Туман

               

               

«Далеко куда-то, в счастливую страну, направлялись все те, что порою проезжали и проходили мимо»

Бунин («При дороге»)

               


   Устин вышел из-за длинного липкого прилавка, сколоченного на манер городских кабацких стоек, и сказал сыну, кидавшему в плиту поленья:
- Пойду я. Что-то меня в сон потянуло. Вроде и не делал ничего, а рот от зёва не закрывается. Видать, оттепель сказывается. Сами теперь смотрите. Ты торгуй, Валентина пущай готовит и разносит. В долг никому не отпускай. И смотри, не шибко пали – дров хочь и много, а счету оне тоже требуют. С Богом.
Последний раз пристально осмотрев низкий закопченный зал, в котором в одном углу сидели с водкой ямщики, а возле входа грелись чаем два бродяжных монаха, Устин исчез за занавеской.
За нею была низкая дверца, и начинался коридор, показавшийся Устину погребом – черно и холодно. И гулко: промерзшие доски неприятно усиливали звук шагов, превращая их в деревянные удары, какими раньше ночные сторожа отгоняли нечисть.
В коридоре находились кладовые и комнатка Устина. В самом его конце, направо.
Войдя к себе, Устин наперво задвинул засов. Затем, еще не зажигая лампы, скинул пиджак и привычным, безошибочным движением повесил его на вбитый в косяк гвоздь. И снова широко и слезно зевнул.
- Ах ты ж…
В каморке, беспорядочно устланной половиками, было тепло: одна из стен ее, та, куда упиралось изголовье кровати, являлась частью поставленной в жилой избе печи -оштукатуренным еще отцом Устина «щитом». Серым, почти черный от многолетней грязи, но без единой трещины.
Когда глаза Устина окончательно привыкли к мраку, проступило вырубленное вровень с кроватью окошко. Небольшое, из-за второй рамы почти-что отдушина. Взявши с табурета керосинку, Устин зажег свет. Комнатка раздвинулась, и угол ее мягко заблестел золоченым окладом иконы. Устин перекрестился и снова зевнул.
- Да что же это за напасть?
Раздеваться полностью и забираться под одеяло было лень. Идти за тулупом тоже.
- Чай, не замерзну, - сказал Устин, уже не замечавшей своей недавней привычки разговаривать с собою вслух, когда приходилось оставаться в одиночестве.
Он поскреб шею под бородой, задул фитиль, поставил лампу на тумбочку, скинул боты и с удовольствием завалился на кровать. Тюфяк под ним захрустел и прогнулся, коснувшись сундука. Сундук старинный, неподъемный, с коваными углами и петлей, куда вдет причудливый, похожий на грушу замок. В сундуке Устин хранил семейные бумаги, патронные капсюли, свидетельство на право торговли спиртным и хозяйственные расчеты, разобраться в которых кроме него никто бы не смог.  Еще в сундуке лежали деньги – завернутые в платок николаевские золотые, бережно Устином накапливаемые. Так думали все. Но это был нарочитый обман, поскольку золотишко и оставшиеся после жены украшения Устин прятал в другом месте. Но чтобы казалось, что деньги  именно в сундуке, имелся топор «от лихих людей», лежащий на подоконнике – только протяни руку. Но «лихие люди», если таковые еще оставались, на сокровища Устина зариться остерегались, потому как зятем его был становой пристав, не погнушавшийся взять себе в жены крестьянскую девку. И было отчего – Прасковья, дочь Устина уродилась на диво красивой и смышленой.
Подушка была влажной. Но сырость наволочки не мешала, напротив, голове стало легче - как будто Устин целый день ходил в шапке, а теперь ее снял.
Устин закрыл глаза и начал засыпать. Но засыпать не получалось. Как только его начинала охватывать дрема, отчего Устину казалось, что он куда-то плывет или бесшумной птицей летит, сверху раздавался звук. Неожиданный и резкий, прямо над ним. Устин вздрагивал и пытался понять, что там такое.
Наверху находились «номера» для благородных: чиновников, едущих по поручению, офицеров, монастырского духовенства и дворян, не брезговавших останавливаться на его постоялом дворе. Сейчас в номерах никого не было.
Потом он понял – это мыши! Мыши, привлеченные сладким винным запахом и гоняющие пустую бутылку. Устин даже представил: их подвижные носы, норовящие втиснуться в горлышко, и бутылка, от толчков катающаяся по крашеному полу.
- Встать ли? А ну их.
Разгадка принесла Устину покой.  Теперь звуки не раздражали и как бы даже стали тише. Но спать не получалось. Хотя Устин продолжал зевать и чувствовать сонливость. После он понял и это – почему никак ему сон не поймать. Не понял, а почувствовал, или только что заметил – голова, болит голова. Как ни повернись, какой щекой не вминайся в подушку.
Вот тогда пришлось Устину встать. И чиркнуть спичкой, зажигая лампу. Вспышка пламени резанула по глазам.
- Теперь ужо точно сна не видать. Вернуться? Нет уж, пущай сами хлопочут.
Устин вышел из комнаты и направился (как был, в шерстяных носках) кладовую, где хранились постное масло, соль и в том числе уксус. Так его научил фельдшер – при головной боли делать повязку с уксусом. В кладовке, достав из штанов заменявшую платок тряпку, Устин смочил ее уксусом и обвязал голову.
- Прям, как раненый. Или жид на молебствии, прости Господи.
Вернувшись к себе, Устин заперся и снова лег. И понял, что заснуть уже не сможет ни в какую. Тогда он стал думать:
- Вот как нынче отпустило, совсем весна. А до Пасхи еще… Потом обратно скует, а снега-то нету. Тут-то по озими и ударит. И лошадки падать будут на тракте. Вот ежели бы весна и взаправду. Теплые дни, солнце, гуси возвращаются, земелька млеет. И все опять по новому кругу.
Устин вспомнил, как сегодня утром он вышел на дорогу – под ногами сплошная вода и грязь. Впору не на санях, а на телеге. Да еще бы и с фонарем – кругом ни зги, только серая пелена во все стороны. Будто небо на землю упало. Где-капает, где-то журчит. Вытянешь руку – пальцев не видно. И запах… Какой запах! Вдохнешь, и выдыхать не хочется. Все в нем, этом запахе – земля, небо, молодая жизнь, ее сила. Долго он тогда стоял…
Устин вздохнул, повернулся лицом к окну и стал смотреть. И очень скоро увидел туман. Его подступившую к стеклам белесость, кажущуюся мягкой и осторожной. Даже теплой. Такой теплой, что хочется ею окутаться. Сбросить с себя пропахшее кухней и потом белье и омыться этим парным туманом. Омолодиться, став, как прежде выносливым, сильным и красивым. Дочка пошла в него. Силой и красотой. А потом, помолодев? Все сызнова? Как Бог даст, можно и сызнова. Но только ужо не торговать! А уйти, бродить вольным бобылем по тем дорогам и краям, откудова к нему народ приезжает. Заехали, переночевали, харчей вкусили, выпили и дальше. А он остался.  А там, в тех далеких краях… Нет там горя. И обмана нету. И зависти. И страха никакого нету! Чистые там земли.
Туман, густой и мягкий пробрался к Устину в коморку.
- Это через щели. Надо будет завтра при свете законопатить. Иль не надо? Какой густой. И тихий до звона. А под ногами мягко. И не страшно идти.
- Устин… Устин! – позвал его кто-то оттуда.
«Вроде, близко, и, кажись, далеко. Голос ласковый, добрый…»
- Устин!
«Женщина.  Нешто, жена?»
- Зачем тебе жена, Устинушка? Не нажился ты разве с нею? Иди, узнаешь, кто.  Не бойся. На голос иди. Ау! Ждем тебя, ау!
«Да это же мать!»
- Опять не угадал! Но и ее увидишь.  Устин! Ау! Ты где? Иди, иди!
«Василиса! Она! Господи, да как же?!»
- Нет, Устин! И не она. Иди и узнаешь. Ау-у!
Устину жарко - туман так густ и вязок, что не дает бежать. Не дает идти, шагу сделать. Вздохнуть не дает.
- Устин… Еще чуть-чуть. Самую малость, Устин! Ты же хотел… Счастья, чистоты и свободы. Ау, Устин!
Устин видит фигуру.  И…
                ***
Хоронили Устина через четыре дня. Морозным и люто-ветреным снежным днем. Оттого   без панихиды и пения на могиле. Только закопать, помянуть и воткнуть крест.
Были деревенские, дворовые работники и самая близкая его родня: дочь, зять, старший внук, сын и невестка. Злые и замерзшие. Без слез и горя на посиневших от метели лицах. Предварительно раскрошившие в щепу дверь Устиновой комнатки и стократно перерывшие взломанный сундук. Но ничего, старый леший, найдем! Обязательно найдем!



01.22