44. Прощание

Умер Александр Александрович Блок 7 августа 1921 года, в 10 часов 30 минут утра. 
Писательница Мариэтта Шагинян уже 8 августа  стала хлопотать о гипсе и о формовщике, который бы сделал маску с лица усопшего. В этом непростом (по тем временам) деле ей помогал её «надёжный друг» Борис Шкловский. В Наркомздраве им отказали. «Тогда я назвала их всех хамами, – пишет Шагинян, – а Шкловский ударил по столу и крикнул: «Сволочь!». Они всё же добились своего – выцарапали у «хамов» гипс и нашли формовщика.

Мариэтте Шагинян, которая была внучкой священника, попросила у Любовь Дмитриевны разрешения прочесть над усопшим Евангелие (внучка священника помнила, что над дедушкой читали Евангелие), однако поначалу получила отказ. Алянский вернулся и сказал: «Она не хочет. Она говорит, что знает его настроение в последние дни, и думает, что ему это было бы неприятно».    

После того как им удалось снять маску с лица усопшего, она опять обратилась к жене Блока с той же просьбой. «Когда я постучала, вся перепачканная в гипсе, – продолжает Мариэтта Сергеевна, – Л.Д. сама открыла мне дверь. Она была на этот раз сердечная и взволнованная». Любовь Дмитриевна сама предложила почитать над умершим мужем, но поправила чтицу, сказав, что над мирянином читается не Евангелие, а Псалтырь: «Уж раз мы хотим соблюсти Закон, надо соблюдать как следует».

Мариэтта Сергеевна читала с 11-ти вечера до 8-ми утра – «без передышки». А через несколько дней записала своё, сокровенное, о смерти Александра Блока – «старой орфографией», «без тени притязательности на художественность, под впечатлением пережитого». Спустя много лет маленькая седовласая старушка, уже почти ослепшая и оглохшая, открыла свою заветную шкатулку, о которой «знали лишь очень немногие», чтобы переписать из «тетради в глянцевом чёрном переплёте» рассказ о «единственной встрече с Блоком… после его смерти» – чтобы узнали многие!

Вот несколько строк о той памятной, глубоко таинственной ночи: «Люб. Дмитр. вынесла мне круглый столик и поставила его у ног покойного. Постелила на нём тонкую белую салфетку, дала мне большую Библию в коричневом переплёте, сказала: «Я зажгу вам нашу венчальную свечу, а когда догорит, возьмите другую». Она принесла мне высокую толстую свечу из белого чистого воска в хрустальной подставке, зажгла и поставила передо мной, а потом перекрестила меня и ушла. Я начала шёпотом читать Псалтырь. Дверь открылась, тихо вошла Люб. Дмитр. в ночном капоте, стала около меня на коленях, помолилась и ушла совсем тихо, оставив дверь в свою спальню открытой.
Я стала шёпотом читать Псалтырь, сначала плача, потом понемногу почувствовав торжественную, почти непереносимую благодатную силу и радость, и слёзы высохли за все эти дни безысходного, выедающего глаза плача»

Тогда по Александру Блоку плакали десятки, а может быть, сотни и тысячи почитателей его гения.  «Реву…», – запишет  в дневнике 11 августа Корней Чуковский, узнавший от художника Добужинского о смерти Блока. 12 августа он продолжит запись –  о своём возвращении из Порхова в Петроград: «НИКОГДА В ЖИЗНИ (пропись Чуковского) мне не было так грустно…». И горько пояснит: «грустно до самоубийства»...  «Когда я выехал в поле, – пишет он, – я не плакал о Блоке, но просто – всё вокруг плакало о нём».

Долго оставалась безутешной и Надежда Павлович. Когда-то Блок предложил ей, тогда ещё соратнице Н.К. Крупской по Наркомпросу и секретарю Президиума Всероссийского Союза поэтов, прочесть «Летопись Серафимо-Дивеевской обители», составленную архимандритом Серафимом Чичаговым. Блок подарил ей первый том «Добротолюбия», который он прочёл с карандашом в руке. И, конечно же, она не могла не обратить особого внимания на подчёркнутое: «Какая выгода приобретать то, чего не возьмём с собою»; «Знайте, что дух ничем не погашается, как суетными беседами»; «По причине страстей мы не можем уже познать красоту и требования нашей духовной природы». Она засвидетельствовала в стихах и такой "церковный" подарок Блока:

И не перстень на палец, а крестик,
Улыбаясь, ты мне подарил...

Надежда Александровна, будучи духовной дочерью оптинского старца Нектария,   рассказала ему о своём горе – смерти Александра Блока. После рассказа Надежды старец «написал на куске картона»:  «Об упокоении раба Божия Александра» – и положил при ней на угольник с иконами. Через неделю-полторы он неожиданно сказал: «Напиши матери Александра, чтобы она была благонадёжна: Александр – в раю».
Легко представить, сколь утешена была Павлович – ведь она  не просила узнавать о загробной участи Блока! Но, услышав «святую правду», Надежда Александровна ликовала, как ликуют в праздник Светлого Христова Воскресения. И нетрудно догадаться, о ком идёт речь в её стихотворении «Пасха», которое начинается с таких строк:
Ушедший друг с разбойником в раю,
Я к ним иду тропой небесной сада…

Хоронили поэта 10 августа. От Офицерской до Смоленского  кладбища несли его в открытом гробу.  В храме Воскресения Христова была отслужена заупокойная обедня. На клиросе пел хор бывшего Мариинского театра. После прощания с покойным белый глазетовый гроб опустили в могилу под старым клёном и поставили большой белый крест.
Анна Андреевна Ахматова написала стихотворение о захоронении раба Божия Александра – в праздничный день  Смоленской иконы Божией Матери, именуемой «Одигитрия» (Путеводительница):

Памяти А. Блока

А Смоленская нынче именинница,
Синий ладан над травою стелется,
И струится пенье панихидное,
Не печальное нынче, а светлое.
И приводят румяные вдовушки
На кладбище мальчиков и девочек
Поглядеть на могилы отцовские,
А кладбище – роща соловьиная,
От сиянья солнечного замерло.
Принесли мы Смоленской Заступнице,
Принесли Пресвятой Богородице
На руках во гробе серебряном
Наше солнце, в муке угасшее, –
Александра, лебедя чистого.

***
Вскоре после смерти Александра Александровича Павлович пришла к нему на могилу и встретилась там с Александрой Андреевной. Было еще очень много слегка увядших венков, были и искусственные венки, были пышные свежие цветы: их приносили почти каждый день. Павлович с грустью посмотрела на все это и сказала: "А ему хотелось самой простой могилы. Посеять бы здесь клевер!"
О том, что он желал только простой могилы и чтобы на нее не клали никакого камня, а только поставили бы крест, Блок говорил и Павлович осенью 1920 года.
А когда убрали нарядные венки, могила на Смоленском и стала такой "простой могилой", с высоким белым крестом и древней медной иконкой на нем.

Однако через 23 года по распоряжению властей останки Блока перехоронили на Волковском кладбище. Причем прах Блока поместили в чужой склеп, выкинув из него косточки прежних жильцов. После на могиле водрузили мраморную стелу без креста. Словом, «сделали всё, как пишет Н.А. Павлович, что Блок не любил, чего не хотел».

Прошло с тех пор более ста лет. "Года проходят мимо", но Блок остается с нами, со своей Родиной, с Россией.
Он говорил Павлович в одну из очень мрачных своих минут осенью 1920 года, когда речь зашла о Мережковских и других эмигрантах: "Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, с травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы России. Только здесь и жить и умереть".