Хроника истории

P.S. Хамская рекламная вставка модератора прозы.ру о наркотиках (18+) никакого отношения ни к автору, ни к его произведениям отношения не имеет.

ЗА ЧРЕЗМЕРНОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ МОДЕРАТОРОМ СЛИШКОМ ЗЕЛЕНОГО ЧАЯ АВТОР ОТВЕТСТВЕННОСТИ НЕ НЕСЕТ!



СТЕНОГРАММЫ.

ХРОНИКА #1. Съезд у заставы, или Как Ильич партийный общак варил.

Заседание Центрального Комитета затянулось далеко за полночь. В Смольном было сыро, пар шёл изо рта, а партийцы зябко кутались в шинели. На каменных ступенях, прямо у костра, сидел сам Владимир Ильич. Костюм-тройка на нём сидел как влитой, но кепка была лихо сдвинута на затылок — чисто по-авторитетному.

В руках вождь держал главную святыню революции — закопчённую алюминиевую кружку объёмом со среднее ведро. В ней бурлила чернейшая, как ночь над каторгой, субстанция. Запах столетнего грузинского чая, вываренного до состояния жидкого асфальта, разносился по всему коридору.

— Ну что, товалищи, — картавя, но с железной наглостью в голосе произнёс Ильич, обводя взглядом собравшихся солдат и матросов. — Пора подвести, так сказать, теологическую базу под наш революционный централизм.

Помните нашу главную татуировку? Расшифровываю для молодых партийцев, кто ещё на этапах не бывал: Л.Е.Н.И.Н. — Люби Едва Начнется Измена Ночью! А кто изменит общаку — тому, батенька, политическая смерть через высшую меру социальной защиты!

Солдаты ничего не поняли, но, на всякий случай притихли, уважительно переминаясь с ноги на ногу. Феликс Эдмундович в углу понимающе кивнул и занёс карандашом в блокнот: «Измена ночью — расстрел утром».

— А теперь, — Ленин бережно прижал кружку обеими руками к груди, — перейдём к высшему акту пролетарской солидарности. К ритуалу единения, покоя и истинного партийного братства. Чифирь, товалищи — это вам не буржуазный кофеёк. Это, батенька, кровь революции!

Ильич сделал один глубокий, профессиональный глоток, от которого у обычного меньшевика сразу отказали бы почки, и зажмурился от политического блаженства.

Рядом зашевелился Лев Давидович Троцкий, плотоядно поглядывая на кружку и незаметно протягивая к ней руку в кожаной перчатке.

— Э-э-э, батенька, руку-то убелите! — мгновенно среагировал Ленин, ещё крепче перехватив алюминиевое ушко обеими ладонями. Со стороны казалось, что вождь просто нежно греет пальцы на октябрьском холодке. Но матросы знали правду: Ильич держал посуду мёртвой хваткой исключительно для того, чтобы товарищи по партии не отжали законное пойло до того, как оно сделает полный круг по хате. Диктатура пролетариата — вещь суровая, тут клювом щёлкать нельзя даже на съезде КПСС.

— Чифирить, товалищи, нужно строго по регламенту! — наставительно поднял указательный палец Ленин. — Сначала наёмники, латышские красные стрелки, потом — кронштадтские матросы, как самый надёжный авангард, а потом — прочая пехота. А Коба?.. Коба пусть вообще всухомятку свой сухарь грызёт в углу, он вчера на шухере у Зимнего заснул.

Ильич нехотя передал кружку по кругу. По хате... то есть. По залу заседаний пронеслось благовейное молчание. Это был момент истинной святыни. Каждый, кто делал два ритуальных глотка, понимал: мы здесь все в законе, все одной нитью связаны, все под одной статьёй ходим — «Переворот в особо крупных размерах, совершённый группой лиц по предварительному сговору».

— Вот это я понимаю — консолидация сил, — довольно крякнул усатый матрос, вытирая губы рукавом шинели. — За такой общак и Зимний брать не грех!

— Правильной дорогой идёте, товалищи! — улыбнулся Ленин, хитро прищурившись и прикидывая в уме, сколько пачек «индийского со слоном» осталось в партийных закромах Швейцарии. — Революция, о необходимости которой так долго говорили большевики — заварилась! Главное теперь — вовремя слить воду. Пардон, заварку.

 
ХРОНИКА #2. Метафизика сахарного кубика, или Великий Шмон в сумерках разума.

Заседание Малого Совнаркома катилось в тартарары, волоча за собой хвост мировой буржуазии. Смольный не просто остывал — он кристаллизовался в вечности. По коридорам, чеканя шаг, гулял сквозняк исторического детерминизма, шевеля на полу обрывки "Декрета о Земле и Мире" и чьи-то, как минимум, со времен Революции 1905 года нестираные портянки.

В самом тёмном тупике Главной Хаты страны, у батареи, которая не грела со времён Ивана Калиты, сидел Железный Феликс. На нём была шинель, сшитая из чистой, беспримесной тоски, а в глазах застыл немой укор всему человечеству. Дзержинский проводил инвентаризацию бытия. Перед ним на колченогом табурете лежал конфискованный предмет — колотый кусок сахара-рафинада. Один-единственный. Но в нём, как в капле грязной воды, отражался весь крах мировой финансовой системы.

— Это не сахар, Владимир Ильич, — глухо, как из могилы, произнёс Феликс Эдмундович, не оборачиваясь. — Это кристаллизованный контрреволюционный саботаж. Символ белой гвардии. Он сладкий, а значит — уводит пролетариат от горькой правды классовой борьбы. Я чувствую его вибрации. Он... сладким сиропом братву разлагает. Сволочь.

Окуда-то из глубины Смольного тихо звучала Соната Людвига ван Бетховена для фортепиано № 23 фа минор, соч. 57. Ничего не знаю лучше «Аппассионаты», готов как  стрельбу из пулемета слушать ее каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка, - слушая классика обратился за поддержкой Ленин к Дзержинскому, сидевшему рядом на перевёрнутом ящике из-под патронов пулемета «Максим». - Эта музыка слишком сильно действует на нервы, заставляя «милые глупости говорить и гладить по головкам» людей в то время, когда нужно «бить безжалостно».

Не «Ноктюрн» Фредерика Шопена, конечно, но тоже ничего, слушать под звуки пулемета можно, - поддержал не Ленина, а земляка Феликс Эдмундович. Ленин подчеркнуто медленно отвёл от губ заветную алюминиевую кружку с чифирем. Глаза его, не то от слов «железного Феликса», не то от «нечеловеческой музыки» сузившиеся до двух суб-атомных щелей,  излучали невероятную, зловеще-пугающую глубину пролетарского безумия. Феликс Эдмундович отчетливо почуял недоброе - жди в ответ от Ильича гранату.

— Полноте, Феликс Эдмундович, — вкрадчиво, с утробно-угрожающими обертонами прошептал Ильич, покачивая кружку обеими руками (Троцкий обоих караулил за колонной, так что хватка была мёртвой). — Вы и в деле пролетарской революции мыслите категориями вульгарного польского эстетического материализма. Сахалок — это же идеальный субъект для диалектического отрицания! Смотлите шиле. Мы бросаем его в наш кипящий, чёрный, как пролетарская ярость, чифирь. И что происходит? Он растворяется! Он перестаёт существовать как класс! Это же чистая экзекуция буржуазии на молекулярном уровне, батенька! Аннигиляция частной собственности в отдельно взятом стакане!

Из-за колонны, нервно поправляя пенсне, высунулся Лев Давидович Троцкий. От него пахло дорогой кожаной курткой и перманентной мировой революцией.

— Владимир Ильич! Ваша мелкобуржуазная тяга к подслащиванию тюремного бытия погубит авангард! — воскликнул он, патетически взмахнув рукой, словно стоял на броневике, хотя стоял на куче битого кирпича. — Настоящий революционер должен пить чифирь голым! В смысле — без сахара! Сахар — это опиум для рецепторов! Если мы растворим его, мы признаем право капитала на слияние с пролетарской заваркой! Это же оппортунизм! Чистейший центризм! Я требую передать этот заветный кусок мне на хранение! Лично!

— Ишь, раскатал губу, Иудушка, — раздался из угла глухой, прокуренный голос.
Из сизого облака махорочного дыма материализовался Иосиф Виссарионович. На нём был засаленный френч, а в зубах — трубка, забитая сухими листьями герани (настоящий табак кончился ещё во время штурма почтамта). Сталин медленно подошёл к табурету, хищно посмотрел на кусок сахара, потом на Дзержинского, потом на Троцкого.

— Товарищ Троцкий слишком много говорит, — тихо, с тяжёлым кавказским акцентом произнёс Коба, лениво почёсывая ухо стволом нагана. — Кто много говорит, у того чифирь быстро стынет. А холодный чифирь — это, как говорят у нас в Баку, шаг к сотрудничеству с администрацией. Товарищ Дзержинский, надеюсь, у вас есть подозрения, что сахар работает на английскую разведку?

— Да, конечно. Он слишком белый, Иосиф, — фанатично прошептал Феликс, не сводя глаз с рафинада. — И у него шесть граней. Шесть! Это явный масонский след и заговор Коминтерна против нашей хаты.

— Плевать на Коминтерн, — отрезал Ленин, резко вскакивая с ящика из под немецкой тушенки и прижимая кружку к груди так, словно это был младенец. — Товалищи! Мы теряем темп! Суть не в гранях, суть в распределении! Слышите? Вектор исторического процесса требует, чтобы этот последний кусок пошёл на общее благо. То есть — мне. Как главному смотрителю за общаком. Чисто для поддержания умственной активности в процессе написания тезисов о полной экспроприации кондитерских фабрик.

— А делиться по-братски? — буркнул усатый матрос Железняк, до этого дремавший у двери в обнимку с пулемётной лентой. — Нас тут сорок человек в коридоре. Мы пришли караул уставший разгонять, а вы тут кусок буржуйского сахара поделить не можете. Не по понятиям, Ильич.

Ленин посмотрел на матроса с искренней, глубокой жалостью, какую испытывают профессора психиатрии к пациентам, решившим, что они Наполеоны.

— По понятиям, батенька, это когда у кого сила — у того и право первой кружки! — Ленин хитро прищурился и сделал молниеносный шаг вперёд. — А ну-ка, Феликс Эдмундович, организуйте товарищу матросу внеочередной лекционный курс по теории военного коммунизма в подвале. Минут на сорок. Без права переписки.

Дзержинский молча кивнул. Матрос Железняк внезапно понял, что караул действительно устал, причём окончательно и бесповоротно.

Сталин тем временем, воспользовавшись тем, что все отвлеклись на матроса, незаметно протянул сухую руку, смахнул несчастный кусок сахара прямо себе в карман френча и так же тихо ушёл обратно в облако гераниевого дыма. Троцкий за колонной горько заплакал об упущенной мировой революции, а Ленин, заметив пропажу, лишь философски вздохнул, сделал мощный глоток чифиря и подумал: «Ничего, Коба... Запомним и это. Зато кружка всё ещё у меня. Л.Е.Н.И.Н. — Люби Едва Начнется Измена Ночью. Главное — до утра продержаться и не пожалеть потом об этом».

Смольный погружался в пучину истинно марксистского бреда. Время завязалось узлом, пространство пахло дешёвой махрой и дорогой исторической неизбежностью.


ХРОНИКА #3. Брест-Литовск. Экзистенциальный гамбит.

Германская делегация прибыла в Брест-Литовск со своим самоваром и сосисками, но без понимания текущего момента. Немецкие генералы наивно полагали, что подписание мира — это юридический акт. Они не знали, что попали на классический межгалактический шмон.

— Значит так, господа империалисты, — картавил Ленин, стоя на ящике из-под немецких штыков. — Пространство мы вам отдаём до самой Волыни. Землю — забирайте, она всё равно круглая, обратно прилетит по законам диалектики. Но за каждую пачку цейлонского байхового вы нам платите по сходной цене!

В углу, нервно поправляя слепые очки, тёрлась Фанни Каплан. В её ридикюле лежал наган, заряженный пулями, вымоченными в ядовитом отваре столетней заварки. Она должна была исполнить контракт на устранение вождя, оплаченный лично кайзером из своих сбережений.

— Ильич! — прошептала она, подходя ближе. — У меня тут к вам коммерческое предложение от госпожи Каплан. Сходная цена за вашу магическую кружку. Почём опиум для пролетариата?

— Батенька! — Ленин хитро прищурился, не выпуская алюминиевую посуду из рук. — Каплан — это же контрагент мелкобуржуазного хаоса! Передайте Фанни, что общак не продаётся. А наган её… Наган мы экспроприируем в пользу нуждающихся детей Поволжья. Чисто для самообороны от наездов товарища Троцкого.

Фанни Каплан от такой геополитической наглости временно ослепла ещё сильнее и вместо Ленина случайно выстрелила в пролетавший мимо дух капитализма.

ХРОНИКА #4. Лев Давидович и гендерный интернационал.

Тем временем в Петрограде наступило 8 марта. Лев Давидович Троцкий, которого Ленин за глаза (и в глаза) ласково именовал «политической проституткой», решил, что этот праздник — идеальный повод для расширения электоральной базы.

В актовом зале Смольного, украшенном колючей проволокой и кумачом, Троцкий сидел в обнимку с Кларой Цеткин и Розой Люксембург. На Льве Давидовиче были кружевные манжеты поверх кожаной куртки и революционное пенсне.

— Дорогие Розочка и Кларочка! — патетически вещал Троцкий, разливая по фужерам мутную жидкость, подозрительно похожую на перманентный спирт. — Восьмое марта — это не день цветов! Это день солидарности женщин в борьбе за право чифирить наравне с мужчинами! Мы, фракция межрайонцев, требуем немедленного введения женских батальонов имени легендарной Инессы Арманд в святая святых — к нашему партийному самовару!

— Лёвушка, — томно вздохнула Клара Цеткин, поправляя маузер на бедре. — Ты такой оппортунист, но как красиво говоришь о перпендикулярной революции...

— Проститутка ты, Лёва, — сурово отрезала Роза Люксембург, затягиваясь папиросой «Беломорканал». — Но проститутки тоже женщины и имеют права на женский праздник солидарности с целомудренными! Ленин прав, ты тоже имеешь полное право борьбы за идею равноправия в распределении сахара-рафинада, и я готова простить тебе твой меньшевистский уклон. Наливай ещё по маленькой, пока Ильич на лекции.


ХРОНИКА #5. Как Каменев и Зиновьев общак сдавали.

Пока Троцкий 8 МАРТА праздновал, в верхах ЦК зрел заговор. Каменев и Зиновьев, обуянные паническим страхом перед грядущим Октябрём, решили сдать весь партийный общак — три мешка заварки, ящик сухарей и золотые часы буржуя, закопанные под Смольным — Временному правительству.

Ночь была тёмная, метафизическая. Держа в руках тяжёлый брезентовый мешок с ценностями, они крались по Зимнему дворцу.

— Лёва, ты уверен, что Керенский за этой дверью? — шёпотом спрашивал Зиновьев, стуча от страха зубами.

— Точно тебе говорю, Гриша! Там написано «Кабинет министров-капиталистов».
Они пинком ноги открыли дверь, вывалили мешок на пол и закричали:

— Сдаёмся! Вот вам партийная касса! Только не расстреливайте нас, мы мирные зиновьевцы!

Из темноты каморки вышел заспанный дворник Потапыч в брезентовом фартуке и с огромной метлой. Он посмотрел на мешок, потом на трясущихся вождей пролетариата, молча взял мешок, спрятал под лавку и сказал:

— Свободны, милчеловеки. Временное правительство уехало в Гатчину в женском платье, а я теперь тут и министр, и юнкер, и совет народных комиссаров. Заварку оставляю как налог на чистоту. Идите с богом, пока я Дзержинского не позвал.

Каменев и Зиновьев вздохнули с облегчением: «Фух, пронесло… Капитализм повержен!» и пошли писать статью в газету о своей сокрушительной победе над здравым смыслом.


ХРОНИКА #6.  Коба и тонкости кадрового сионизма.

Спустя годы Иосиф Виссарионович Сталин возглавил комиссию по национальному вопросу. В вопросах наций Коба разбирался глубоко, но специфически — в рамках лагерного синтаксиса.

Сидя в кабинете, он читал расстрельные списки, предоставленные Ежовым.

— Так-так... — тихо бормотал Сталин, попыхивая трубкой. — Лев Борисович Каменев… По паспорту он у нас кто? Розенфельд. А товарищ Зиновьев — Радомысльский. Товарищ Ежов, почему в списках путаница? Нам нужен порядок. Национальная политика должна быть чёткой, как выстрел в затылок.

Ежов, заикаясь, попытался объяснить:

— Иосиф Виссарионович, так Каменев — это и есть Розенфельд, это псевдоним!

— Слушай, Ежов, — Сталин ласково посмотрел на наркома, — не надо меня путать. Если он Каменев — значит, он из камня. Если Розенфельд — значит, из роз. Камень нам в фундаменте государства нужен, а розы — это буржуазная роскошь. Расстрелять Каменева! А Розенфельда оставить на второй срок, пусть пока на Колыме национальный вопрос изучает.

Так из-за трудностей перевода и диалектического материализма Каменев пострадал дважды — и как политический деятель, и как лингвистический казус.

ХРОНИКА #7. Мюнхенский синусит, или Наденька и «Народная Воля».

А ведь как хорошо всё начиналось! Мало кто помнит, но в начале 1900-х годов Владимир Ильич и Надежда Константиновна Крупская жили в Мюнхене, где под видом подпольной типографии банально дегустировали баварское пиво в легендарной пивной Hofbrаuhaus (HB).

Они сидели за длинным дубовым столом. Ленин, ещё с волосами, но уже с хитрым прищуром, держал обеими руками огромную литровую кружку масс.

— Какая, батенька, пена! — восторгался Ильич, вытирая усы. — Чистый экстаз прибавочной стоимости! Вот это я понимаю — жидкий капитал, который мы экспроприируем прямо внутрь организма!

— Володенька, — икая от пятой кружки тёмного, произносила Наденька, чьи глаза в этот момент выражали всю глубину русской революционной скорби. — А помнишь, как мы в Шушенском квас пили? Этот твой «Хофброй»... он какой-то... волевой. Прямо как наша старая добрая организация «Народная Воля». Выпьешь литр — и сразу хочется пойти и взорвать какого-нибудь царя. Или хотя бы этого немецкого официанта. Назови его так, Володя! Это пиво НВ — наша «Народная Воля»!

Владимир Ильич хватив пару лишних глотков «Народной Воли», размяк в эмоциях и навернувшейся слезой неожиданно исповедался своей боевой подруге:

— Наденька, как подумаю, сколько памятников мне поставят после смерти — жить не хочется!

— Не горюй, Володенька!  — утешила вождя мирового пролетариата Надежда Константиновна, — Если бы ты узнал, сколько памятников тебе потом снесут, то захотел бы стать Кощеем Бессмертным.

Ленин хитро посмеялся, постучал кружкой по столу и крикнул на весь Мюнхен:

— Официант! Ещё два литра «Народной Воли» для авангарда русской социал-демократии! И солёных огурчиков, батенька, побольше, а то Крупская тут программу партии наизусть задом наперёд читает!