Оперативный пунктир гл. 19 заключительная. Маруся

До вечера по запросу от Паши Еремеева, знакомого опера из Чебоксар, я успел метнуться по адресу на улице Достоевского. Кошмарная коммуналка из восьми комнат подтверждала, что петербургские трущобы существовали не только во времена Фёдора Михайловича, но и вполне себе имеют место в начале двадцать первого века, не собираясь покидать излюбленные места своей дислокации.

 Конечно же, по старинной петербургской традиции, одну из комнат коммунальной квартиры обязательно должен занимать колоритный алкаш. Беспробудный такой пропойца-философ. В этот раз колоритного алкаша сменил колоритный наркоман.
В помещении стоял сладковатый запах старого, не раз залитого водой паркета, вековой пыли, мастики и нафталина. Жилище наводило тоску.

Чтобы выбить объяснение, пришлось немного повоевать. Когда парнишка сообразил, что к нему пришли не из НОНа, а по экономическим вопросам, стал отвечать. Интересный малый. Видимо, я застал его в состоянии, когда он мог ещё волочить языком. Руки в жутких дорожках от пальцев и почти до плеч. Отсутствие мебели в комнатах. Только два деревянных плодово-овощных ящика и металлическая пружинная кровать, отдаленно напоминали что это человеческое жилище. Оклеенные газетами стены, прожжённый пол, обожжённые ложки, пустые колбы и емкости свидетельствовали о лабораторно наркоманских пристрастия владельца и о том, что следующий шаг может оказаться в пропасть.

Волосы на голове малого с одной стороны были темные, с другой почему-то седые.
Вечно мне удаётся разыскать тех, кого уже разуверились найти мои коллеги. Видимо, всё-таки прав Греков: есть у меня оперативное умение «рыть» землю. А может, как говорила Катя, мне просто всегда больше всех надо.


За деньги этот наркоман отдавал свой паспорт кому попало. Стал на бумаге виртуально очень богатым человеком. Владельцем двадцати пяти организаций. И все с характерными для обнальных шараг незатейливыми названиями: «Альфа», «Гамма», «Омега», «Олимп», «Альянс», «Юпитер», «Орбита» и так далее. Короче, фирмы, срок жизни которых — три месяца, созданные для чистой воды строительного миллиардного обнала. Как говорится, до первой налоговой проверки.

— Ты хоть знаешь, сколько через тебя денег прогнали? — спросил я у директора-наркомана, когда он немного очухался от моего нежданного появления.

— Что, много? — уточнил он без особого интереса.

— Да, до хрена, — спокойно произнес я. — И кстати, на каждом счете еще тысяч по пятьдесят в виде остатков висят. Хочешь забрать?

 Он вдруг встрепенулся.

— Спокойно! Спокойно! Ты чего так подпрыгнул?

— А как? Как? Как забрать-то?

— А легко. Полностью признаешь свою вину. Соглашаешься, что это именно ты прогнал деньги и не заплатил налоги. Садишься от трех до пяти. А я тебе так уж и быть, денег принесу… Что, поверил? Шучу, дурачок.

— Я подумал, деньги действительно можно снять. А что? Так если на каждом счете по пятьдесят кусков, то я готов поделиться… половину отдать.

— Красавец! Насмешил. Спасибо. Ты очень щедр. Рассуждаешь как человек с деловой хваткой и как будто это твои деньги.

— Ну, я же ведь как бы директор…

— Если ты директор, то не забудь про ответственность по уплате налогов. Сечешь? А так… в том-то и дело, что ты как бы директор… Успокойся… А сесть ты еще успеешь. Хотя, если честно, я бы на твоем месте задумался. И лучше бы присел. Переломался и, может, пожил еще хоть немножко.

 Моего коллегу-опера из Чебоксар интересовала контора, зарегистрированная на Васильевском острове (на нашей земле), где наркоман также значился генеральным директором. Через эту фирму прошли деньги крупного строительного бизнеса региона. В общем, помог, чем мог, товарищу из Чувашии, с которым учился в оперативной школе. Собрал информацию. Подготовил ответ. Передал секретарю для отправки большим конвертом.

 Около семи позвонила Елена. Я ждал ее звонка и думал: позвонит или нет. Ждал почти как мальчишка.

— Кирилл, я буду у главного входа. Через десять минут… Нормально?

— Да. Опечатываю сейф и спускаюсь.

 На улице уже стемнело. Легкий, почти невесомый дождь едва касался лица. С залива задувал ветер, подгоняя волны на Неве. Возможно, то был последний теплый ветер осени.
 
Обычно именно сильные юго-западные ветра становятся причиной наводнений. Вода, набирая силу, теснит гранитные берега, выплескивая неукротимую мощь стихии за пределы привычного русла. Природа, кажется, проходит через некий очистительный цикл: бушует, а затем, свершив его, обретает покой.

Я тогда подумал: может, этот ветер несет перемены? Почему бы и нет.
С пружинящим щелчком распахнулся зонт. Елена взяла меня под руку.

— Можно я в очередной раз воспользуюсь вами как мужчиной? — прижимаясь ко мне произнесла она.

— Пожалуйста. Пожалуйста. Если в благих целях, то, конечно.

— Давай просто будем идти и молчать. Или говорить. Как ты хочешь?

Я кивнул в ответ без каких-либо уточнений.

На тротуаре стояла тумба с социальной рекламой. Слоган гласил: «Через призму прошлого мы смотрим в будущее».

 Я задумался: как нам следует осмыслить прошлое, чтобы возникло желание смотреть в будущее? Возможно ли это вообще, увидеть будущее сквозь призму прошлого? Ведь если взглянуть на период с 1905 по 1945 год, то желание смотреть вперед может и вовсе пропасть.

В голове вертелось: мне тридцать лет. Уже тридцать… Раньше можно было говорить, что мне еще двадцать пять, например, а вот теперь точно уже тридцать. Именно сейчас я стал понимать, что годы летят со скоростью стремительно уносящегося локомотива. Особенно последние пять. Эти пять — как щелчок пальцев, и их я прожил в шальном ритме. Порой бодрствуя по двадцать два часа в сутки, не замечая усталости. Привыкший к перегрузкам, недосыпанию, я пытался хоть что-то успеть, ухватить, старался угнаться за стремительно ускользающим временем. Хотелось обзавестись собственным жильем, создать хоть какой-то финансовый задел. К чему я пришел? Что нажил? Спортивное и боевое прошлое не в счет. То было в предыдущей жизни. Образование? Явно не Сорбонна и не Оксфорд. За спиной никакого блата и всевозможных толкачей, так необходимых для головокружительного карьерного роста в нашей стране.

Пробитая башка, несколько перенесенных клинических смертей, контузия, раза три сломанный нос, почти отсутствующая правая нога. Две съемные квартиры, одна из которых для оперативных целей. Вложенные средства в затяжное строительство. Небольшой, но честный бизнес. Служба без малейших перспектив, где каждый день могут подставить либо свои, либо чужие. Где не всегда вообще ясно, кто свой, а кто чужой. Где руководство порой представляет гораздо большую угрозу, чем сами преступники. Странная и запутанная личная жизнь. И очень туманное будущее. Причем во всем. Такое бесперспективное, беспросветное будущее. Но зато есть умение проходить сквозь стены, привычка прошибать головой преграды, толкаться локтями, вертеться как уж на сковородке, спасаться от любых передряг работой.
Может, вот сейчас это тот самый поворотный момент? Новый этап. Начало новой, серьезной и, возможно, нормальной человеческой жизни. И что значит нормальная человеческая жизнь в нестабильной, измученной передрягами стране? Ведь я ей, собственно, никогда еще не жил, этой самой нормальной жизнью. За исключением короткого мгновения из далекого детства. Но это сейчас уже почти миф, короткий фантастический рассказ, в который с каждым годом все больше и больше хочется вернуться.

А еще большинство из нас никогда не знало, что такое нормальная жизнь. Есть только привычка находиться в постоянной готовности к тому, что завтра может стать хуже, чем сегодня, и ни на секунду не расслабляться. История большинства семей, история почти каждого из предков представляет собой душераздирающую, беспросветную по своей грусти повесть. Одна блокада Ленинграда вывернула, искорежила, искалечила, прошла кровавым лезвием по тканям, нервам и душам, залила изувеченную землю кровавой рекой, унесла жизни от мала до велика и почти в каждой ленинградской семье оставила неизлечимую, горестную рану. Но, что удивительно, не сломила… Начнешь ворошить историю, и даже не верится, что предки все это пережили. Да что там говорить, если наш город до сих пор не оправился после войны. До сих пор пропитанная кровью земля хранит в себе остатки, осколки той войны: то неразорвавшийся снаряд, то самолет… А то и танк достают со дна Невы. Пискаревское кладбище, где лежит почти пятьсот тысяч горожан, как особое напоминание будущим поколениям.

Усилился дождь. Молча мы прошли еще немного вперед. Миновали 17-ю линию. Затем по пешеходному переходу пересекли Большой проспект, оказавшись на противоположной стороне. Елена держала меня за руку, словно боялась потерять, и этого было достаточно для ощущения сиюминутного счастья.

Я оглянулся. Вот они театральные изгибы здания откуда совсем недавно вышел. Творение архитектора Китнера, заливаемое косой пеленой дождя. В единственном светящемся окне, кабинете Грекова, еще горит свет. То появляются, то исчезают какие-то бликующие тени.

Левой рукой я одернул воротник пальто. Бережно подвинул зонтик ближе к спутнице, и мы пошли дальше по узкому тротуару Большого проспекта. Затем пошли по липовой аллее.

Возле старинного особняка, в прошлом чьего-то доходного дома, Елена слегка замедлила шаг и, не отпуская моей руки, сказала: «Ну вот, мы и пришли».

 В таких случаях я обычно говорил: «Неплохо бы угостить благородного и промокшего до нитки рыцаря чашечкой кофе...  Или... готов совершить какой-нибудь подвиг, чтобы этот вечер продолжился. Пойдемте к вам в гости, у меня есть бутылка бургундского вина. Обещаю, что приставать не буду. Для меня это не самое важное. В общем, позвольте войти красивому, уставшему, одинокому.  И так далее».
В этот раз ничего подобного я произносить не стал.

Старинная петербургская входная дверь. Еще без домофона: это я сразу приметил. После проломленной головы мне стали мерещиться домофоны и входные двери.

 Высокая парадная арка, свисающий, как волшебный фонарь, подвесной металлический плафон-многогранник. Чугунная лестница с деревянными перилами, кованными двуглавыми грифонами и опорами в виде мощных лап хищной птицы. Маскароны на стенах, оконные витражи. Ступеньки, где каждый скол — подобно шраму на битом, повидавшем жизнь человеческом теле. Классический темный ромбик внутри восьмиугольных плиток на полу лестничных клеток. Почти отсутствующее освещение.
 
Довольно мрачновато, учитывая свободный доступ в парадную. Питерская реальность. Великолепие классики, скрытое под мрачной вуалью.

«На ее месте я тоже побаивался бы заходить в темный подъезд. Не буду больше отпускать ее одну», — подумалось мне.

Над почтовыми ящиками чей-то душевный порыв вывел надпись о том, что Цой жив. Рядом красным точно кровью нацарапано:

….любовь стоит того, чтобы ждать». Рядом, обращенное куда-то в глубину вселенной, ругательство из трех букв.

Под лестницей блестящие обода велосипедных колес. Чуть правее ступенек – древний питерский лифт с распашными дверцами внутри, решетчатой металлической дверью и изогнутой массивной ручкой. Запах свежей краски и вековой подвальной сырости. Коричневая батарея под облезлым подоконником. Несколько использованных шприцов на полу- чей-то пикник на обочине жизни.

— Я всегда хожу пешком. На лифте ездить боюсь. Эти дверцы… Не могу привыкнуть… Всегда опасаюсь, что застряну, — прошептала Елена.

— Прекрасно понимаю. Хотя и пешком ходить в темноте не менее опасно.

— Меня спасает то, что возле моей двери включается свет.

 Мы поднялись по ступенькам на третий этаж. Я приметил, что на этаже четыре квартиры. Неожиданно сработал датчик, и ярким светом загорелся небольшой, прямоугольной формы фонарь. Мы остановились возле современной, массивной двери, стилизованной под старину, с золоченым  львом на фасаде, кольцом для стука и прямоугольной металлической набойкой снизу.

 Потом все произошло мгновенно. Мы впервые поцеловались как мужчина и женщина. Все произошло также внезапно, как наше знакомство. И лишние слова здесь были уже не нужны.

 Не знаю, как это объяснить, но мне не хотелось сразу переходить границу, за которой может исчезнуть трепетная нить душевной близости.
Не хотелось все испортить. Сколько раз уже случалось так, что влечение и страсть почти сразу сопровождались пресыщенностью, а иногда – полным разочарованием. В общем, я хотел затянуть этот миг как можно дольше. Да хоть каждый день провожать ее. Или же просто гулять, болтая ни о чем. Но не терять.

— Спасибо, что проводил.

— Не за что.

— Может, ты все-таки зайдешь?

Этот вопрос прозвучал уверенно, скорее не как вопрос, а как призыв к действию.

— У меня есть хороший кофе, проигрыватель грампластинок… и красное вино… Ты любишь итальянское вино?

— Отличный вопрос. Люблю ли я вино и грампластинки. Скажу люблю, подумаешь меломан -алкаш, скажу нет решишь, что совсем кретин. Поэтом у скорее люблю, чем нет. Когда ты сегодня спускалась по ступенькам, там, в администрации, мне почему-то привиделось Лигурийское море и… ты в легком белом платье на фоне солнечной картины моря в волнах чего-то джазового и спокойного.

— Интересная ассоциация, — улыбнувшись, мягко произнесла она. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я тоже была, в тех краях. Они способны вдохновлять художников. Бордигера, Ментон, серпантин вдоль моря... Еще с дедушкой… Мы ездили в Геную, Милан и Рим. На пароме переезжали на Сицилию. Он показывал мне картины Модильяни и Караваджо… Приучал меня к живописи. Кирилл… Мы так с тобой и не поговорили…

— Еще успеем, — перебил я. — У нас с тобой вся жизнь впереди, и мне много нужно тебе рассказать, а самое главное — услышать тебя. Но сегодня я должен… В общем, не могу бросить Марусю.

— Маруся — это твоя девушка? — Возникла небольшая пауза, затем она спросила: — Или жена? — внезапно став очень серьезной, пристально глядя мне в глаза.

Я рассмеялся и обнял ее.

— Ни то и ни другое. Маруся — это пушистая персидская морда с мокрой пуговкой носа, желтыми глазами, смешной подушечкой и усами, как у морского котика. За последнее время ей ни за что выпало много испытаний, и я должен накормить ни в чем не повинного зверя.

Она тоже засмеялась, словно с облегчением разорвав едва возникшую нить недопонимания.

— Привози её ко мне. А что? У меня в квартире много места. Обещаю, ей будет хорошо. Она привыкнет…

— Не сомневаюсь, что привыкнет и будет тебя любить.  Тоже начнет слушать грампластинки, будет наблюдать как ты рисуешь.

Мы снова поцеловались. Потом я, кажется, сказал что-то по поводу завтра: пойти поужинать вместе или что-то вроде того, чтобы прогуляться по Приморскому парку Победы… Мы нежно обнялись, так как знакомые много лет, любящие друг друга мужчина и женщина, обнимаются после длительной разлуки. Странное чувство… Тебя зовут, а ты не идёшь. Да, всё болит, ломит тело, физически ты не пригоден, но такая красота притягивает, даже когда проломлена голова… Стоит только протянуть руку… Нет, лучше сейчас уйти, чтобы потом остаться надолго, а может, навсегда.
 
— Завтра обязательно увидимся. И у нас будет возможность всё обсудить. Согласна?

— Да.

 Затем, не оглядываясь, я спустился по ступенькам вниз. Из подъезда вышел в темноту. Осталось чувство недосказанности, но вместе с тем я был уверен: все наши разговоры ещё впереди.

 Где-то шумел вечерний город: в лужах отсвечивали неоновые огни витрин, сбивались в пробки многочисленные табуны автомашин. Я быстро шёл по мокрому ковру ржавой листвы.

 Опять здание Администрации. Единственный прямоугольник освещённого окна. В темноте двора-колодца — лишь моя «девятка» и «Субару» Грекова.

 Забравшись в машину, ключ я повернул не сразу. Чего-то ждал, словно находился на развилке дорог. В арке подворотни промелькнул бультерьер… он тащил своего хозяина на поводке. Усатый мужик в плаще напомнил мне одного автора и исполнителя. Вот теперь-то — завершающий аккорд моего повествования, и не нужно включать воображение. Пожалуй, Розенбаум подойдёт для финала. Скорее всего, по пути он напевает что-то вроде:

«Хочу я жить среди каналов и мостов,
И выходить с тобой, Нева, из берегов.

 Какое-то время я просто наблюдал, как капли заполняют всю поверхность лобового стекла, а затем более крупные капли стекают витиеватой змейкой, проделывая русло. Затем еще какое-то время слушал сердцебиение, ищущего обороты двигателя, пытаясь понять, как жить дальше. Перед глазами пунктиром пролетели события, произошедшие за две-три недели. Что там нас ждёт впереди? Вопрос риторический, но хотелось…хотелось бы получить на него боле-менее оптимистичный ответ.

Радиоприемник гонял какую-то чепуху. Хаотичной дробью по кузову барабанил дождь. В салоне постепенно становилось теплее. Я нажал кнопку плэй. Из динамиков зазвучало:

Little 15
You help her forget
The world outside
You're not part of it yet
And if you could drive
You could drive her away
To a happier place
To a happier day


 Автомобиль тронулся с места, разрезая лужи, стал плавно набирать скорость. В зеркале заднего вида- пустая дорога, белый пунктир разделительной полосы, мокрый, подсвеченный лучами фонарей, асфальт.

На этот раз никаких преследователей.

20.03.2003
-05.07.25