А смогуть яны робить на зямле опосля Москвы? Не-е, не смогуть. А кто за их робить буди? Хрестьяне? Не-е, пусть сами пот прольють. А то яны, трутня, сидять по норкам у Москве, друг у дружки деньгу ворують и яшшо оруть, шчо им жить дрянно. А на зямле трэба робить у во все лопатки, пот проливать кажнай час. Енто Бог завещал, Пятрович. Труд – головное испытанье для чаловека. Взяли моду воровать, а не робить. И никакия родители у городах не вучуть своих детёу робить, тольки родители у дяревнях детёу наставляют к труду. Во, Пятрович, игде собака зарыта.
- Соль жизни, – произнёс Славик.
Старик недовольно закряхтел:
- Слабовато ты, Пятрович, жизню зная. Енто табе не книжки чатать. Настояшшая жизня сусим не такай-то, як у книжках с картинками. Не пожил ты у дяревне, не потянул ярмо хрестьянское – потому и не познал Божеский завет. А зямля нашёптваеть прауду, Пятрович. А зная чаго? У зямле – Бог, – постучал старик ногой по полу, словно проверяя его на прочность, – а не у поветре , – дунул он, подняв голову. – Э-эх, уремя наше вышло. Не под силу нам, старым, зямлю дяржать. Силоу не стало, а молодёжь не хочуть робить на зямле. А чаго? Веры у их душах не стало. Сперва из нас веру вынули, а таперича из их последнюю тянуть.
Раздался глухой шлепок по стеклу, но трое мужчин не услышали его в запале спора. Это кошка вскочила в проём открытой форточки. Удобно присела на раме, подобрав хвост, и внимательно стала следить за перепалкой воробьёв.
- Можа, я не такий образованный, як городской люд, но не хужа их, – старик строго посмотрел на гостя. – Зная, слава Богу, не забыл яшшо, шчо такоя любов, поваженье, дружба, выручка. Во енто и ёсть цавилизация. Запомни на усю жизню! – ткнул он крючковатым пальцем в сторону Никитина. – Во, посмотри на москвичей. Понастроили царских хором. Ни с кем у дяревне не хочуть словом перемолвиться. Ходють, як цацы.
- Наши москвичи – это шилкинские мужики да бабы. Уехали когда-то из Шилков. Теперь уже все семейные. С детьми приезжают сюда летом на две-три недели. Нравится отдыхать в родных краях. Иваны, не помнящие родства, – поддержал отца Славик. – Своих же, деревенских, чураются, как прокажённых. «Быдлом» называют.
- Вы уже раньше говорили, – вставил Никитин.
Славик Малеев пошутил:
- Зато как сало деревенское мнут – за обе щеки уплетают. И с собой в Москву везут по несколько здоровых шматов, – отмерил он руками размеры больших кусков сала. – Сами, выходит, быдло сермяжное, – беззлобно засмеялся.
- Яны, шчо ля, цавилизованныя? – сдвинув брови, обратился Михал Егорыч к гостю. – Енто шчо, путёвай люд? Людоеды яны.
- Почему? – улыбнулся Никитин.
- Откель у их стольки деньги? – выбросил старик вперёд руку, как агитатор. – Я усю жизню у дяревне потом обливался, а деньгу не скопил. А яны, значится, люд мучають, грабють. Кров из люда пьють. Значится, людоеды. – Держась за край обеденного стола, старый сельчанин от усталости с трудом встал со стула: – Пошлитя робить. Некады балабонить. Дялоу яшшо много. А то хозяйки буди лаяться.
Втроём вышли на крыльцо.
- Ладно, до завтраго, – Михал Егорыч скупо попрощался с сыном и гостем, протиснулся в приоткрытую калитку и, выйдя на песчаную дорогу, заспешил домой.
Славик проводил отца задумчивым взглядом и, не поворачивая головы к Никитину, виновато сказал:
- В доме зябко. Отопление на лето отключаем, чтобы деньги сэкономить. – Зарделся от стеснения, но всё же предложил новому приятелю: – Если озяб, пойдём на огороде и во дворе поработаем, на солнышке погреемся. Если нет, отдохни дома.
- Да что мне одному дома делать? Я – с тобой.
- Ну, пошли, переоденемся в рабочее, – с облегчением выдохнул Славик и повеселел. – Тоня просила накопать ведро молодой картошки. И во дворе постучать надо.
Заходя с веранды в дом, Славик спросил Никитина:
- Пётр, если не устанешь, поможешь мне машину подремонтировать? Полуось отказала. Часа два придётся поковыряться.
- Я не водитель. Чем я могу быть полезен? – засомневался Никитин.
- Да тебе только что-нибудь поднести, поддержать надо будет. Я сам основную работу сделаю.
- Тогда помогу.
Поздно вечером семья Малеевых легла спать. Наступила полная тишина. Хозяева выключили свет во всех комнатах: даже полоски света нигде не видно. Никитину в первые дни пребывания в Шилках от сплошной темноты и тишины становилось страшно: темно и тихо в доме, как в гробу. И Пётр Петрович понял, почему тишину иногда называют «мёртвой». Городской житель, он привык к тому, что ночью все комнаты освещал свет уличных фонарей и в квартире было полно звуков, проникающих через стены из других квартир и через окна с улицы.
За почти две недели, что Никитин гостил у Малеевых, он понял важность полной ночной тишины в частном доме: ничто не отвлекает от хорошего, полноценного сна. У всех членов семьи есть личное звуковое пространство, не нарушаемое соседями. И человек чувствует себя по-настоящему защищённым от чужого посягательства на его отдых и здоровье в целом.
Пётр Петрович помолился перед иконой Богородицы. Спокойно и легко стало на душе. Разделся, щёлкнул выключателем на стене. Окружила темнота. Она уже была не такой, как в первый день, – чернильной, страшной, а другой – зыбкой, дремотной.


СНОСКИ:

1. ГоловнОй – главный.
2. ПовЕтра – воздух.


Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск