2. Павел Суровой ВИЙ

Глава 2. На осколках старых иллюзий

 Двухкомнатная «хрущевка» Григория на окраине Бучи дышала той строгой, немного аскетичной чистотой, которая бывает только у одиноких мужчин, привыкших рассчитывать только на себя. Здесь не было кричащей роскоши, каждая вещь знала свое место.
В большой комнате, переоборудованной под нужды больной матери, пахло лекарствами, камфорным спиртом и немного — лавандовым освежителем. Григорий аккуратно поправил подушку под головой Анны Ивановны. Она не могла говорить после инсульта, но её глаза — живые, полные скрытой боли и благодарности — провожали каждое движение сына.

— Отдыхай, мам. Я сейчас чай заварю, — тихо сказал он, погладив её сухую, бледную руку, и вышел на кухню.
Пройдя в свою небольшую комнату, Григорий включил настольную лампу. Свет выхватил тяжелые деревянные полки, прогнувшиеся под тяжестью книг. Григорий был историком не по диплому, а по призванию. Здесь соседствовали потрепанные тома Ремарка и Хемингуэя — писателей, лучше других понимавших искалеченное войной поколение. Чуть дальше стояли «Очерки русской смуты» Антона Деникина, труды историка Ярослава Грицака и старое, еще советское издание «В августе сорок четвертого» Богомолова. Григорий часто перечитывал его, ценя точность деталей и железную логику военных профессионалов.

 На средней полке старого серванта, за стеклом, стояла небольшая бархатная коробочка. В ней лежал орден Красной Звезды. Рядом — потемневшая от времени медаль «За отвагу». Григорий редко доставал их. Для него эти награды давно потеряли идеологический блеск, оставшись лишь напоминанием о цене, которую пришлось заплатить.

 Чуть правее, в простой деревянной рамке, стояла черно-белая фотография. Окрестности Баграма, 1988 год. На фоне пыльного бронетранспортера — пятеро молодых парней в выгоревших «афганках» с автоматами наперевес. Все улыбаются, щурясь от безжалостного солнца.
Григорий провел пальцем по стеклу рамки. — Ну что, пацаны… где вы сейчас? — негромко произнес он.

 Память мгновенно подкинула лица. Серега Воронин, пулеметчик из-под Новосибирска, его лучший армейский друг. Серега тогда бредил тайгой, обещал после дембеля вытащить Григория на охоту. Они делили одну флягу на двоих под раскаленными скалами. А три года назад Серега умер в своей сибирской глубинке от инфаркта — спился, не найдя себя в новой гражданской реальности, забытый государством, как и тысячи других.

 А справа на фото стоял Ильдар — улыбчивый парень из Казани, который погиб в мае 88-го, попав под обстрел душманов в «зеленке» под Джалалабадом. Григорий сам вытаскивал его тело, захлебываясь пылью и матом.
Тогда, в госпитале, когда молодой чинуша-военком сухо бросил раненому Григорию: «Мы вас туда не посылали, льготы надо еще заслужить», Григорий дал себе клятву: никогда больше не служить слепым и бездушным империям. Он вернулся в Украину, похоронил отца, стал учителем. Он думал, что та война была последней.

 За окном послышался резкий, хриплый звук глушителя — это Сахно на своем внедорожнике снова пронесся по улице, спеша на очередную встречу с российскими партнерами. Григорий посмотрел в окно на мирные, спящие дома Бучи. Контуженное ухо снова закололо тонкой, предупреждающей иглой. На календаре было 20 февраля.
Глава 3. Бучанское утро. За сутки до…

23 февраля 2022 года. 07:45 утра.

 Утро было морозным, но воздух уже пах приближающейся весной — сырой корой, талым снегом и чистотой. Григорий Клименко шел по привычному маршруту к школе, застегнув воротник старой куртки.
Буча в последние годы менялась стремительно, превращаясь из сонного пригородного поселка в уютный, европейского типа городок. Григорий шел мимо новых жилых комплексов, которые выросли среди вековых сосен. Дома скандинавского стиля с панорамными окнами, аккуратными палисадниками, где из-под тающего снега уже пробивалась ухоженная газонная трава, и безупречно ровный, свежий асфальт. На заниженных бордюрах — тактильная плитка для незрячих, аккуратные велодорожки. Издалека, если не знать, что это Киевская область, городок легко можно было принять за пригород Мюнхена или Праги.

 На перекрестке сиял витринами новенький мини-супермаркет сети «Новус». Сквозь чистое стекло было видно обилие продуктов: аккуратные горки экзотических фруктов, стеллажи с европейскими сырами, свежая выпечка, аромат которой доносился даже до улицы через вытяжку. На ярких рекламных плакатах улыбалась молодая пара с чашками кофе: «Твоё идеальное утро в цветущей Буче!». Рядом у входа бариста в чистом фартуке настраивал кофемашину, и пара местных айтишников в легких пуховиках уже ждали свой утренний латте, что-то весело обсуждая. Живой, сытый, созидательный покой.

 Григорий свернул вглубь квартала, и перед ним выросло здание его школы №4.
На фоне глянцевого европейского лоска новых кварталов старая советская трехэтажка выглядела слегка убого. Школа, построенная еще в 70-х, отчаянно ждала своей очереди на реновацию по той самой президентской программе «Большого строительства». Штукатурка на торце здания местами пошла трещинами, обнажая серый силикатный кирпич, старый шифер на крыше потемнел от сырости, а крыльцо, хоть и аккуратно подметенное школьным дворником, давно требовало капитального ремонта. На школьном дворе стояли старые железные турники, покрашенные в сине-желтый цвет, — грубоватые, родом из детства самого Григория.

 В этом был весь парадокс: страна стремительно строила новое, европейское будущее, но еще волочила за собой тяжелый, немного убогий хвост советского прошлого в виде старых школ и больниц.

 Григорий подошел к дверям школы. У входа курили двое старшеклассников. Завидев учителя, они торопливо спрятали сигареты.
— Доброе утро, Григорий Петрович! — хором сказали они.
— Доброе, — Григорий строго посмотрел на них, но ругать не стал. Его взгляд скользнул выше, в блеклое февральское небо. На северо-западе, со стороны Чернобыльской зоны, небо затягивало тяжелыми, неестественно свинцовыми тучами.
 
 Старая контузия в ухе ответила глухим, тянущим давлением.
Он еще не знал, что завтра в это же время по этой идеальной дороге, мимо сияющих витрин супермаркета, грохоча гусеницами, пойдут брянские и псковские БМД, а из окон этой слегка убогой советской школы российские снайперы будут вести огонь по мирным прохожим.