И один забытый неудачник

(см. предыдущую заметку «Два позабытых безобразника»)
Не осталось даже его фото. Первый раз в наше время его книга вышла через 110 лет после смерти. Она нашлась среди дедушкиных книг и показалась примечательной дарственной надписью: «Уважаемому Владимиру Николаевичу! В день Вашего шестидесятишестилетия от Василия Степановича. 6 марта 1968 г.». Книга издана в 1967 году. Цена 76 копеек. Обратите внимание, что в то время не стыдно было подарить книгу (!) другу, возможно, однополчанину. А дедушка купил ее, видно, у букинистов в июне 1987 года, уже за 1 руб. 50 коп. (по штампику). Спасибо, что сохранил.
  Бутков Яков Петрович -- писатель сороковых годов, из самоучек, мещанин. Пешком и на попутных добрался из Саратовской губернии в Петербург, обраил на себя внимание А.Краевского, издателя «Отечественных Записок». Ему предстояло идти в рекруты, но Краевский выкупил для него рекрутскую квитанцию за 570 руб. Деньги немалые, их Бутков и отрабатывал для издателя, сам будучи человеком робким и забитым. Был благодарен за помощь и радовался каждой копейке. Но не злобствовал, как многие неудачники. Жил он в крайней бедности, обстоятельства его жизни почти не известны.
Но когда читаешь его книги – так ясно становится, что писал он о себе, почти все о себе!
Петербург Буткова – это город «верхних этажей», бедных трактиров, невзрачных контор и канцелярий, мелких чиновников, живущих от жалованья к жалованию. Предел мечтаний их – найти на улице бумажник, или выиграть в лотерею, или внезапно получить наследство.
***
Интересно, как Я.Бутков описал схему благотворительной акции. Перенеся в современные реалии, ее вполне можно использовать, – да наверняка используют! Благотворительное – читай, бесплатное! – всегда имеет хорошую и плохую стороны.
Герой рассказа, некто Пичугин, посылает редактору журнала 100 рублей с письмом, в котором просит оказать по своему усмотрению помощь нуждающимся семьям! В скором времени газета публикует трогательную благодарность двадцати пяти семей супругам Пичугиным.
Некогда героем было сочинена «Ода…», даже напечатана своими средствами, но никто ее не покупал. Сейчас эта «Одна…» была разослана с письмом самым известным обеспеченным людям. В письме предлагалось весьма почтительно приобрести это сочинение с тем, что деньги передадут на благотворительность. Но разослана книжка была не почтой, нанят извозчик, и на нем грамотная и ловкая кухарка развезла послания с приложением по адресам. Она привезла много денег.
Но это было не все.
Редактору снова были отосланы 100 рублей (уже из вырученных сумм), с просьбой посодействовать супругам Пичугиным в организации концерта, средства от которого снова пойдут на благотворительность! Поскольку имена супрегов уже были на слуху, удалось выгодно реализовать благотворительные билеты. Зал с освещением тоже был предоствлен бесплатно. Выступали в концерте сами супруги, с Божьей помощью поиграв-попилив на скрипке и попев… После этого супруги зажили вполне припеваючи («Порядочный человек»).
Каково?
***
Вернемся к Якову Буткову. Несмотря на замкнутость, нелюдимость, – он был наблюдателен и прозорлив. Мелкие мошенничнства, так называемые житейские хитрости не были для него секретом. Похоже, он и сам, как его герой Горюн, в голодные недели ходил на кладбище, примыкал к богатым похоронам и проникал на поминальный обед, а обед бывал, по его выражению, «гастрономическим»!
Получив небольшую денежку, не мог удержаться от посещения кондитерской, имея слабость к ликерам и сладким пирожкам. К слову, в то время так назывались пирожные. Сладкое любил, как многие недоедающие в детстве люди.
«Ликеры, — думал он, — те же пустяки, что и пирожки. Я хорошо знаю, что такое ликеры и что пирожки. Конечно, ликеры бывают разные: есть сладкие, есть горькие… а бывают и такие ликеры, о которых нельзя сказать определительно, какой они вкус имеют… превосходные, да и только! Ну, и пирожки есть всякие, особливо миндальные… сливки и миндаль… Боже мой! каких, подумаешь, пирожков нет в Петербурге!..» («Первое число»).
В остальное время, проев половину денег, питался хлебом и печенкой в мелочной лавочке…  И полагал, что «обед, начинающийся горячим супом и оканчивающийся холодным киселем со сливками, есть совершеннейшее и недостижимейшее из наслаждений — сок блаженства!» («Порядочный человек»).
Интересны у него некоторые бытоые мелочи. Например, многие уверяют, что «Адамовы слезы» —это просто водка, ссылаясь при этом на Марлинского. Однако у Я.Буткова:
«— Вы меня извините, если я спрошу у вас, что это вы кушать изволите: карамбамбулевую, или сорокалиственную, или же…
— Это «Адамовы слезы»!
— Так-с! «Адамовы слезы» видны по цвету… Очень приятный цвет для глаз, не то чтобы зеленый, и нельзя сказать, чтобы мундирный; а о вкусе и говорить нечего! Весьма усладительно, хотя, с одной стороны, и горько!.. («Битка»).
Раз видно по цвету – явно не чистая водка. И не настойка на мандрагоре, которая все же довольно ядовита. Выяснилось, что «Адамовы слёзы» настояны на… обыкновенной сныти. Выросла она там, где Адам будто бы плакал об изгнании из рая и о грехах…Некоторые лечебные свойства имеет.
В рассказе этом некий знаток подходит к обедающим, пытаясь угадать, что именно они пьют: крамбамбулевую, березовку или что другое. Иногда знатоку, ловко завязавщему разговор, предлагают выпить и закусить, на что он благосклонно соглашается… Вот и сыт.
А каков у Я.Буткова «угловой жилец», то есть занимающий только угол комнаты за ширмочкой, у которого любимая вещь – самовар! В остальном он человек с достатком, а даже чай покупает «оптом, по четверти фунта» («Темный человек»).
Наверно, и самому Я.Буткову доводилось терять деньги – вернее, его обкрадывали. Это часто случается с бедняками, не  имеющими опыта их сохранения.
Вот нашлось его фото на обложке книги, но без уверенности, что это он…
***
Белинский о Я.Буткове: «…в авторе видны ум, наблюдательность и, местами, остроумие и много комизма…. сердце, умеющее сострадать ближнему, кто бы и каков бы ни был этот ближний, лишь бы только был несчастен».
Долг он не отработал, заболел и умер в больнице  едва ли в тридцать шесть лет, всеми забытый.
Ф. М. Достоевский, относясь с симпатией, изобразил Буткова в образе Васи Шумкова в повести «Слабое сердце», в «Двойнике» (Голядкин), «Дядюшкином сне» и романе «Униженные и оскорблённые». Он писал из Сибири брату: «Друг мой, как мне жаль бедного Буткова! И так умереть! Да что же вы-то глядели, что дали ему умереть в больнице! Как это грустно!». Вот так и глядели.
А талант был…
Яков Петрович Бутков (1820 или 1821—1856 г.г.) — русский писатель.
Как кто, а я люблю читать книги в старой орфографии.
Фрагмент: «Григорій Васильевичъ проснулся благополучно, въ добромъ здоровь;, часовъ въ восемь утра. Проснувшись, онъ осторожно выглянулъ изъ-подъ од;яла, прислушался къ разговору, веденному въ соседн;й комнат;, ничего не разслышалъ, но догадался, что говорятъ-то все на его счетъ, и снова закутался въ од;яло, чтобъ поспать часика два-три, покам;стъ перем;нятся кое-какія обстоятельства...
 Ему, Григорію Васильевичу, было въ эту минуту л;тъ двадцать-пять, и по этой причин; онъ считалъ себя въ прав; думать, что можно и переспать кое-какія обстоятельства. Однако, противъ желанія и ожиданія, онъ не могъ ни уснуть, ни вздремнуть снова. Чист;йшая существенность, притомъ существенность такая, которую называютъ поэты грустною существенностью, а люди обыкновенные грязною существенностью, отгоняла отъ него всякія грёзы, даже какъ-будто окачивала его холодною водою. Уб;дившись въ совершенной невозможности переспать изв;стный ему обстоятельства, Григорій Васильевичъ подумалъ, что "впрочемъ" онъ предчувствовалъ это вчера и даже третьяго дня, и что все это д;ло вздорное, грошовое, о которомъ и думать-то не стоить. Подумавъ такимъ образомъ, онъ снова выглявулъ изъ-подъ од;яла и н;сколько успокоился на томъ основаніи, что н;которые людишки -- весьма-обыкновенные, пошлые людишки.
(…) Григорій Васильевичъ только-что, хот;лъ усм;хнуться, какъ вдругъ пахнуло на него такимъ холодомъ, что, вм;сто презрительной улыбки, на лице его образовалась жалостная, бол;зненная гримаса. Тутъ уже онъ понялъ, что ему д;йствительно страшно, даже догадался, почему именно ему такъ страшно, и, догадавшись, поднялся тихонько съ своего ложа, сталъ од;ваться и почувствовалъ, что ему хот;лось бы позвонить, чтобъ принесли кофе. Почувствовавъ это, онъ вспомнилъ изреченіе одного философэ, кажется, самого Конфуція, что жить -- значитъ терп;ть, и не позвонилъ; всл;дъ за т;мъ вспомнилъ другое древнее изреченіе другаго философа, кажется самого Эпикура, что жить значитъ -- наслаждаться, и сталъ звонить; позвонивъ, онъ опять вспомнилъ третье, только уже не древнее, а нов;йшее, даже вчерашнее изр;ченіе, и не философа какого-нибудь, а просто своей хозяйки, что "ужь какъ ему угодно", изреченіе, которое по-гречески, по-китайски и по-петербургски им;етъ такой смыслъ: жить -- значить платить! Вспомнивъ это изр;ченіе, онъ почувствовалъ холодъ въ душ;, уронилъ колокольчикъ, спрятался подъ од;яло и въ то же мгновеніе съ ужасомъ услышалъ, что дверь въ его комнату отворилась и кто-то прив;тствовалъ его весьма-учтивымъ кашлемъ» («Кредиторы, любовь и заглавия», и название весьма примечательное!).